Цена Забвения

      Пара Истории прошла в сером тумане. Миша не запомнил ни слова, проклиная себя за поспешное согласие. В голове крутилась только предстоящая встреча. С трудом спровадив Алису в парк (пришлось соврать про бланки в деканате), он двинулся к залу один.       Коридор напоминал растревоженный улей. Студенты неслись потоком, создавая броуновский хаос. Миша двигался сквозь них, словно обломок скалы в бурном потоке — медленно, тяжело налегая на трость. Течение обтекало его с недовольным гулом, но сдвинуть не могло. Он чувствовал каждый взгляд. Глаза встречных не задерживались на лице — они неизменно падали вниз. К ноге. К металлу.       В стенах Академии инвалидность была не трагедией. Она была ошибкой. Клеймом. Здесь царил культ силы. Складывалось болезненное впечатление: если ты не можешь исцелить себя магией — ты дефектен. А если ты дефектен — зачем занимаешь место? В городе на него смотрели с жалостью. Здесь — с холодным, анализирующим интересом, как на ошибку в тексте. Миша сжал набалдашник крепче, ощущая себя бракованным экспонатом в музее идеальных людей.       Он подошел к дверям. Выдохнул. Резко дернул тяжелую ручку и шагнул в прохладный сумрак тренировочного зала.       Зал спал. Огромное пространство, утром кипевшее битвой, теперь тонуло в гулкой тишине. Стук трости прозвучал как выстрел. Из тени складского отсека вынырнула Рики. В руках — его меч. Тот самый, оставленный после вступительных. Она вышла в центр круга, взвешивая оружие, и её улыбка в свете ламп казалась неестественно широкой.       — Рада, что ты пришёл! — она провела пальцем по стали, почти лаская её. — Восхитительный клинок, Михаил. Баланс, сплав, гравировка... Старик Тёрнер постарался на славу.       — Не спорю, — Миша натянул вежливую усмешку. Видеть своё оружие в чужих руках было физически неприятно. — Но мне с ним неудобно.       — Почему? — свист рассекаемого воздуха.       — Я предпочитаю трость. Мне было бы спокойнее, если бы оружие было частью быта.       — Меч в трости? — глаза Рики блеснули. — Классический shikomizue. Элегантно, но Устав запрещает скрытое ношение. Смирись.       Она опустила клинок, разглядывая Мишу с любопытством.       — И потом... Зачем сильному магу «костыли»? Я презираю оружие. Я верю: лучшая магия течет прямо отсюда!       Она пошевелила тонкими пальцами, играя на невидимом пианино.       — Она более свободна, — кивнул Миша. (Алиса сказала бы так же).       — Именно! Без посредника голова работает лучше. Никаких искажений. Магия живет на кончиках пальцев. Мы заботимся о теле: зарядка, витамины, сон. Ради чего? Чтобы оболочка работала. Магия — это вторая кровеносная система. Мы обязаны беречь её так же трепетно! Не пережимать каналы, не допускать застоя.       — В здоровом теле — здоровый дух?       — В точку! — Рики хотела продолжить, но вдруг осеклась. Веселость слетела с неё мгновенно, как шелуха. Она замолчала, глядя на меч, и тишина в зале стала вязкой.       — Ладно, разболталась я, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Я позвала тебя не за этим. Буду максимально честна с тобой, Михаил. Не будешь злиться?       — Я ценю искренность, — осторожно ответил Миша, но сердце предательски пропустило удар.       — Очень хорошо.       Она наконец посмотрела на него. Взгляд изменился мгновенно: кукольная игривость исчезла, уступив место бездне холодного, аналитического интеллекта.       — Я добилась многого. Профессорская мантия в моем возрасте — это статистическая аномалия. Я горжусь собой. Но моя сила… это не просто талант. Это проклятие.       Она сделала шаг к нему.       — С самого рождения я вижу ману. Не ауры, не цвета, как пишут в дешевых книжках. Я вижу структуру.       Рики заговорила быстро, словно исповедовалась:       — Я только вылезла из утробы матери, и первое, что почувствовала — не свет и не шлепок акушера. Я увидела вибрацию. Сложные, переплетенные схемы маны моей матери, отца, врачей. Я запомнила их энергию раньше, чем их лица.       Она криво усмехнулась, и эта усмешка вышла пугающей.       — Представь себе этот ад, Миша. Я видела не людей. Я видела ходячие уравнения. Ровесники меня боялись, родители были слишком заняты выживанием… Я ненавидела этот дар. Я хотела выколоть себе глаза, лишь бы развидеть этот бесконечный поток данных.       Она сжала рукоять меча так, что побелели костяшки.       — Но потом я поняла: это власть. Я стала фанатиком. Моя страсть к исследованиям родилась из страха перед неизвестным. Я ненавижу, когда в мой понятный, прозрачный мир влезает неясность.       Её голос дрогнул, переходя на шепот, полный скрытой угрозы:       — Ох, как я это не люблю! Это сводит с ума. Это как жирная клякса мазута на идеальном чертеже. Ты даже не представляешь!       Браун вдруг рассмеялась — коротко, нервно — и с особой, пугающей теплотой посмотрела на него.       — Меня заметили, я поступила в Академию в шестнадцать. Перспективный исследователь, гений, надежда науки. Я защищаю диссертации, я вижу всех насквозь…       Она замолчала, делая паузу, которая кричала громче любых слов.       — …но потом появляешься ты.       Рики сделала шаг вперед. Кончик меча описал опасную дугу, замерев у ног Миши.       — Одна моя диссертация сегодня отправилась в мусорку. Тема: «Универсальность мана-поля». Я доказала, что каждое живое существо на планете имеет ману. Графики были идеальными, выборка — стопроцентной… пока не появился ты. Ты испортил мою статистику, Симонов. Я не просто не чувствую ману. Я вижу, что её нет.       — Разве это возможно? — Миша перехватил трость. Ладонь взмокла. — Я прошел вступительные, зажег кристалл…       — Ты прошел датчики. Благодаря вот этой штучке.       Острие меча уперлось точно в горло — туда, где под воротником скрывался ограничитель.       — Работа «Белых Мудрецов», верно? — Рики разглядывала устройство с хищным восхищением. — Узнаю почерк. Нулевая проводимость, сложная микросхема… Гениально. Генерирует стабильный, «вкусный» фон. Для рамок и обычных магов ты светишься как ёлка. Но для меня?       Она подошла вплотную, нарушая все границы. Резким движением сдернула гогглы. Теперь между ними не было преград.       Миша впервые увидел её глаза по-настоящему. Радужка цвета морской волны не была статичной. Оттенки перетекали друг в друга — от ядовито-бирюзового до бездонно-синего, словно в них кипела жидкая мана. Это была печать переизбытка силы. След мутации.       — Для меня это — дешевая краска поверх пустоты. Как простыня на невидимке. Я вижу слой лже-маны, а под ним — ничего. Черная дыра.       Она понизила голос до шепота:       — Ты не маг, Михаил. Твоя сила — это не мана. И самое страшное… я не могу её контролировать.       Миша замер. Спектакль окончен. Защита Ректора рухнула под взглядом этой девчонки.       — Даже не знаю, почему так, — глухо ответил он. Отрицание было рефлекторным.       — А мне кажется, знаешь.       Браун смотрела жадно. Немигающий взгляд патологоанатома на уникальную мутацию. Миша почувствовал, как кровь отлила от лица. Он был пойман. Пришпилен к стене фактом своего существования.       — Мне дискомфортно, Михаил, — жестко сказала она. Улыбка стала нервной. — Я ученый. Когда я вижу уравнение, которое не решается, у меня начинается зуд. Я физически не могу спать, зная, что рядом ходит «невозможный» человек. Ты — ошибка в моем идеальном мире. И я обязана тебя исправить. Разобрать.       — Не удивлён, что вы восхищаетесь Ректором, — вырвалось у Миши. — Та же мания.       Рики моргнула, но пропустила шпильку.       — Чего вы хотите? Шантаж? Сдать в Министерство?       — Фи, как грубо! — она поморщилась. — Я не стукачка, я исследователь. Но ты ведь не откроешься добровольно? Ты заперт, как сейф Ректората.       — Верно.       — Тогда давай поиграем! — лицо озарилось пугающим весельем. — Сделка. Здесь и сейчас.       — Вы серьезно?       — Абсолютно. Я не отстану, Миша. Я буду твоей тенью. Буду замерять фон, пока ты спишь. Влезу в душу, забуду о приличиях. Я стану твоим кошмаром, пока не пойму, кто ты.       Миша сглотнул. Перспектива иметь сталкера S-ранга пугала больше отчисления.       — Условия?       — Дуэль! — радостно объявила она. — До первой крови или сдачи. Если победишь — я отстану. Забуду, что видела под пластиной. Но если выиграю я… — шепот стал вкрадчивым. — Ты расскажешь всё. И дашь себя изучить.       — Это нечестно. Вы — профессор, Манипулятор. А я первокурсник-калека.       — Ой, брось! Ты выше первого курса, и мы оба это знаем. А насчет честности…       Рики подбросила меч Миши. Поймала за лезвие (кожа, окутанная синей пленкой, осталась цела) и протянула рукоятью вперед.       — Я даю фору. Моя сила — управлять чужой магией. Но у тебя нет магии. Твоя «Чёрная дыра» мне неподвластна. Я не могу её сжать или развеять. Так что я лишаю себя главного козыря.       Улыбка стала острее бритвы.       — У меня — только Кристаллы и сталь. У тебя — твоя Пустота и пластина-обманка. Мы в равных условиях.       Миша взял меч. Рукоять легла в ладонь привычной тяжестью. Выбора не было.       — Хорошо, — выдохнул он. — Но если я выиграю — магический контракт о неразглашении.       — Идет! — глаза Рики вспыхнули азартом. — К бою, аномалия!       Миша не купился на «равные условия». Уверенность Рики была плотной, осязаемой, как кирпичная кладка. Так держатся мастера, знающие цену врагу. Меч в руке — чужой кусок металла, а её обещание «не использовать магию» — вежливая ложь хищника. Выбора не было. В её переливающихся, мутировавших глазах читался приговор: отказ — это лабораторный ад. Она вскроет его слой за слоем, пока не доберется до мяса.       Он вгляделся в её лицо — милое, но искаженное научной одержимостью. И вдруг щелкнуло. А что, если она — та самая?       Отец годами искал Куратора. «Нужен тот, кто видит суть. Кто зрит сквозь плетения». «Белые Мудрецы» оказались слепы, а Рики увидела Пустоту сквозь лучшую защиту в мире. Её чувствительность феноменальна. Если кто и способен понять природу Святости, не сойдя с ума — это она.       Отец бы на его месте холодно отказал. Алиса бы атаковала на опережение. Но Миша был собой. Маска «гения» дала трещину. Навалилась свинцовая тяжесть беспомощности. Мысль, которую он гнал каждое утро, теперь стучала набатом. Бесполезность. Он — бракованный сосуд. Сила внутри стирает память, как ластик — карандаш. Каждую неделю он теряет кусок себя. Ему нужно не победить. Ему нужно лекарство. И плевать, какой ценой. Хоть с дьяволом, хоть с безумным профессором в нелепой шляпе.       «Спасите меня», — пальцы до белых костяшек сжали рукоять. — «Вытащите это из меня».       Он сделал глубокий вдох и поднял глаза. В них не было решимости бойца. Там плескалась такая обнаженная мольба утопающего, что улыбка сползла с лица Рики.       — Я тебя расстроила?.. — голос дрогнул. Она отшатнулась. Безумный блеск погас, сменившись детской растерянностью. Радужка, секунду назад кипевшая ядовитой бирюзой, стала тревожно-серой. — Эй, ты чего… — она скомкала жилет. — Я не давила! То есть… давила, но не хотела ломать! Прости. Я идиотка. Вижу загадку и лезу напролом, как танк.       Она опустила руки.       — Забудь. Я не имею права. У каждого свои демоны, и не мне лезть в душу грязными сапогами. Иди. Я никому не скажу про пластину. Правда.       Рики отвернулась, кусая губы. Ей было стыдно. Эмпатия, задавленная азартом, наконец проснулась. Она давала шанс сбежать. Вернуться в безопасную, убивающую раковину. Но Миша остался. В её стыде он увидел то, чего не было у врачей Ректора. Человечность.       — Если я проиграю… — его голос разрезал тишину. Миша медленно поднял меч. Клинок описал дугу и замер у груди Рики. Не угроза — приглашение. — Если вы узнаете правду… Вы поможете мне?       Рики замерла.       — В каком смысле?       — То, что во мне сидит — не дар. Это яд. Как у вас, только я не могу его контролировать.       Он шагнул вперед.       — Мне нужен не надзиратель, а инженер. Вы сказали, что чините чужую силу. Так вот, профессор… Вы сможете починить то, что сломано безнадежно?       Рики смотрела, приоткрыв рот. Она видела его насквозь — не ману, а отчаяние человека на краю крыши. В ней снова вспыхнул огонь. Но теперь — решимость врача перед тяжелым пациентом.       — Только попроси! — выдохнула она, и голос зазвенел сталью. — Я перерою все библиотеки. Я выведу новые формулы. Я стану твоим кошмаром и спасением! Да. Я помогу. Я обещаю.       — Принимаю условия.       Миша встал в стойку. Боль в колене отозвалась привычной пульсацией. Рукоять меча легла в ладонь.       Рики замерла, пораженная. Да, она добилась своего — дуэль неизбежна, но теперь цена этой победы стала для неё очевидной. В глазах студента не было привычного азарта схватки. Там застыл тяжелый, свинцовый фатализм смертника. Он собирался драться не ради сохранения тайны, а чтобы доказать себе — и ей — своё право на спасение. Или на смерть.       Профессор медленно, почти торжественно выпрямилась, и с её лица, словно шелуха, слетела привычная кукольная маска. Теперь на Мишу смотрела не эксцентричная девчонка, а Мастер, принявший вызов не как игру, а как тяжелую ответственность. Она плавно подняла руку, и вокруг тонких пальцев закружилась, танцуя, голубая пыль Кристаллической магии.       — Хорошо, Михаил, — улыбка вышла кроткой, но твердой. — Я услышала тебя. Когда будешь готов — начинай.       Гулко, с электрическим треском сомкнулся прозрачный купол барьера, отрезая их от остального мира. Миша едва успел отбросить трость за пределы круга. Сухой, одинокий стук дерева о паркет прозвучал в тишине как финальный гонг — назад пути больше не было.       Он переложил меч в левую, привыкая к балансу без опоры. Поврежденная нога тут же отозвалась ноющей болью, но Миша привычным ментальным усилием заковал её в воздушный каркас, скрыв сложную структуру под грубой маской огня. Почувствовав фиксацию, он принял низкую стойку. План был прост — повторить тактику дуэли с Анастасией: текучесть, расслабленность, имитация абсолютной уверенности. Тогда этот блеф сработал идеально.       Но Рики Браун не была студенткой. Она застыла, опустив руки, заряженная готовностью взорваться движением в любую микросекунду. Её взгляд — теперь без очков, пугающе-разноцветный — скользил не по позе, а по векторам силы, отмечая каждое напряжение мышц. «Она не верит ни единому жесту, — понял Миша. — Она видит меня насквозь».       Тишина затягивалась, превращаясь в пытку. Рики ждала, позволяя ему сделать первый шаг, словно лаборант, наблюдающий за крысой в лабиринте. И контроль треснул. Миша резко выдохнул, и клинок вспыхнул — не родным огнем, а мощью Святости, загнанной в форму пламени. Он крутанул мечом, создавая веер из трех ослепительных сфер, и швырнул их в профессора.       — Анализ принят, — одними губами прошептала Рики.       Она не сдвинулась с места. Пальцы сплели в воздухе фигуру, похожую на «колыбель для кошки», губы выдохнули формулу. Мана сгустилась, и из голубой кристаллической пыли материализовались десятки… кочерёг. Идеально геометрические, сияющие неоном инструменты с загнутыми крюками. Абсурдное, бытовое оружие, созданное с ювелирной точностью.       — Бытовой ответ! — весело выкрикнула она.       Рой синих кочерёг метнулся навстречу огню, двигаясь как самонаводящиеся перехватчики. Крюки хирургически точно вцепились в ядра сфер, разрывая их структуру. БАХ! Взрыв прогремел на середине дистанции. Зал заволокло едким дымом. «Шанс!» Миша рванул в серую пелену, игнорируя боль в колене. Раз. Два. Три. Он бил на ходу, выпуская с лезвия тонкие серповидные волны. Пылающие дуги разрезали дым, оставляя за собой чистые коридоры. Он ударил наверняка, туда, где секунду назад стояла Рики. Но лезвия рассекли пустоту и с шипением врезались в барьер у стены.       — Медленно, коллега! — звонкий голос раздался сверху.       Пепел от первой атаки ещё висел в воздухе, а Рики уже парила под потолком. За спиной с шелестом раскрылись гигантские крылья из синих кристаллических перьев — падший ангел индустриальной эры. Движение брови, и уцелевшие кочерги рванули в контратаку, заходя на Мишу с флангов, как эскадрилья истребителей. Миша сбил ближайшие снаряды короткой рубкой и тут же огрызнулся тремя сферами. Рики лениво выставила руку. Перед ней из воздуха сгустился массивный серебряный поднос размером с сейфовую дверь.       БАМ!       Ни царапины. Ничья.       Внезапно этот результат вызвал у Миши прилив пьянящего восторга. Танец стали и магии прочистил мозг. Исчезли мысли о пластине на шее, о памяти, о Ректоре. Осталась только Рики и этот бой. Не ради победы — ради процесса. Вдохновленный, он пошел в разнос. С клинка срывались то серпы, то ревущие лавины. Святость под маской огня бунтовала, рвалась к цели по прямой, сметая воздух. «Контролировать дистанционно невозможно, — мелькнуло в голове. — Только грубая сила!» Но у Рики на всё был ответ из хозяйственного магазина. На лавину — стена из подносов. На сферу — точный удар кочергой. Апогеем стала лопата: с её полотна, словно из РСЗО, ударил залп тысячи магических гвоздей.       В этом абсурде была система. Рики загнала его в угол, окружив хороводом летающей посуды. Маневрировать некуда. Миша вонзил меч в пол и провернул лезвие. Вверх взметнулась стена огня, сжигая гвозди и плавя тарелки на подлете.       — Ха! Как весело! — донесся сквозь рев пламени звонкий девичий смех.       