Цена Забвения

Рики Браун сидела на паркете в позе лотоса — маленькая, взъерошенная, похожая на воробья, нашедшего гору зерна. Статус, звания, иерархия — всё сгорело в топке её жадного, почти хищного интереса. Миша говорил, и каждое слово о Святости падало в тишину зала тяжелой монетой. Впервые на него смотрели не как на дефектный образец или строчку в отчете. На него смотрели как на первооткрывателя, вернувшегося из земель, которых нет на картах. Это опьяняло сильнее, чем кислород после удушья. Она не знала ничего. Для всего мира Святость была сказкой о погибшем Царстве. Для неё же Миша стал живым доказательством того, что история лжет. Рики подалась вперед, впитывая информацию. Миша смотрел на неё и чувствовал, как внутри шевелится холодный червь вины. Он понимал, что делает. Каждое сказанное слово рисовало невидимую мишень на её лбу. Отец был не просто Ректором — он был Иерархом Белых Мудрецов, тайной ложи, веками копившей знания в противовес Синему Порядку. Эта война шла в тенях: Мудрецы прятали, Порядок уничтожал. Если «синие» ищейки узнают, что Мудрецы скрывают живой источник Святости... Трибунал станет мечтой. Рики не просто ликвидируют как свидетеля. Её сотрут из реальности, как пятно грязи. Фактически, Миша сейчас вербовал её в смертники ради своего эгоизма. Но отчаяние перекрывало совесть. Ему нужен был союзник, даже ценой её жизни. Удар створки о стену прозвучал как выстрел. Алиса ворвалась в зал, принеся с собой вихрь раздражения. Она искала его час. Она была готова устроить скандал, разнести эту идиллию в щепки, вытащить брата за шкирку... Но замерла на полушаге. Слова застряли в горле. Она встретилась с Мишей взглядом и увидела то, что заставило её внутренности сжаться в ледяной узел. В его глазах не было привычной, безопасной пустоты. Там горела лихорадка. Страшная, живая надежда утопающего, схватившегося за бритву. Миша и сам не знал, почему доверился. Интуиция? Желание назло отцу и его «белым» планам дернуть стоп-кран? Плевать. В одиночку он шел ко дну, а эта взъерошенная женщина протянула руку. И Алиса, черт бы её побрал, это поняла без слов. — Так вот почему я не чувствовала твой фон… — пробормотала Браун, яростно теребя поля шляпы. — И подумать не могла. Уникальный случай. — Не уникальный, — возразил Миша. — На континенте и до меня рождались… такие. Только умирали быстро. Чаще всего не доживали и до двадцати. — Причина? — Естественный отбор, — соврал он, не моргнув. Ложь вылетела легко, как заученный параграф. — Генетические сбои, онкология, отказ органов… — Ты ведь тоже болен, да? — Рики ткнула пальцем в его левую ногу. О такте она, похоже, не слышала. — Я права? — Правы. — Невероятно! Рики вскочила и начала нарезать круги по залу. — Так-так-так… Я никогда глубоко не вникала в историю Смуты. Данных — кот наплакал, всё под грифом «Секретно», а хроники современников — сплошная пропаганда. Да и Совет эту тему, мягко говоря, не жалует. Стоит заикнуться об изучении Святого Царства, как Конфедерация начинает точить мечи. Помню, один маг-самовыдвиженец предложил создать кафедры палеомагии — так его карьеру уничтожили за неделю! Объявили еретиком и лишили лицензии. — Ректор не участвует в подобных интригах, — ледяным тоном вставила Алиса. — У него нет времени на возню в песочнице. Рики отмахнулась от неё, как от мухи. В её глазах горел тот самый фанатичный огонь, который пугал и притягивал одновременно. — Неважно! Ты понимаешь, кто ты? Ты — алмаз! Живое доказательство того, что наша теория магии неполна! Мы учим вектору, а ты… ты — сам Исток! — Я рад, что вам понравилось, — вежливо ответил Миша, делая шаг назад. Ему стало физически неуютно: так энтомолог смотрит на редкого жука перед тем, как насадить его на булавку. — Но подожди… — она резко затормозила, чуть не врезавшись в него. Запахло мелом и старой бумагой. — Если ты такой ценный экземпляр, почему Ректор позволил тебе учиться здесь? Это же колоссальный риск! Чужая среда, лишние глаза, ищейки Конфедерации. Где логика? — У отца свои планы, — уклончиво ответил Миша. — В его голове такие шахматные партии, которые нам не понять. — Возможно… Браун снова начала кружить вокруг него, сканируя взглядом, словно рентгеном. — Неграненый алмаз… С дефектами, с трещинами, но алмаз. Миша переглянулся с Алисой. Сестра закатила глаза, транслируя: «Валим отсюда, пока она тебя не препарировала». Но Рики вдруг замерла. Азарт исследователя исчез, уступив место растерянности. Она прижала ладони к губам. — Ой. Я ведь влезла не туда, да? — Профессор, всё в поря… — Нет, не в порядке! — перебила она сама себя. — Я же шантажировала студента! Угрожала, заставила драться! Я повела себя как… как худший вид юриста! Какой кошмар… Но… — Она посмотрела ему прямо в глаза. Впервые без тени безумия. — Но ты согласился. Почему? У тебя есть отец, у него целая гвардия ученых. А я кто? Выскочка. Почему ты доверился мне? Вопрос требовал честности. Миша перестал теребить манжет. — Потому что вы не Ректор. Вы не те «белые халаты» и не чопорные маги. Возможно, это ошибка, но я хочу понять свою Святость. Не измерить её линейкой, а понять. Улучшить. — И чем я отличаюсь? — прищурилась Рики, делая шаг к нему. — Страстью. — Слово вырвалось само собой. Миша смотрел в её горящие глаза и маска вежливости треснула. — Вы смотрите на магию не как на цифры... Ты смотришь на неё как на искусство. Как на что-то живое. Мне нужно именно это. Я хочу взглянуть на свою силу твоими глазами. Тишина повисла в зале тяжелым полотном. Миша осекся, почувствовав, как горят щеки. Он только что, в присутствии сестры, «тыкул» профессору. — И всё же обращаться к преподавателю на «ты» — верх наглости, — неожиданно усмехнулась Браун. Улыбка вышла хулиганской. Она протянула руку. — Но я не против. Миша, я помогу тебе. Мы вывернем твою Святость наизнанку, но добьемся