Пылающие крылья. IV Издание («Новые Крылья»)

Прошло сорок семь дней. Сорок семь утра и сорок семь ночей. Десятки неотправленных «добрых утр» и «спокойных ночей», которые теперь казались не мостом, а ритуальными заклинаниями, не работающими против тьмы. И тьма приходила каждую ночь. Ровно, как метроном. Кошмар не менялся в сути, но менялся в геометрии. В первую неделю Тэнси видела сцену будто с высоты птичьего полёта, издалека. Потом — с края поляны. Потом — в десяти шагах. С каждым днем она была ближе. И сон длился дольше. Раньше она просыпалась от первого рыка волка. Теперь она наблюдала, как они долго, минуту за минутой сна, окружают маленькую себя, щелкая зубами, пуская слюни. Она видела, как дрожит детское тело, как смешиваются на земле кровь от прорезающихся крыльев и слезы. На тридцатую ночь она стояла уже в пяти шагах. Так близко, что видела каждый клок грязной шерсти на боках хищников, слышала их прерывистое, горячее дыхание. И видела, как самый крупный волк впивался зубами не просто в плечо, а в основание того чёрного, не до конца раскрывшегося крыла. Видела, как сухожилия натянулись, как кожа побледнела, а потом — раздался звук. Не хруст, а нечто влажное, рвущееся, похожее на расстегивание самой прочной молнии во Вселенной. Крыло, с мясом, перьями и обрывками чего-то белого (кости? нервы?), осталось в пасти волка. А из спины девочки хлынул фонтан алой крови, такой яркой, что он окрасил весь сон в багрянец. Крик, который издала маленькая Тэнси, был настолько пронзительным, что взрослая Тэнси проснулась с этим криком в собственной глотке, держась за спину, где пульсировала фантомная, невыносимая боль. После этой ночи началась паранойя. Она занавесила окна плотными шторами, хотя раньше любила утренний свет. Теперь любой луч казался лучом прожектора, выискивающего её. Она проверяла замки не два, а семь-восемь раз перед сном. Прислушивалась к шагам на лестничной клетке, замирая у двери с кухонным ножом в дрожащей руке. Ей начало казаться, что запах крови и влажной шерсти не выветривается из квартиры. Она мыла полы с хлоркой, но запах был у неё в ноздрях, в голове. Она перестала отвечать на редкие проверочные сообщения от Лианы. Телефон теперь лежал экраном вниз. Мир «Фениксов», мир помощи другим — стал казаться абстрактной сказкой, в которую она больше не верила. Существовала только эта квартира-клетка и поляна в её сознании, куда она возвращалась каждую ночь, как на обязательную экзекуцию. На сорок восьмую ночь она стояла уже в трёх шагах. Видела, как волки доели первое крыло. Видела пустую, зияющую рану на спине девочки, из которой всё ещё сочилась жизнь. Видела, как оставшееся единственное чёрное крыло бессильно бьется по земле, как рыба на берегу. На сорок девятую — она была в двух шагах. Могла разглядеть каждый оскаленный зуб, каждый отблеск безумия в глазах хищников. Видела, как маленькая Тэнси, уже почти без сознания, что-то шептала беззвучными, потрескавшимися губами. Может, «мама». Может, «братик». Может, «помогите». Взрослая Тэнси сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, но не сделала ни шага вперёд. Нельзя вмешиваться в сон. Это же просто сон, — твердил остаток разума. Пятидесятая ночь. В сне она стояла рядом. Буквально в полуметре. Дышала одним воздухом с волками, чувствовала исходящий от их шерсти жар и зловоние. Видела каждую деталь на лице умирающей девочки — синеву под глазами, прожилки в мутных глазах, тончайшие трещинки на губах. Волки, сытые, но неудовлетворённые, обратили внимание на последнее крыло. Два из них, синхронно, впились по обе стороны от его основания. Маленькая Тэнси даже не закричала. Она лишь агонизирующе вздрогнула. И началось. Они не просто рвали. Они выкручивали. Тянули в разные стороны, мотая головами, с рычанием и чавканьем. Звук рвущихся связок был похож на расстроенную виолончель. Хрящи хрустели. Взрослая Тэнси чувствовала всё. Каждый рывок, каждое отделение мышцы от кости отдавалось в её собственной спине невыразимой, запредельной болью. Она не могла пошевелиться, не могла закрыть глаза. Она была прикована к месту наблюдения. Волки сделали последний, решающий рывок. Второе крыло отделилось с куском лопатки и клочьями кожи. Кровь хлынула, как из ведра. Тело маленькой Тэнси обмякло окончательно, последняя искра в глазах погасла. Но на этот раз сон не закончился. Волки, бросив окровавленный трофей, подняли морды. Их жёлтые глаза медленно, синхронно, повернулись. И уставились прямо на взрослую Тэнси. Не на её сонный образ, а как будто увидели её саму, её сущность, наблюдающую из небытия. Один из них, с окровавленной мордой, сделал шаг в её сторону. Потом второй. Они шли к ней. Тэнси проснулась не с криком, а с беззвучным, паническим вдохом, как будто её душили. Сердце билось так, что болела грудная клетка. Фантомная боль в спине была настолько реальной, что она сгребла футболку и нащупала кожу — целую, неповреждённую, но холодную от пота. Она сидела на кровати, вся дрожа, и понимала: граница стёрлась. Кошмар больше не заканчивался на полях. Он преследовал. Волки увидели её. Они шли за ней сюда, в реальность. Она это чувствовала в каждом нервном окончании, в каждом стуке сердца. Паранойя, тихо тлевшая неделями, вспыхнула ярким, всепоглощающим пламенем. Она вскочила, подбежала к двери, снова проверила замки — целы, защёлкнуты. Потом к окну — занавески плотно закрыты. Но этого было мало. Им было мало. Она отодвинула тяжелый книжный шкаф и привалила его к входной двери. Потом взяла стул и уперла его спинкой под ручку балконной двери. Её дыхание было частым, поверхностным. В ушах стоял звон. Она вернулась в спальню, села на пол в углу, спиной к стене, чтобы видеть и дверь, и окно. Обхватила колени руками. Глаза, широко раскрытые, блуждали по темноте, выискивая движения. Они могли прийти. Они уже знали дорогу. Они отрывали крылья там, во сне. Что они оторвут у неё здесь, в этой комнате, когда пройдут сквозь стену сна и явь? Пятьдесят дней. Пятьдесят шагов вглубь ада. И теперь дверь в этот ад была приоткрыта с той стороны. И она сидела, запертая в своей крепости, слушая тиканье часов и затаив дыхание, в ожидании скрежета когтей по дереву двери или стеклу окна. Ждущая, когда её абсолютная, подтверждённая кошмаром уверенность — «никто не придёт» — дополнится последним, физическим аккордом. Теперь она боялась не только тишины. Она боялась любого звука, потому что он мог быть предвестником того, что наконец-то пришли.