Миша махнул мечом, посылая свою стену вперед в виде всесокрушающего цунами. Но там, где должна была быть Рики, осталась лишь пустота. Она не стала блокировать. Её ноги вдруг полыхнули синим светом — из подошв ботинок вырвались реактивные потоки кристаллической магии. Словно ракета, она молниеносно взмыла вверх, меняя траекторию с грацией колибри. Её чувство собственного тела было за гранью человеческого: она зависала, пикировала, крутилась, используя ману как вторую вестибулярную систему.       — Лови подарок! — крикнула она из зенита.       На Мишу обрушился настоящий мебельный дождь. Стулья, тяжелые дубовые табуреты, массивный сервант и даже пузатый холодильник — всё это, сотворенное из плотной синей материи, рухнуло на него ковровой бомбардировкой. Пока он, матерясь, разрубал и сжигал этот хлам, Рики спикировала вниз.       Она затормозила в полметре от него, сделала резкий разворот в воздухе, используя инерцию, и со всей дури впечатала реактивную ногу ему в корпус. Удар был чудовищным. Мощность маго-двигателя, помноженная на скорость, отшвырнула Мишу через половину арены. Он пропахал спиной покрытие, судорожно глотая воздух.       Не давая ему опомниться, Рики снова сократила дистанцию. Она не бежала — она скользила над полом на маго-тяге. Миша только начал приподниматься, когда увидел её веселую улыбку прямо перед собой. В её руках из воздуха соткалась… гладильная доска.       — Разгладим морщины! — радостно объявила она.       Используя реактивный выхлоп из локтя для ускорения вращения, она закрутилась колесом и с размаху опустила «оружие» на голову студента.       ДЗЫНЬ!       Звук удара был эпичным. Миша рухнул обратно, чувствуя, как перед глазами пляшут звезды. Только сейчас, лежа на полу и пытаясь понять, не отвалилась ли голова, он осознал деталь, которая его поразила: тяга. Она создавала микродвигатели на локтях, коленях, плечах. Она управляла своим телом как сложным летательным аппаратом, контролируя полет на микроуровне. Это было гениально. И чертовски больно.       В это же мгновение со стороны судейской платформы раздался звонкий, жалобный треск. Миша скосил глаза, ожидая увидеть облако пыли, но его кристалл-индикатор уцелел. Почти. По его идеальной грани прошла глубокая, уродливая трещина, а внутреннее сияние, обозначающее заряд барьера, мгновенно потускнело.       Пятьдесят процентов. Один удар этой безумной гладильной доски, усиленный реактивной тягой, снес ему половину защиты. Еще одно такое попадание — и дуэль закончится его поражением.       — Живой? — весело поинтересовалась Рики, зависшая над ним в позе лотоса, удерживаемая в воздухе лишь легким гудением маны. — Вставай, «аномалия»! Мы только разогрелись!       Пламя Миши работало безупречно. Густое и тяжелое, оно служило идеальным щитом, сжигая на подлете всё, что швыряла в него безумная фантазия профессора: от гигантских боксерских перчаток до автомобильных каркасов, сотканных из синего кристалла. Но достать саму Рики казалось невозможным. Она выходила из любой ловушки с ловкостью, давно перешагнувшей человеческий предел. Её контроль над предметами был абсолютным — она атаковала по немыслимым дугам, заставляя снаряды огибать препятствия и заходить в слепые зоны, вынуждая Мишу тратить драгоценные секунды на глухую оборону.       Это было чревато. Чем дольше он стоял, тем ближе она подбиралась.       Вблизи… Миша сузил глаза, отслеживая её очередной вираж. «Вот ты и попалась».       Рики избегала контактного боя, предпочитая расстрел издалека. Но когда она всё же сближалась для резкости, её выдавала старая привычка. Привычка манипулятора. Человека, привыкшего управлять миром движением пальца.       Она всегда делала правую руку ведущей.       Пикировала с бильярдным кием — удар шел справа. Махала кочергой — правая рука. Даже редкие, но меткие хуки, усиленные кастетами, летели исключительно с правой. Её левая сторона оставалась вспомогательной, «слепой». Гений магии в рукопашной оставался банальным правшой с предсказуемой моторикой.       Рики зашла на новый круг. Она решила повторить пикирование на реактивной тяге, но на этот раз вооружилась пучком острых, как пики, прутьев от кованого забора. Это была филигранная атака. Она зашла по неудобной нисходящей дуге, целясь ему в плечо, прикрытое лишь курткой. Скорость, масса, острие — идеальная формула убийства.       Любой другой попытался бы отпрыгнуть. Миша же замер каменным столбом посреди арены, игнорируя вопящий инстинкт самосохранения. Тихо, аккуратно выдохнул, очищая легкие и разум. Время словно загустело. Он видел приближающийся синий росчерк. И за долю секунды до удара резко крутанулся на пятке.       Он не стал блокировать. Он ударил навстречу.       Огненный меч врезался в кристаллические прутья. Но Миша вложил в этот удар не остроту, а плотность. Он сконцентрировал пламя на кромке клинка так сильно, что оно стало тверже стали.       БА-БАХ!       При касании сдетонировала ударная волна. Это был направленный взрыв, который смял прутья и ударил Рики в грудь, словно стенобитный таран.       Браун отшвырнуло назад. Она не успела сгруппироваться и тряпичной куклой прокатилась по полу, подняв облако пыли. Со стороны судейской вышки донесся звонкий хруст — её кристалл защиты потерял добрую треть прочности.       — Так и знала, что на близком расстоянии я — полный ноль! — рассмеялась Браун, пружинисто вскакивая на ноги. В её голосе звучала искренняя, почти детская радость от хорошей драки.       Она отряхнула жилет и, убедившись, что Миша не собирается добивать лежачего, продолжила уже серьезнее:       — А ты хорош, Михаил! Полагаешься на тактику, экономишь движения, ищешь уязвимости… При этом мощность твоего огня просто чудовищная. Ты бьешь как гаубица. Для студента уровень запредельный.       — Спасибо, — Миша опустил меч, переводя дыхание. — У меня были хорошие учителя.       «Только я их не помню», — кольнула холодная мысль. Лица тех, кто учил его держать меч, были стерты из памяти. Остались только рефлексы, намертво въевшиеся в мышцы.       — Только вот ты не мобилен, — заключила Рики, поправляя сбившийся набок цилиндр. Она снова начала медленно кружить вокруг него, анализируя. — Крайне не мобилен. Ты стоишь как турель. В реальном бою тебя просто обойдут с фланга и расстреляют в спину.       Миша усмехнулся. Он ждал этого упрека.       — Хотите фокус, профессор?       — О! — глаза Рики за стеклами очков хищно блеснули. — Какой?       — Следи за ногами, — коротко бросил он.       Он не стал сближаться. Вместо этого лишь слегка ударил острием меча о пол. Из-под его ног в сторону Браун поползли не языки пламени, а крошечные, едва заметные рыжие искры. Это была не лавина, а скорее коварный, стелющийся туман из тлеющего праха. Взвесь лениво расползалась по арене, несомая несуществующим сквозняком.       Рики, почувствовав неладное, тут же отлетела назад на реактивной тяге, разрывая дистанцию. Но Миша и не собирался её преследовать.       — Бам, — одними губами произнес он.       Пылинки вспыхнули. Тысячи микроскопических солнц сдетонировали одновременно. Урон был нулевым, но эффект — абсолютным: густой, жирный черный дым мгновенно заполнил добрую половину арены, создавая непроглядную завесу.       И в этот момент сквозь чернильную тьму Миша выпустил свой главный аргумент. Сконцентрированная, сжатая до предела сфера, гудящая от переизбытка энергии, прорвала дымовую завесу как пушечное ядро.       Рики среагировала в последнюю долю секунды. Она успела выстроить перед собой каскад из массивных серебряных подносов — многослойную зеркальную броню.       БА-БАХ!       Взрыв был оглушительным. Ударная волна смяла подносы, как дешевую фольгу. Кристаллический щит Рики жалобно взвыл, треснув почти до основания, но выдержал. Саму профессора отбросило назад с такой силой, что она спиной впечаталась в гудящую стенку барьера арены.       Она сползла на пол, жадно глотая воздух. И тут случилось непоправимое. Её неизменный, гротескный цилиндр слетел с головы и покатился по полу, покрытому слоем копоти.       Миша впервые увидел её настоящую.       Тяжелый пучок распался. Волосы Рики рассыпались по плечам густой, непослушной волной. Они были угольно-черными, но в этой черноте вспыхивали яркие, электрические нити. Редкие пряди имели насыщенный, неоново-голубой цвет — не краска, а естественный пигмент, светящийся изнутри. Без своей нелепой шляпы и очков, с растрепанными волосами, обрамляющими лицо, грозный профессор вдруг исчезла. Перед ним сидела удивительно красивая, чуть запыхавшаяся девушка.       — Подлец! — воскликнула Рики, сдувая локон со лба. Голос звучал с наигранной обидой. — Ну вот, опять причёсываться… Ты хоть представляешь, сколько лака уходит на эту инженерную конструкцию?       Она попыталась пригладить взъерошенные волосы, но магическая статика заставляла их жить своей жизнью — пряди топорщились и слегка искрили.       — Можно вопрос? — Миша опустил меч, не сводя с неё глаз. Контраст смоляной черноты и пульсирующего неона гипнотизировал.       — Слушаю, — буркнула она, выуживая из кармана жилета резинку. Небольшая передышка была нужна им обоим.       — У некоторых магов внешность меняется. Я читал об этом, но видеть вживую… Это ведь связано с концентрацией силы?       — Да, соматическая мутация, — кивнула Рики, перехватывая волосы. В её голос тут же вернулись лекторские нотки. — Явление нечастое, но в академической среде — норма. Высокая плотность маны вытесняет естественный пигмент. Бывают разные цвета глаз, иногда ногти становятся кристаллическими. Всё зависит от типа дара и «пропускной способности» каналов.       — Понятно… — Миша помолчал секунду. — Вам очень идет голубой.       Руки Рики замерли на середине движения. Она моргнула, глядя на него с недоверием.       — Нравится сочетание? — она хмыкнула, пытаясь прикрыться иронией как щитом. — Неожиданный комплимент от человека, который минуту назад пытался меня взорвать.       — Правда, красивые волосы, — серьезно повторил Миша. — Вы прячете их намеренно?       — Зришь в корень, Симонов… — Рики вздохнула и наконец стянула хвост. Она подняла с пола свою пострадавшую шляпу и с грустью отряхнула его от сажи. — Для магов такие мутации — повод для гордости. Печать силы. Но я… Я чувствую себя «меченой».       Она посмотрела на него, и в её разноцветных глазах промелькнула тень старой, почти детской уязвимости.       — Глупо, знаю, я ведь профессор. Но за стенами Академии я становлюсь слишком заметной. Обычные люди — «пустые» или слабые одаренные — пялятся. Смотрят как на фрика, как на больную, подцепившую какую-то маго-заразу. «Ой, смотри, у неё волосы светятся! Не подходи, вдруг это заразно!»       Она скривилась, зло передразнивая обывателей.       — Я стараюсь не провоцировать. Да и потом… — она крутанула шляпу на пальце. — Шляпа — это стиль! Часть бренда «Рики Браун».       — И всё же без неё вы кажетесь мне… более настоящей. И очень красивой.       Миша сказал это просто, как констатацию факта, без задней мысли. Но эффект оказался сильнее любого заклинания. Рики залилась краской так густо, что румянец стал виден даже в полумраке зала.       — Так, всё! Хватит меня смущать! — она решительно нахлобучила головной убор обратно, возвращая образ безумного шляпника, но улыбка на её губах стала предательски мягкой. — Бой еще не закончен, льстец!       — Закончим? — Миша снова вскинул клинок. Адреналин возвращался, вытесняя лирику.       — Теперь — по-настоящему! — кивнула она.       Миша заметил: смущение Рики никуда не делось, но оно не сбило её настрой. Наоборот, комплимент словно снял с неё лишний груз «профессорской важности».       