результата. Договорились? — Договорились. — Миша пожал её узкую, но сильную ладонь. — Только никому ни слова. Это смертельно опасно. Рики ответила театральным жестом: «застегнула» рот на молнию и выкинула воображаемый ключ. — Занесло тебя, братец, — цокнула языком Алиса. — Твоя привычка доверять психам нас погубит. — Я могила! — возмутилась Рики. — Никто ведь не узнал о романе Елены Юрьевны с начальником охраны! Так же как и о том случае с библиотекаршей… ой… — Библиотекаршей? — Алиса фыркнула. — Потрясающе. Ты нашел нам самого надежного союзника в мире. — Э-это случайно вырвалось! — Рики густо покраснела до корней волос, но смущение мгновенно уступило место профессиональному азарту. Взгляд её снова стал острым, как скальпель. — Кстати… Ты говорил, что скрываешь силу. — Да… — Миша внутренне напрягся, чувствуя, куда она клонит. Рики шагнула к нему вплотную, понизив голос до шепота, от которого звенело в ушах: — Огонь — это вектор. Одна прямая линия. Но Святость… это призма, верно? Сколько, Миша? Великий Магистр Ордена Красного Креста удерживает три стихии, и его называют полубогом. Сколькими владеешь ты? Миша молчал, глядя в её расширенные зрачки. Врать было бессмысленно, да и слова здесь весили меньше, чем действия. Он медленно выдохнул и, потянувшись к груди, с сухим щелчком отстегнул блокирующий кристалл с пластины экзоскелета. Воздух вокруг него мгновенно сгустился, завибрировал, словно перед грозовым разрядом, наполняясь тяжестью чужой силы. Миша поднял ладонь. Сначала с пальцев сорвался поток Огня — но не рыжего, как у обычных магов, а текучего, словно расплавленное золото. Пламя лизнуло воздух и тут же, повинуясь мысли, сменило форму. Раздался треск: огонь распался на сотни искр, собираясь в Молнию. Золотая электрическая дуга, яростная и ломаная, обвила его предплечье, не причиняя вреда и освещая зал пульсирующим светом. Жест кистью — и молния утекла сквозь пальцы, превращаясь в Воду. Тяжелая, светящаяся субстанция, плотная, как ртуть, зависла в воздухе идеальной сферой, вращаясь и сияя изнутри. Миша резко сжал кулак, и сфера схлопнулась со звоном удара молота о наковальню. Вода затвердела, посерела и упала на его ладонь куском Металла. Это был не просто кусок железа — на ладони лежал слиток благородной ковки, покрытый сложным, морозным узором, еще дымящийся от сотворения. Он небрежно подбросил слиток и поймал его, глядя в ошарашенное лицо профессора. — Всеми, — просто ответил он. Рики поперхнулась воздухом, забыв, как дышать. — Фазовый переход! — голос Рики сорвался на фальцет. — Ты видел?! Прямая трансмутация без алхимического круга! Чудесно! Вот бы посмотреть на это в динамике, на полигоне! — Даже слабый Святой опаснее отряда магов, — ответил Миша. Голос звучал глухо, словно из бочки — демонстрация всё же отъела кусок сил. Он тяжело оперся на трость, чувствуя, как подгибается колено. — Но почему такая примитивность в бою? — тут же переключилась Браун, мгновенно возвращаясь в режим аналитика. Азарт сменился холодным расчетом. — Я видела твои спарринги. Луч, сфера, стена. Всё. Где сложные конструкты? Где оружие? Ты только что создал металл из воды, но в бою кидаешься сырой энергией, как первокурсник. Почему? Проваливаешься в форме? — Вы всё видите, — вздохнул Миша, возвращая кристалл на место с сухим щелчком. — Душа отличается от маны. Из Святости сложно создать стабильный предмет в бою. Она слишком текучая. Как ртуть. — Ерунда! — отрезала Рики. Она шагнула к нему вплотную, нарушая все границы личного пространства. Её глаза, расширенные, почти черные от возбуждения, буравили его насквозь. — Ты просто себя ограничиваешь. Я же вижу. Ты постоянно недобираешь по мощности. Словно держишь ногу на тормозе вдавленой в пол. Зачем? Жалеешь противников? Или боишься собственной силы? — На самом деле… — Миша отвел взгляд. Врать ей, глядя в эти проницательные глаза, становилось физически больно. — Мне нельзя достигать предела. В отличие от маны, Душа не восстанавливается из эфира. Она начинает жрать носителя. Если я перейду границу, я начну тратить не силу, а собственную жизнь. Память. Личность. Поэтому я всегда оставляю запас. На черный день. — Ого… — её азарт разбился о ледяную стену факта. — Это… смертельно? — Необратимо, — выдохнул он. В зале повисла тяжелая тишина. Рики отступила на шаг. Теперь она смотрела на него не как на уникальный образец под микроскопом, а с чем-то, пугающе похожим на человеческое сочувствие. — Кстати, вы ему нравитесь, — неожиданно звонко, разрезая тишину, вставила Алиса. Она изучала свой маникюр с таким видом, будто её вообще здесь не было и она просто радиоприемник, случайно поймавший волну. — А вот как именно — как гениальный преподаватель, как человек, который его понимает, или как женщина… — Алиса сделала театральную паузу, бросив на брата короткий, убийственный взгляд. — Это пусть он сам объясняет. Иначе с чего бы такой параноик, как мой брат, вообще открыл рот? Миша метнул в сестру взгляд, в котором ненависть мешалась с паникой. «Горе-сваха» лишь хитро улыбнулась и пожала плечами, мол: «Я просто ускоряю процесс, не благодари». Рики опустила голову, и широкие поля остроконечной шляпы надежно скрыли её лицо. Мише оставалось только гадать: разглядывает ли она носки своих туфель от скуки или прячет такой же предательский румянец? От этой мысли уши вспыхнули огнем, а воздух в зале показался густым и вязким, как сироп. Хваленое хладнокровие, которое он тренировал годами, рассыпалось в прах от одной фразы сестры. В этот момент он чувствовал себя не потомком древнего рода и не носителем разрушительной силы, а обычным нашкодившим школьником, пойманным с поличным. Единственное, что помогло ему не сгореть со стыда — это холод. Внезапная ледяная игла, кольнувшая сердце, мгновенно остудила пылающее лицо. Чума. Мысль ударила отрезвляюще, как пощечина. «Я её забуду». Она исчезнет. Её живая улыбка, этот голос с хрипотцой, запах мела и старой бумаги, этот момент близости… Всё сотрётся. Завтра утром Дневник бесстрастно вернет ему сухие факты: «14:00. Разговор с проф. Р.