Пылающие крылья. IV Издание («Новые Крылья»)

Девочка с чёрными, рвущими её тело крыльями. С каждым ядовитым убеждением, высказанным вслух взрослой Тэнси, — «никто не придёт», «просить бесполезно» — перья выламывались из плоти, причиняя невыразимую муку. И когда маленькая версия, истекая кровью, прошептала свой последний укор: «Ты даже не пыталась…», она не растаяла. Она умерла. Осталась лежать там, в глубине зеркала, — маленький, изуродованный трупик её собственной наивности. Взрослая Тэнси содрогнулась. В её глотке встал ком ледяного ужаса. Она отшатнулась, спина ударилась о стену. На миг её накрыло волной чисто животного, первобытного страха — не перед смертью, а перед увиденным актом насилия. Она была его свидетелем и… соучастником. Но разум, закалённый годами боли и подозрительности, тут же начал свою работу. Защиту. Отрицание. «Галлюцинация. Срыв. Нервы. Он уехал, ты одна, мозг рисует кошмары. Всё просто», — застучал в висках знакомый, рациональный голос. Она прикрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. А когда открыла — в зеркале была лишь она. Бледная, с тёмными кругами под глазами, но целая. Никакой девочки. Никакой крови. Чистое, холодное стекло. Облегчение было мгновенным и ложным. Она приняла его как доказательство своей правоты: видишь, это был всего лишь сон наяву. Искажение реальности от усталости и страха. Не истина. Она отвернулась от зеркала, стараясь вытереть из памяти картину кровавых, чёрных перьев и мёртвого детского взгляда. Это было слишком. Слишком буквально, слишком жестоко. Её психика отказывалась впускать это, обрабатывать как что-то большее, чем просто образ. Она вернулась в комнату, села на кровать, обхватив себя руками. Да, было страшно. Да, было одиноко до боли. Но вывод, который сделала её израненная душа, был прежним: «Вот что происходит, когда показываешь свою слабость. Даже себе самой. Даже в зеркале. Она умирает. Лучше молчать. Лучше ни о чём не просить. Потому что просьба — это обнажение раны. А на рану… слетаются мухи. Или прорастают чёрные перья». Смерть маленькой Тэнси в зеркале она истолковала наоборот. Не как страшную метафору того, как её убеждения убивают в ней надежду, а как предупреждение: не будь как эта глупая, наивная девочка, которая, казалось, чего-то ждала, на что-то надеялась. Смотри, к чему это привело. К гибели. «Ты даже не пыталась…» — этот шёпот ещё звенел где-то на задворках сознания, но она подавила его. Пытаться — значит рисковать. Рисковать быть отвергнутой, быть осмеянной, быть преданной. Или — что в её системе координат было равноценно — увидеть, как твоя же надежда истекает кровью у тебя на глазах. Нет. Лучше уж та тишина, в которой она была сейчас. Пустая, холодная, но «безопасная». В ней не было места для чудовищных видений. В ней было только знакомое, прогнозируемое одиночество. И её собственный, непоколебимый принцип: справляться самой. Всегда. Она снова взяла телефон. Экран светился в темноте. Чат с Артуром. Тридцать с лишним неотправленных сообщений. Её палец замер над клавиатурой. В горле снова встал ком. Она хотела написать: «Мне страшно. Мне приснилось что-то ужасное». Это была бы… почти просьба. Почти крик в пустоту. Но она снова увидела внутренним взором те чёрные, окровавленные перья. И мёртвую девочку. «Нет», — решительно подумала она. «Не надо. Это путь к боли». Она выключила экран и положила телефон. Сильнее закуталась в одеяло, повернувшись лицом к стене, спиной к пустой половине кровати и ко всему миру. Убеждение устояло. Страх лишь укрепил его, облачившись в жуткую, но, как ей казалось, понятную форму: проявление слабости = смерть. Даже метафорическая. Даже в зеркале. Оставаться сильной. Молчать. Ждать. Ни о чём не просить. Это была её крепость. И она предпочла не видеть, что стоит в этой крепости в одиночестве, а ключ от ворот давно проржавел от неиспользования.