Бой возобновился с новой силой. Святость, замаскированная под яростное пламя, схлестнулась с идеальной геометрией кристаллической магии. Минуты текли, сливаясь в единый, гудящий поток ударов и блоков. Чаша весов колебалась, но никак не могла склониться в одну сторону. Академическое мастерство профессора разбивалось о звериное чутье Симонова — он использовал свою «дикую» силу не по учебникам, а интуитивно, предугадывая траектории её снарядов за мгновение до материализации.       В какой-то момент Миша поймал себя на странной мысли: он улыбается.       Это была уже не битва за выживание и не экзамен. Это была игра. Рики веселилась от души, её звонкий смех прорывался сквозь грохот взрывов, и эта искренняя радость была заразной. Она видела в нём достойного соперника, и фора — отказ от прямой манипуляции магией противника — действительно уравняла шансы.       Но вечно это длиться не могло. Кто-то должен был пойти ва-банк. Рики решилась первой.       Она резко разорвала дистанцию, взмыла под самый купол барьера и раскинула руки. Её губы задвигались с пулеметной скоростью, выстреливая формулы заклинаний. Воздух над ареной сгустился, посинел, и на Мишу обрушилась ковровая бомбардировка интерьером.       Тумбы, пузатые комоды, массивные платяные шкафы и даже детские кроватки с решетками. Уникальность была не в абсурдности арсенала, а в скорости. Рики создавала сложнейшие структуры быстрее, чем глаз успевал их фиксировать.       — Лови переезд! — крикнула она.       Миша ушел в глухую оборону. Мебель летела не просто вниз — она двигалась по непредсказуемым, ломаным траекториям, огибая его огненные щиты. Он рубил, сжигал и взрывал. Очередной взмах клинка рассек массивный двухкамерный холодильник, летевший прямо в голову.       Миша ожидал, что конструкция просто распадется на осколки маны. Это была фатальная ошибка.       Внутри холодильника Рики спрятала «начинку». Как только корпус был разрублен, из него шрапнелью брызнули сотни столовых приборов. Ложки, вилки и ножи, напитанные кинетической энергией, ударили в Мишу плотным роем.       — Черт! — выдохнул он, закрывая лицо локтем.       Мелкая металлическая шрапнель прошила остатки его огненной ауры, больно жаля тело и сбивая концентрацию. Это был высший пилотаж: использовать инстинкт врага «разрубить угрозу», чтобы активировать скрытую ловушку кассетного типа.       Пока он отплевывался от вилок, Рики уже была рядом. На этот раз в её руках не было ни меча, ни копья. Она сжимала за ножку массивный венский стул.       — Присядь! — радостно скомандовала она.       Спинка стула с глухим звуком врезалась Мише в лицо, окончательно дезориентируя. Следующий удар — ножкой по запястью — выбил меч из ослабевшей руки. Прежде чем Миша успел создать новую волну огня, Рики повалила его на пол. Она буквально оседлала его, прижав коленями бицепсы к полу, и обрушила серию быстрых, точных ударов стулом прямо по корпусу, пробивая остатки защиты.       ТРЕСЬ!       Жалобный звон огласил зал, но донесся он не от Миши, а со стороны судейской платформы. Тот самый парящий кристалл-индикатор, отвечающий за целостность барьера Симонова, не выдержал и рассыпался в сверкающую пыль.       Барьер исчез. Бой был окончен.       — Я победила! — Рики взвизгнула от восторга, подпрыгнув на поверженном противнике.       В порыве эйфории она разжала пальцы… и тяжелый кристаллический стул, который она всё еще держала на весу, рухнул вниз. Прямо на живот поверженного Миши.       — Угх!.. — воздух с хрипом покинул легкие парня. Эта боль, в отличие от магической, была вполне реальной и обидной.       — Ой! — Рики замерла, в ужасе прижав ладони ко рту. Стул тут же развеялся синей пылью, но дело было сделано. — Прости! Прости-прости-прости! Я случайно! Я такая неуклюжая, когда радуюсь!       — Кха… — Миша свернулся эмбрионом, держась за ушибленный пресс. — Ну… по крайней мере, я сопротивлялся…       — Сопротивлялся?! — Рики плюхнулась рядом с ним прямо на грязный пол, игнорируя копоть. Её глаза сияли лихорадочным блеском. — Да ты меня удивил! Ты первокурсник, но мыслишь как ветеран горячих точек! Ты заставил меня использовать «Троянский холодильник»! Так вот ты какой, сын Ректора? Меньшего я не ожидала, я просто в восторге!       Она болтала без умолку, мгновенно забыв о приличиях, субординации и своем статусе. Потом, словно опомнившись, она осеклась, одернула жилет и, став чуть серьезнее, протянула ему руку.       — Спасибо за бой, Михаил. Это было… освежающе.       Миша посмотрел на её ладонь — маленькую, узкую, но способную управлять армией летающих кочерёг. Он не чувствовал горечи поражения. Наоборот. Впервые за долгое время он смотрел на человека не как на угрозу, не как на инструмент или очередного учителя, чье лицо сотрется из памяти, а как на… возможность.       Эта хрупкая, милая девушка-профессор с гениальной головой, бардаком в волосах и смертоносной мебелью. Она увидела его силу и не отвернулась. Она победила, но обещала помочь.       «Может быть, она действительно спасет меня», — пронеслась тихая мысль. — «Спасет от того, что сидит внутри и жрет меня заживо».       Он крепко сжал её руку.       — Спасибо, профессор, — выдохнул он, позволяя ей рывком поднять себя на ноги. — Но в следующий раз я буду проверять бытовую технику на наличие столового серебра.       

      ***