Б. Установлен контакт». Но бумага не сохранит тепло. Она не сохранит чувство. Миша почувствовал, как внутри всё обрывается в бездну. Он хотел бы поддаться этому теплу, позволить себе увлечься, почувствовать вкус жизни, которого был лишен. Но какой смысл начинать книгу, зная, что на середине страницы текст оборвется? А самое страшное крылось даже не в этом. Страшнее была жестокость по отношению к ней. Каково это — видеть, как человек, который вчера смотрел на тебя с нежностью, сегодня смотрит сквозь тебя пустым, стеклянным взглядом, не узнавая? Обрекать Рики на это было бы преступлением. Осознав это, Миша мысленно натянул поводья. Он выдавил из себя кривую, мертвую улыбку, гася в глазах любой намек на тепло. — Мисс Браун. — Миша заставил себя поднять глаза. Взгляд стал тяжелым, как у глубокого старика. — Вы действительно поможете мне? Рики вздрогнула. Резкая смена тона сбила её с толку, но, увидев в его глазах эту черную, беспросветную тоску, она мгновенно подобралась. Улыбка сползла с её лица, словно стертая ластиком. — Конечно. — Её голос зазвучал твердо, без тени кокетства. — Мы же договорились. И дело не только в науке, Миша. Я хочу помочь тебе. И никому ничего не скажу. Твоя тайна умрет со мной. — Спасибо, — выдохнул он. Стало легче. Призрачно, ненадежно, но легче. Словно на шее чуть ослабили удавку. Идиллию разорвал грохот. В дверь не постучали — в неё ударили. Глухо, требовательно, по-хозяйски. Так бьют в створки прикладом или кованым сапогом, зная, что с той стороны обязаны открыть. Троица замерла. Стук повторился — еще настойчивее, с оттенком раздражения. Алиса зло цокнула языком. Не дожидаясь разрешения хозяйки кабинета, она мягким, хищным шагом направилась к входу. Щелкнул замок. Алиса приоткрыла створку ровно настолько, чтобы выглянуть, и тут же напряглась всем телом, словно кошка перед прыжком. Она медленно обернулась к брату. В её голосе звенел металл: — Миша, к тебе гости. Красные.

***

Обещание Ректора «не вмешиваться» рассыпалось в прах. В дверях стоял не курьер и не рядовой боец. На пороге возвышался подполковник Лев Терентьев. Один из самых эффективных и жестоких офицеров Ордена Красного Креста. Личный цербер отца. Миша почувствовал, как желудок сжимается в ледяной узел: он помнил Терентьева ещё до стирания. Это был человек-функция, лишенный жалости, сомнений и, казалось, нервной системы. Идеально подогнанный черный китель с кроваво-красным кантом сидел на нем как влитой. На погонах тускло поблескивали черные звезды. Терентьев не тратил время на приветствия. Он забрал Мишу буднично и быстро, как изымают вещдок с места преступления. Попытку Алисы возразить он пресек одним взглядом — тяжелым, как могильная плита. Сестра осеклась, инстинктивно делая шаг назад. Всё встало на свои места, когда подполковник бросил лишь одну фразу, объясняющую этот визит: — Святые проснулись. Служебный седан резал городской поток, играя в «шашки» на грани фола. Водитель — молчаливый лейтенант — вел машину с пугающей агрессией: автомобиль проскакивал в миллиметрах от бамперов неповоротливых автобусов. Мишу вжимало в кожаную спинку на резких торможениях, его мутило от мелькания фонарей за тонированным стеклом. Терентьев же сидел рядом абсолютно неподвижно, словно высеченный из гранита. Хаос дороги его не касался. Он даже не смотрел в окно, сохраняя спокойствие хищника, который уже поймал добычу и теперь просто везет её в логово. — Ты правильно понял, — кивнул он, поправляя квадратные очки выверенным, механическим жестом. — Петропавловский район. В канализации вскрылась Гробница. Слишком активная, чтобы менты могли что-то сделать. — Они пытались решить сами? — Миша бегло просматривал сводки, которые ему сунули в руки. Буквы плясали от тряски, но цифры потерь бросались в глаза. — Сначала отправили патрульных. Не вернулся никто, кроме техника, который и подал сигнал. Глава района запаниковал, доложил в ГСБ. Те решили поиграть в героев и послали спецназ. Два штурмовых отряда. Сорок человек. — И? — Все двести. Миша поднял взгляд. Терентьев пояснил с пугающим равнодушием, словно говорил о списанной канцелярии: — «Двухсотые». Все мертвы. — Он перевернул страницу в папке на коленях Миши, ткнув пальцем в подчеркнутый абзац. — Видишь? Приказ директора ГСБ: «Оцепление и сдерживание». У них нет ни опыта, ни желания жечь свой элитный ресурс в этой мясорубке. — А армия? — спросил Миша. — Почему не подняли гарнизон? — Пытались. Но мы… посоветовали подождать. Бюрократия — великая сила, Михаил. Пока генералы согласовывают применение тяжелой техники в жилом квартале, пока ищут крайних… Мы выиграли время. — Вы заблокировали армию, чтобы зайти самим? — догадался Миша, чувствуя холодок по спине. — «…задействовать подразделения Ордена и Фиалкового предела». Но это риск. Если вы провалитесь там, где легла рота спецназа… — То мы станем мучениками. А если победим — спасителями. Ордену выгодно и то, и другое. Терентьев наконец повернулся к нему. В полумраке салона его голубые глаза блестели хищным, недобрым светом. — Нас в городе не любят. Терпят, боятся, но не любят. Власти всячески пытаются показать, что могут справиться сами. Но, как видишь, любой кризис заставляет их приползать к нам на коленях. Гробница — это подарок, Миша. И лично для меня, и для тебя. Там, внизу, могут быть ответы на твои вопросы о Святости. И мы поможем тебе их достать. Таким Терентьев был всегда — живым монументом. Лицо, словно высеченное из могильного мрамора, с неестественно острыми скулами, напоминало дорогую посмертную маску. В льдисто-голубых глазах не было жизни — только функция, как в стеклянной оптике прицела. Ректор приставил его к лаборатории, когда Мише не исполнилось и десяти, и уже тогда этот двухметровый гигант с плечами атланта казался не человеком, а осадным орудием, ждущим команды «Огонь». В Ордене его знали как «Адаптера». Командир, у которого нет принципов, есть только переменные в уравнении. Рискованный, жестокий, абсолютный профессионал. У него была лишь одна странность: тактические очки на тугой резинке. Он постоянно поправлял их механическим, выверенным жестом — касался оправы указательным пальцем. Это был его личный метроном, и Миша с детства выучил этот язык: пока пальцы подполковника в движении — всё идет по плану. Но если рука замирала дольше чем на десять минут, это становилось сигналом тревоги страшнее любой сирены. Тишина означала, что зверь внутри него напрягся перед прыжком. В прошлом он отвечал за периметр лаборатории, и за пять лет ни одна внештатная ситуация не сломила его оборону. Абсолютно ни одна. Седан свернул с проспекта, и гладкий асфальт сменился разбитой брусчаткой. Удар подвески отозвался в позвоночнике. За тонированным стеклом поплыл Петропавловский район — гниющее чрево столицы. Справа скалились серые бетонные скелеты недостроенных бастионов брутализма, слева жались друг к другу покосившиеся деревянные лачуги, вросшие в землю по самые окна. Здесь, на стыке эпох, когда-то гремел Жилищный бунт. Люди умирали на баррикадах, отстаивая право остаться в этих срубах вместо бетонных муравейников. Они победили, стройку заморозили, но власть не прощает непокорности. Совет отомстил тихо, по-бюрократически: район просто вычеркнули из сметы. Коммуникации обрезали, магопроводы заглушили, обрекая победителей на медленное гниение. Миша смотрел на черные, слепые окна, за которыми никогда не было тепла, и чувствовал холодную иронию. Здания, которые местные с такой яростью отбивали у властей, теперь убивали своих жильцов сыростью и плесенью эффективнее любых бульдозеров. Колеса чавкали по грязи. Редкие прохожие в серых лохмотьях останавливались, провожая кортеж взглядами. Миша, ожидавший увидеть классовую ненависть к блестящему лаку и охране, ошибся. Они смотрели на герб Ордена — красный крест на черном щите — без злобы. В их глазах читалось лишь жадное любопытство и, что самое страшное, — надежда. Для них эти мясники были не карателями, а единственным шансом пережить ночь. — Наша резиденция — это клин. — Терентьев кивнул на лобовое стекло, привычно касаясь оправы очков. — Слева — Казачий район: заводы, копоть, злые работяги. Справа — Петропавловский: нищета, подделки и ножи в переулках. Идеальная география. Машина вильнула, объезжая яму, похожую на воронку от снаряда. — Раньше они устраивали здесь побоища стенка на стенку — просто чтобы разбавить серые будни кровью. Менты боялись сюда соваться. А мы построили базу прямо на линии фронта. Официально — чтобы «урегулировать конфликты». — А неофициально? — Миша посмотрел на покосившиеся бараки. — Чтобы взять под контроль и тех, и других? — Именно. — Губы Терентьева тронула хищная улыбка. — Нищие ненавидят сытую власть Конкордиума. Мы дали им альтернативу. Открыли бесплатные столовые, отремонтировали школы, лечим их детей. Мы купили их лояльность тарелкой супа и добрым словом. Теперь они смотрят на красный крест не как на оккупантов, а как на богов. С заводскими в Казачьем та же схема. В итоге у нас под рукой огромная масса людей, готовых порвать за Орден глотку. Это политика, Миша. Мы растим армию фанатиков под самым носом у правительства. — Если здесь Фиалки, значит, они тоже в игре? — «Фиалковый предел» окопался в Казачьем, напротив гильдии. Но не волнуйся. — Подполковник пренебрежительно махнул рукой в перчатке. — Им плевать на людей, их интересуют только артефакты и эфир. Мы с ними в холодном мире. — Они могут помешать… — Могут. Как и остатки спецназа ГСБ, который нам навязали в нагрузку. Плюс наемники из Гильдии. Там, внизу, будет тесно, Миша. Слишком много лишних глаз и амбиций. Поэтому твое присутствие мы прикроем легендой. Терентьев окинул его оценивающим, сканирующим взглядом, задержавшись на снаряжении. — Форма не жмёт? Миша одернул черный китель с красным кантом. Казенная форма сидела неплохо, но болтающаяся на поясе «резиновая харя» противогаза давила на психику запахом талька и угрозой. Этот кусок резины мгновенно превращал человека в безликую боевую единицу — «юнита» с инвентарным номером. С ногой вопрос решили радикально. Ректор прислал прототип — массивные поножи класса «М-Стиль». Тяжелые, напичканные гидравликой и маго-кристаллами, они полностью принимали на себя вес тела, разгружая больную кость. Едва Миша застегнул крепления, сервоприводы отозвались тихим, сытым гудением. Ощущалось это не как медицинский прибор, а как рыцарские латы. — Нормально, — сухо оценил Терентьев. — Теперь ты — Геннадий Рожков. Мой адъютант, лейтенант, маг огня. Лишних вопросов не задавать, на провокации не отвечать. — Геннадий… — поморщился Миша. — Серьезно? Лучше ничего не придумали? — А чем тебе не нравится? — Терентьев даже не улыбнулся. — Простое, серое имя. Скука — лучшая маскировка. Герои носят громкие имена, а Геннадии носят папки и выживают. — А это? — Миша постучал пальцем по металлическому приводу на бедре. Звук вышел глухим, внушительным. — Выглядит слишком заметно для «простого лейтенанта». — Скажем, что это противоминный комплекс «Сапер-М». Экспериментальная броня поддержки. — Терентьев пожал плечами, всем видом показывая, что проблема выеденного яйца не стоит. — Хотя, поверь мне, никто не рискнет допрашивать моего личного адъютанта. Его тяжелая ладонь легла на плечо Миши, припечатывая к реальности, как бетонная плита. — Мы многим рискуем, чтобы засунуть тебя внутрь. Там могут быть ответы. И мы их достанем. Если Терентьев так сказал — значит, так и будет. Это была не вера. Это была констатация факта.