             С округлых кирпичных сводов, покрытых скользкой черной плесенью, непрерывно сочилась вода.       Старые канализационные туннели в трущобах Конкордиума давно превратились в зону отчуждения. Из-за невозможности — или нежелания — их ремонтировать, городские власти просто запечатали часть секторов, подарив бесконечный лабиринт крысам, бездомным и тварям, которым дневной свет выжигал глаза, а смрад нечистот казался родным ароматом. Эти прогнившие артерии города существовали сами по себе, изредка проверяемые лишь самыми невезучими специалистами, чья задача сводилась к одному: убедиться, что Конкордиум не провалится под землю.       Но сегодня рутина дала сбой. Годами канализация никого не интересовала, пока очередной проверяющий — человек с трясущимися руками и амбре дешевого спирта — не вылетел на поверхность с безумными глазами. Он клялся, что нашел Проход. По его сбивчивым рассказам, среди гнилого кирпича и сточных вод обнаружилась аномалия. Тяжелые железные двери, врезанные в кладку, которой здесь быть не могло. Стены вокруг них были испещрены странными письменами, а над притолокой красовался барельеф: высокая фигура в просторном балахоне, раскинувшая руки над толпой крошечных людей, ползающих у её ног. Его коллеги, конечно, покрутили пальцем у виска. Спился, бедняга. Решили проверить сами, чтобы успокоить дурака. Никто из них не вернулся.       Тогда-то бредни алкоголика пришлось выслушивать местным милиционерам. Желания лезть в чертоги человеческих отходов у них не было никакого. Они отнекивались, искали нестыковки в показаниях, давили на то, что «работяги просто забухали в коллекторе». Но пропажа людей — это статистика, а статистику портить нельзя. Через пару дней начальник участка, скрипя зубами, отправил наряд. Разумеется, выбор пал на тех, кого не жалко: новичков и неугодных. Во главе отряда поставили лейтенанта Городова — тридцатипятилетнего блондина с вечно уставшим взглядом, которого сослуживцы недолюбливали за дурацкую привычку искать справедливость там, где её не было.       Их было пятеро. Плюс трясущийся проводник-алкоголик, который едва не забыл ключи от решетки, но фонарик, к счастью, посеял. Пришлось идти в полумраке, ориентируясь на дрожащий сгусток магического света, созданный самой молодой сотрудницей — выпускницей Академии, стажеркой Кирировой.       — И вы называете эти туннели безопасными? — голос Городова эхом отразился от влажных стен. Он подозрительно косился на глубокие трещины в кладке.       — Наш начальник говорит, шо всё хорошо, — буркнул проводник, стараясь держаться в центре группы. — Моё-то дело отчитаться. А как там решат наверху — не моя печаль.       — А если обвалится?       — Да и хрен с ним! Тут всё старое. Если рухнет — хоть спишут наконец.       — И ты не видел здесь раньше этих дверей? — Кирирова, морщась от вони, светила шариком по углам.       — Вообще никогда! Я тута ходил регулярно, ну, как на смене был. А тут нате! Стена каменная, а в центре двери — да какие! Искусные!       — Бред какой-то…       — Люди пропали, — оборвал её Городов. — Нам нужно проверить.       — Да херня! — сплюнул в воду другой милиционер, крепкий парень с острыми скулами. — Выжрали водяры, как этот чёрт, и дрыхнут где-то в тупике.       — Они всегда возвращаются вовремя! — взвизгнул рабочий.       — Так же, как ты на работу ходишь?       — Гм…       — Будет хорошо, если они просто набухались, — Городов остановился на перекрестке, вглядываясь в темноту бокового ответвления. — Не хочу даже думать, что их здесь пришили.       — Помните легенду о маньяке? Ну, который в канализации ошивался? — Скуластый явно пытался отвлечься от гнетущей тишины.       — В центральных коллекторах? — нервно усмехнулась Кирирова. — Там и почище, и система сложнее. Скольких он там, говорят, убил?       — Тридцать женщин.       — Это городская легенда, — отрезал Городов.       — И что? Три десятка девиц пропало! Это жопа, товарищ лейтенант.       — В таких мегаполисах, как Конкордиум, люди пропадают каждый день.       — Но не тридцать за месяц!       — Мы пришли… — проводник замер как вкопанный.       Милиционеры уставились вперед. Алкоголик не врал. Среди осклизлого кирпича, как гнилой зуб, торчала совершенно чужеродная конструкция. Массивная каменная арка, закрытая толстыми железными створками с богатой, но какой-то неприятной гравировкой. Над ними нависал тот самый барельеф: фигура в балахоне, благословляющая (или проклинающая?) толпу у своих ног. Камень вокруг казался древним, словно эти двери стояли здесь задолго до того, как был построен сам Конкордиум.       — Чё за дичь… — выдохнул Скуластый.       — Глядите! — Кирирова указала лучом света под ноги.       У самого порога, впитавшись в пыль, застыла черная, липкая лужа крови.       Городов жестом приказал двоим остаться в прикрытии, а сам с Кирировой и Скуластым медленно двинулся к дверям. От железа веяло холодом и чем-то еще… тревогой. За этими створками скрывалось что-то неправильное. Проводник благоразумно отступил в тень, дрожа всем телом.       Двери замерли, открыв зев непроглядной тьмы. У Городова возникло тошнотворное чувство, будто этот проход не приглашал, а выгонял. Но страшнее всего был запах. Из глубины коридора пахнуло не сыростью и нечистотами. На них обрушилась густая, удушающая волна церковного ладана, расплавленного воска и приторно-сладких лилий. Этот «святой» аромат здесь, среди гниющих отходов, казался кощунственным. Он проникал в легкие, вытесняя воздух, и от него кружилась голова. Даже капающая вода за спиной казалась теперь родной музыкой по сравнению с тишиной, царившей впереди.       — Кирирова, — шепнул лейтенант.       Девушка кивнула. С её ладони сорвался светящийся шарик и поплыл во тьму. Свет выхватил сухой, пыльный пол — разительный контраст с сыростью туннеля. Луч скользнул дальше и уперся в фигуру.       Человек. Лохмотья черной ткани, грязные, стоптанные ботинки. Он двигался к ним, шатаясь, волоча ноги с явным усилием. Свет упал на лицо: серая, пергаментная кожа, растрескавшиеся губы. Но страшнее всего были глаза. Они тускло светились болезненной желтизной, а зрачки в них имели форму идеального, неестественного креста.       — Стой на месте! — рявкнул Скуластый, направляя жезл. — Назовись!       Незнакомец лишь утробно промычал. Его голова бессильно упала на грудь, он рухнул на колени, словно тело больше не могло его держать, и издал звук, похожий на всхлип от невыносимой боли. Сердце милиционера дрогнуло. Скуластый убрал жезл в кобуру и рванул к упавшему.       — Он же совсем доходяга… — пробормотал он, подхватывая беднягу за плечи. — Эй, парень, что с тобой сделали? Ты один?       Тот не ответил. Он лишь прижался к милиционеру, ища опоры, трясясь всем телом. Городов, стоявший чуть поодаль, напряженно вглядывался в темноту за спиной спасенного. Его инстинкты вопили об опасности. И вдруг он услышал это. Не стон. Не плач. Смех. Хриплый, булькающий, счастливый смех.       Измученный «бедняга» в объятиях Скуластого вдруг перестал дрожать. Он поднял голову. Скуластый успел увидеть только желтые кресты в глазах и безумную улыбку, разрывающую сухое лицо. В руке «жертвы» сверкнул серебряный кинжал. Резкое, уверенное движение — и лезвие вошло милиционеру в шею по самую рукоять.       — Агх!.. — только и успел выдохнуть Скуластый.       Убийца с наслаждением провернул клинок и рванул его на себя, распарывая горло. Кровь фонтаном ударила в лицо смеющемуся психу. Он даже облизнулся.       — Назад! — заорал Городов.       Он швырнул заклинание — увесистый булыжник, материализовавшийся из воздуха, ударил убийцу в плечо. Тот отлетел, выпустив оседающее тело милиционера, но тут же вскочил. Движения его больше не были вялыми. Он смотрел на лейтенанта с жадным вожделением.       — Огонь! — взвизгнул один из тыловых.       Грохот выстрелов разорвал тишину. Кристаллические пули прошили тело психа насквозь — живот, плечо, и, наконец, финальный выстрел разнес ему голову. Тот рухнул. Но его тело продолжало дергаться в неестественных спазмах, а пальцы скребли по полу, пытаясь ползти дальше. Из развороченного черепа вместо крови и мозгов вырвалось нечто светлое, желтое, похожее на густой пар. Оно поднялось в воздух, замерло… и вдруг остекленело с мелодичным, тонким звоном. Свет рассыпался на мириады осколков, которые медленно, как лепестки сакуры, посыпались на пол. Городов инстинктивно прикрыл лицо, но призрачные осколки прошли сквозь его руку, оставив лишь ощущение могильного холода.       И тут тьма за дверями ожила. Из глубины коридора донесся тихий, многоголосый гул. Это был не просто крик толпы, а искаженный, атональный хор. Они напевали какую-то мелодию без слов, которая вибрировала прямо в зубах. На свет шарика Кирировой хлынула толпа. Десятки людей в таких же лохмотьях. Изможденные, похожие на живых мертвецов, но с сияющими от счастья лицами. У кого-то в руках были короткие мечи, у кого-то топоры, у других — тяжелые бронзовые канделябры, молотки, обрезки труб.       — Огонь! Всеми стихиями! — скомандовал Городов, понимая, что это конец.       Милиционеры открыли шквальный огонь. Огненные шары, ледяные копья, каменная шрапнель врезались в толпу. Психи падали, горели, теряли конечности, но продолжали идти, переступая через тела павших. Они не чувствовали боли. Они смеялись, когда им отрывало руки.       Один из нападавших, высокий старик с безумными глазами, вдруг остановился. Он не обращал внимания на ледяное копье, торчащее из его плеча. Улыбаясь, он отвесил милиционерам шутовской поклон. Затем он поднес руки к своему лицу, погрузил грязные пальцы в глазницы и потянул в стороны.       Раздался не хруст костей, а влажный, чавкающий звук, перекрываемый нарастающим гулом. Кожа и кости черепа разошлись легко и беззвучно, словно лепестки хищного цветка, раскрывающегося навстречу солнцу. Это было противоестественно. Ни капли крови не упало на пол — плоть словно стала сухой и эластичной. Внутри не было мозга. Черепная коробка была пуста, как выеденное яйцо. Там, в центре этой чаши из плоти, пульсировала ослепительная желтая сфера. Она гудела, и этот звук — высокий, чистый, сводящий с ума — перекрыл шум боя.       — Примите... БЛАГОДАТЬ! — булькнул он остатками горла.       Вспышка! Сфера вырвалась из раскрытой головы, как пушечное ядро. В полете она пела. Удар пришелся в одного из тыловых милиционеров. Взрыв был чудовищным, но странно тихим. Тело парня не просто разорвало — оно исчезло в золотой вспышке, превратившись в облако красного тумана, мгновенно сменившего запах ладана на запах меди и горячего мяса.       Строй дрогнул.       — Бежим! — закричал проводник и первым рванул назад, во тьму туннелей.       Но было поздно. Толпа смяла их. Кирирову сбили с ног. Тяжелый камень опустился ей на затылок, и свет погас. Её обмякшее тело тут же схватили за ноги и поволокли во тьму, как мешок с тряпьем. Второго милиционера прижали к стене. Десятки клинков, заточек и вилок вонзились в его живот. Он кричал, пока его кишки не вывалились на пол, а смеющаяся орда продолжала тыкать в уже мертвое тело, превращая его в фарш.       Городов отбивался до последнего. Его жезл раскалился от заклинаний. Но удар кузнечным молотом сзади — прямо по коленной чашечке — поставил точку. Хруст кости, ослепительная вспышка боли. Лейтенант рухнул в зловонную жижу. Тут же на него навалились. Грязные, вонючие тела прижали его к полу. Гнилые руки шарили по мундиру, пальцы с черными ногтями лезли в лицо, в рот. Чье-то лицо с желтыми крестами в глазах нависло над ним. Изо рта психа пахло смертью и… ладаном? Он прижал щеку Городова к полу, заставляя смотреть, как Кирирову утаскивают в черноту Прохода.       — Ты… наш! — прохрипел фанатик, брызгая слюной от восторга. — Ты теперь… НАШ!       Десятки рук подхватили воющего от боли лейтенанта. Его подняли над головами, как трофей, и понесли вслед за девушкой. Туда, где за железными дверями ждала судьба, по сравнению с которой смерть в канализации показалась бы милосердием.