***

Точкой сбора стал главный технический спуск — широкая бетонная пасть посреди оцепленной площади. Здесь царил не армейский порядок, а хаос, где люди делились не на взводы, а на касты. У самого края жались бойцы ГСБ: два десятка парней, затянутых в тяжелую броню и глухие шлемы «Сфера». Они до побелевших костяшек сжимали стандартные боевые жезлы с лезвиями-наконечниками, а их разгрузки оттягивали гранаты, пистолеты и складные дубинки. Бойцы были увешаны железом, как новогодние елки, но сквозь мутные стекла окуляров читался липкий, животный страх. — Н-да уж, — раздался насмешливый шепот за спиной Миши, где переговаривались гвардейцы Терентьева. — Глянь на их лица. Жалко пацанов. Они привыкли гонять дубинками студентов на митингах, а не тварей в норах. Мясо. Спорить было трудно. Спецназ выглядел обреченным, чего нельзя было сказать о второй группе. Солдаты «Фиалкового Предела» напоминали бродячий цирк смерти: никакого устава, никакой унификации. Одни стояли в тяжелых латах с рогатыми шлемами, похожими на морды минотавров. Другие щеголяли в камзолах с меховой оторочкой и золотыми позументами, словно сбежали с парада двухсотлетней давности. Но за этой пестротой скрывалась реальная, дорогая сила. Их снаряжение стоило целое состояние, а на груди каждого — будь то латник или денди в плаще — красовался герб: Башня на горе. Гости с восточных островов держались особняком, глядя на бойцов ГСБ и «красных» как на грязь под сапогами. Вторые по силе в Конфедерации, вечные соперники Ордена, они привезли с собой не страх, а ледяное, скучающее высокомерие. Если доктрина Ордена стояла на фундаменте уравнивания — винтовки-катализаторы и системы принудительной накачки маной делали смертоносным даже посредственность, превращая вчерашнего слабака в ходячую гаубицу, — то «Фиалки» молились на алтарь Личной Силы. Их пехота еще терпела оружие, но элита — те самые «мундирные» аристократы — смотрела на технологии Ордена как на унизительные костыли. Каждый из них позиционировал себя как боевой маг высшего класса, не нуждающийся в инженерном допинге. Контраст с перепуганным оцеплением ГСБ бил наотмашь. Если у ограничительных лент жались дрожащие срочники, то здесь замерли матерые хищники. Им было за сорок. Их лица, дубленые ветрами и исчерченные шрамами, выражали абсолютную, почти ленивую уверенность ветеранов, которые спускались в ад по расписанию. Это был монолитный авангард, сбившийся в плотную стаю и игнорирующий остальных союзников не из страха, а из холодной кастовой брезгливости. Гильдейские — единственные, кто позволял себе шум. За звонкую монету этот сброд готов был спуститься хоть в преисподнюю, но дисциплина в прайс-лист не входила. Разношерстная толпа напоминала оружейную ярмарку: орки флегматично правили лезвия топоров оселками, эльфы о чем-то яростно спорили, размахивая руками. Миша зацепился взглядом за пару эльфиек: рыжая, с хищным прищуром, что-то шептала на ухо совсем юной напарнице. Та кивала, но её большие зеленые глаза то и дело испуганно косились в сторону солдат Ордена. Девушка инстинктивно вжимала голову в плечи, стараясь стать меньше. Страх перед «красными» был универсальным языком, понятным любой расе. И бояться было чего. Бойцы Терентьева — полсотни человек — являли собой полную противоположность наемникам. Они стояли вдоль стены черным, давящим монолитом. Те редкие, злые смешки в адрес спецназа ГСБ, которые слышал Миша, были единственным проявлением эмоций. В остальном строй хранил ледяное, почти механическое молчание. Стандартная униформа с кроваво-красными крестами стирала индивидуальность подчистую. Глухие каски, резиновые рыла противогазов, одинаковые позы — здесь не было людей, была лишь штампованная армия клонов. Среди них возвышались «тяжелые» — штурмовики прорыва, закованные в навесную броню. Они напоминали ходячие маго-дизельные станции: к массивным роторным пулеметам в их руках тянулись толстые армированные шланги от наспинных резервуаров, в которых гудела, нагнетая давление, сжиженная мана. От этого строя веяло не войной, а зачисткой. Холодным, промышленным уничтожением всего живого. Терентьев, окинув своих бойцов хозяйским взглядом, на ходу нацепил респиратор. Сухо щелкнули застежки, скрывая человеческое лицо за черным пластиком. Теперь и он стал частью этой безликой машины смерти. — Это всё? — тихо спросил Миша, оглядывая строй. Он кожей чувствовал косые взгляды на свои ноги: массивные приводы «М-Стиля» утробно гудели при каждом шаге, делая его похожим на полукиборга. — Я думал, вас здесь целая армия. — Позволили бы — я бы пригнал сюда танковый батальон. А так — пятьдесят штыков, — Терентьев даже не повернул головы. — Еще сотня в резерве в резиденции. Но, поверь мне, в узкой кишке канализации толпа — это смерть. Они перестреляют друг друга при первой панике. А моих пятидесяти мясников хватит, чтобы вывернуть это подземелье наизнанку. К ним подлетел капитан ГСБ — потный, дерганный мужчина, закованный в слишком чистую броню. Он явно пытался компенсировать животный страх громкостью голоса. — Подполковник! — рявкнул он, игнорируя субординацию. — Доклад! Вы всех собрали? — Пятьдесят два человека. Личный состав готов, — лениво отозвался Терентьев. В его голосе было столько яда, что хватило бы отравить городской водопровод. — Можете пересчитать по головам, капитан. Если пальцев хватит. — Оставьте свой тон при себе, — огрызнулся ГСБшник, нервно теребя планшет. — Вы идете третьим эшелоном. С вами — группа наемников усиления. Приказ жесткий: идти по инструкции, самодеятельность пресекать, огонь открывать только по команде. Ясно? — Предельно. — И без ваших штучек, Терентьев. Мне плевать на ваши орденские звания. Здесь командую я. Выполняйте. Когда капитан, нервно дернув плечом, убежал кошмарить следующие отряды, Миша тихо спросил: — Он вас ненавидит? — Он нас боится, — усмехнулся Терентьев под маской. Звук вышел глухим, механическим. — Молоко на губах не обсохло, а туда же — командовать. Пытается показать, у кого здесь яйца больше. Жаль, приказ связывает мне руки, иначе я бы быстро объяснил ему разницу между боевым офицером и мусором в погонах. — Эй, господа офицеры! К ним подошла та самая пестрая компания наемников. Впереди вышагивал худощавый парень в дорогом плаще, расшитом светящимися рунами. Шляпу он носил с залихватским наклоном, а в руке вертел боевой посох так небрежно, словно это была трость денди. — Мы с вами, — он растянул губы в широкой, приторной улыбке, от которой веяло фальшью за версту. — Я Николас, лидер этой группы. В деле больше десяти лет, берем дорого, бьем больно. Не переживайте, спину прикроем. Он протянул руку для рукопожатия. Терентьев медленно, как башня танка, повернул к нему голову. Квадратные очки блеснули, отражая серое небо. Его голубые, мертвые глаза уставились на наемника поверх респиратора в упор. Он промолчал. Просто смотрел. Секунда, две, пять. Улыбка Николаса начала сползать, сменяясь растерянностью. Черный пластик маски скрывал рот, лишая наемника возможности понять эмоцию. Оставался только этот тяжелый, немигающий взгляд, который взвешивал его, оценивал и признавал легким. — А вы?.. — попытался снова наемник, и его рука дрогнула в воздухе. — Отряд! — рявкнул Терентьев, глядя сквозь Николаса, как сквозь пустое место. Голос, усиленный динамиком, ударил по ушам. — По двое в колонну! Оружие на изготовку! Входим через минуту! Наемник так и остался стоять с протянутой рукой, обтекая под ледяным игнором, пока мимо него начинали лязгать затворами бойцы. Миша скользнул взглядом по их экипировке. У каждого — полный, унифицированный боекомплект: штурмовая винтовка как основное, дробовик или пистолет на бедре, тяжелый тесак на поясе. В этом и крылась жуткая эффективность Ордена. Они не искали таланты, как Гильдия. Они штамповали убийц. Пока «Фиалки» годами оттачивали личное мастерство, «красные» поступили проще: они дали слабым магам винтовки-катализаторы. Они превратили высокое искусство магии в баллистику. Один слабый маг — ничто. Но взвод таких «единиц», бьющих залпом разрывными заклинаниями, перемалывал любую оборону. Это был триумф прогресса над личностью. Конвейер смерти. — Наемники. — Голос Терентьева, искаженный мембраной респиратора, вырвал Мишу из мыслей. Подполковник смотрел на Николаса взглядом сытой касатки, играющей с тюленем. — Встать в замыкание. Дистанция — пять метров. Не лезть под ноги, не проявлять инициативу. Если перекроете моим людям сектор обстрела — спишу как боевые потери. Ясно? Николас, растеряв весь свой пафос, лишь судорожно кивнул, забыв про гордость. — Внимание всем группам! — разнесся над площадью визгливый, усиленный динамиками крик капитана ГСБ. — Первая группа! Пошла!

***

Спуск к Гробнице напоминал вход в глотку мертвого зверя. Тяжелый, густой смрад ударил в нос раньше, чем отряд увидел баррикады. Пахло не просто смертью — пахло медью, вскрытым кишечником и сырой землей. Внизу, в широком вестибюле, за мешками с песком жались остатки оцепления. Молодой лейтенант, командовавший ими, вытянулся в струнку перед Терентьевым, но его лицо было цвета мела, а руки предательски дрожали. Прожекторы выхватывали из темноты три циклопических арочных прохода. Стены вокруг них были покрыты жирными слоями вековой копоти — следы древних жаровен, ведь Святые признавали только живой огонь. Сейчас же там царил абсолютный, давящий мрак. Тьма казалась плотной, как гудрон; она словно физически сопротивлялся лучам, жадно поглощая жалкий электрический свет. — Товарищ подполковник! — голос лейтенанта сорвался на фальцет. — Приказано указать вам сектор! — Вольно, — Терентьев небрежно отмахнулся, не глядя на парня. Его внимание было приковано к черноте арок. — Доклад по группам. Кто где? Миша скользнул взглядом по рукам подполковника. Теперь их заковали в массивные механические перчатки-кастеты. Тяжелая матовая сталь, поршни на суставах, встроенные маго-каналы на костяшках. Это были не просто элементы брони — это были осадные молоты, способные дробить бетон и черепа. Такие же сервоприводы виднелись на голенях, превращая Терентьева в живой таран. — «Фиалки» ушли в восточный коридор, — отрапортовал лейтенант, тыча пальцем в правую арку. — Спецназ ГСБ — в западный. — Восточный? — Терентьев криво усмехнулся под маской. — Тот самый, где первую группу разведки размазало по стенам? — Т-так точно… Говорят, там фарш. Ни одного целого тела. — Отлично. Пусть гордецы там и возятся. Нам досталось самое вкусное — центр. Терентьев шагнул к среднему проходу. Тьма там казалась гуще, она словно дышала в такт биению сердца. — Не шумите, — прошептал командир оцепления, с ужасом глядя на спины «красных». — Вы их привлечете… — Мы здесь именно для этого, — бросил подполковник через плечо. Он вскинул закованную в сталь руку. Железный строй за спиной лязгнул, замирая. — Слушать приказ! Построение — «клин». Авангард — тяжёлая и штурмовая пехоты. Замыкание — наемники. Николас, услышав это, дернулся было вперед — явно хотел возмутиться ролью прислуги, — но грудью наткнулся на дуло автомата. Ближайший боец «красных» навел на него оружие лениво, буднично. Без эмоций. — Лейтенант Зайцев, — скомандовал Терентьев, не оборачиваясь. — Это стадо — под твою ответственность. Николас, с этой секунды вы поступаете в распоряжение моего офицера. Шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Вы ведь хотели приключений? Получайте. Наемник сглотнул и отступил. В его глазах погас огонек наглости. Кажется, до него только сейчас начало доходить, что он продал свою шкуру не в героический рейд, а в рабство. Миша переступил порог центральной арки, и мир за спиной словно отрезало гильотиной. Из черного зева не дуло — оттуда вытекала стужа. Это был не зимний мороз, а мертвый вакуум, жадно высасывающий тепло из живых тел. Резина противогаза мгновенно остыла, обжигая щеку ледяным поцелуем, а на стеклах окуляров выступили морозные узоры. Свет прожекторов умирал на пороге. Лучи вязли в этом мраке, как в густом мазуте, не в силах пробиться дальше пары метров. В нос ударил запах, который не мог удержать даже армейский угольный фильтр: сухой, пыльный вкус перетертых костей и векового застоя. Но страшнее всего была тишина. Она давила на перепонки плотной ватой, глуша гудение маго-приводов и дыхание солдат. Внезапно кристалл-ограничитель на шее раскалился, вибрируя в унисон с чем-то огромным, скрытым в глубине. Внутри шевельнулось древнее, инстинктивное чувство — смесь ужаса и странного, болезненного узнавания. Это была не просто темнота. Это была голодная пасть, которая терпеливо ждала их шестьсот лет. И теперь она захлопнулась. Миша чувствовал их. Это было не просто присутствие — это была вибрация, проходящая сквозь кости. Его собственная Душа резонировала с тем, что скрывалось во тьме, как камертон отзывается на удары молота. Он ощущал себя одиноким светлячком, залетевшим в гнездо к слепым, но голодным тварям. Для порабощенных Бездной живой, здоровый человек был не просто врагом. Он был маяком. Раздражителем. Деликатесом. — Отставить мандраж, Геннадий. — Голос Терентьева в наушнике прозвучал сухим щелчком затвора. — Ты не солдат, но ты нужен. Сомнения — это лишний вес. Сбрось его. Впереди сама смерть, так что скучно не будет. Взмах руки — и бронированный кулак разрезал воздух. Отряд перешагнул черту. Безопасность осталась позади, впереди — только лучи тактических фонарей, выхватывающие из мрака куски древней кладки и пустые, закопченные ниши. Стены давили. Свет скользил по высеченным письменам — угловатым, полустертым. Солдаты видели узоры, но Миша, к своему ужасу, читал их с лету: «Владыка есть Свет»… «Душа — дар тяжелее жизни»… «Храни нас Сад от гниения»… Сопровождающие текст фрески мозг отказывался воспринимать, превращая их в тошнотворные слепые пятна. По спине тек липкий пот. Жалкие двадцать метров растянулись в километры. Время здесь вязло, как гудрон, а давление чужих, искалеченных душ ощущалось физически: стены пульсировали ненавистью. Если бы не маска, скрывающая лицо, его панику заметили бы все. Легкие горели, инстинкты вопили: «Беги!». Но Терентьев шел в авангарде, не сбавляя темпа. Прямая спина, скупые движения. Для него этот склеп был естественной средой обитания. Перекресток. Подполковник вскинул кулак. Отряд мгновенно замер, единым организмом лязгнув амуницией. — Третья и Четвертая — правый рукав, Пятая и Шестая — левый! — Голос Терентьева рубил тишину короткими, лязгающими командами, не терпящими возражений. — Связь держать постоянно. При визуальном контакте — огонь на поражение без предупреждения. В случае угрозы прорыва — отход по схеме «Б». Остальные — за мной. Отряды без лишних вопросов растворились в боковых туннелях, и механизм зачистки заработал с пугающей слаженностью. Терентьев был не просто командиром, он был процессором этой системы, и пока он функционировал, сбоев не предвиделось. Внезапно пол под ногами дрогнул: глухой, утробный гул прокатился по коридорам, а с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то далеко, в восточном крыле, началась война. — Фиалки сцепились, — равнодушно констатировал подполковник, даже не повернув головы в сторону грохота. — Не отвлекаться. Это не наш бой. Луч его наплечного фонаря выхватил из мрака ряды рассохшихся деревянных дверей, тянущихся вдоль стен бесконечной кишкой. Солдаты разбились на двойки, двигаясь единым потоком: удар кованым сапогом, слепящая вспышка тактического фонаря, короткий осмотр и выход. — Чисто. Келья. — Чисто. Спальня. — Чисто... Доклады звучали монотонно, но за каждым словом звенела тугая тетива напряжения. Они ожидали, что из темноты вот-вот прыгнет смерть, но находили лишь вековую пыль и гнилые топчаны. Когда последняя группа доложила о пустоте, Терентьев медленно поднес руку к лицу. Массивный стальной манипулятор экзоскелета, способный одним сжатием превратить кирпич в крошку, с пугающей, ювелирной аккуратностью коснулся тонкой оправы очков. — Знаете, мне это нравится, — промурлыкал он, и в голосе не было страха, только холодный азарт игрока. — Они не тупые звери. Они притаились. Ждут, пока мы расслабимся или углубимся слишком далеко. Заманивают. Играют с нами. — Слишком тихо, — прошептал Миша, чувствуя, как пальцы на рукояти пистолета белеют от напряжения. Оружие казалось детской игрушкой против того, что заставило дрожать стены в восточном крыле. — Именно, — кивнул Терентьев. — А значит, мы идем прямо в пасть. Вперед. Отряд углублялся в жилой сектор, оставляя позади пустые кельи. Терентьев резко вскинул закованный в сталь кулак. Движение замерло. Лучи тактических фонарей скрестились на фигуре метрах в двадцати впереди. Некто в истлевшем балахоне стоял, уткнувшись лбом в каменную кладку, и непрерывно раскачивался. Из-под рваного подола торчали ноги-спички, но когда существо повернуло голову на свет, открылся чудовищный контраст. Вместо лица — раздутый бугристый шар, пронизанный сеткой вздувшихся вен. Кожа лопалась, обнажая влажное мясо, а из разорванного горла сочилась черная жижа, пропитывая воздух смрадом гниения. Существо моргнуло. На Мишу уставились два ярко-желтых прожектора с черными крестообразными зрачками. Печать Святости. Клеймо Чумы. Стадия невозврата. Холод сковал внутренности Миши. Он смотрел не на монстра — он смотрел в зеркало. Через пару лет эти глаза станут его собственными. Забытье сменилось агрессией. Существо издало булькающий хрип, костлявая клешня выхватила из лохмотьев длинный серебристый клинок. — Вы… — голос булькал, словно горло забили могильной грязью. — Плохо… Нельзя… В желтых крестах вспыхнула животная ярость. Тварь дернулась вперед. Терентьев даже не шелохнулся. Для подполковника это был не человек и не трагедия — просто гниющая помеха на векторе движения. Штурмовик из-за его плеча нажал на спуск буднично, на рефлексах. Без предупреждений. Без эмоций. Механическая зачистка. Грохот ударил по ушам. Голова твари лопнула, щедро плеснув черной жижей на древнюю кладку. Тело еще оседало на пол, когда Миша увидел то, что было недоступно оптике солдат Ордена. Смерть Святого. Из обезглавленной плоти вырвался призрачный сгусток бело-желтой энергии. Он пульсировал, меняя невозможную геометрию — сфера, куб, тетраэдр, — пока не пошел трещинами. Мгновение, и чужая душа рассыпалась на сотни неосязаемых осколков, опадающих в пустоту завораживающим танцем. Солдаты видели лишь обезглавленный труп, а Миша смотрел на сакральные похороны. Первобытный ужас парализовал легкие. Только что на его глазах скучно, словно бешеную собаку, прикончили такого же носителя Святости, как он сам. Эхо выстрела еще звенело под сводами, когда тьма ответила. Из глубины Гробницы ударил многоголосый, нарастающий вой. — Контакт! — рявкнул Терентьев. — Центр блокирован! Авангард — держать коридор! Замыкающие — круговая оборона! Враги вываливались из мрака ломаной, шаркающей лавиной. Ожившие манекены из кунсткамеры: с раздутыми ногами, сросшимися руками и грубыми швами на черепах. Во тьме вспыхнули сотни желтых прожекторов с черными крестами — глаза, горящие безумной, животной яростью. Бойня началась мгновенно. Это был не бой — казнь. Автоматы «красных» рявкнули в унисон. Разрывные магические пули рвали гнилую плоть, отбрасывая первые ряды назад, на идущих следом. Узкий коридор превратился в мясорубку. От обилия смертей мрак дрогнул: сотни душ распадались одновременно. Воздух наполнился призрачным, сияющим «снегопадом», в бледном свете которого танец трассеров и брызги черной крови смотрелись гротескно. Порабощенные падали десятками, не успевая даже замахнуться. Победа казалась неизбежной, но один из мучеников проявил неожиданную прыть. С хрустом позвонков он сложился в поясном поклоне. Грубые швы на макушке лопнули. Череп раскрылся, как бутон хищного цветка, обнажая не лепестки, а пульсирующий, истекающий слизью мозг. Внутри серого вещества вспыхнул огонь — точная, но искаженная копия магии Миши. Боец авангарда выстрелил без промедления. Крупный калибр снес твари полчерепа, прерывая каст, но огненная сфера уже сорвалась с мясных «лепестков». Она ударила в стену. Вспышка и облако каменной пыли ослепили отряд. В этот момент монолит «красных» дал трещину. Из дыма вылетело копье. Оно прошло сквозь магический щит, как игла сквозь бумагу, и с влажным чавканьем вошло в окуляр противогаза штурмовика. Тяжелая броня не спасла от древней физической массы. Боец рухнул без звука. — Вторая волна. Тяжелая пехота, — сухо, без тени паники доложил голос по рации. За толпой в балахонах показалась сталь. Эти твари выглядели еще страшнее: древние, обесцвеченные временем нагрудники и кольчуги намертво вросли в тела. Вековые ремни сдавливали плоть до черноты, превращая лица и кисти в синюшные мешки с гноем. Узники собственных доспехов, обезумевшие от вечной боли. Их наручи почернели от крови поколений, но в руках сверкали идеально сохранившиеся копья с золотыми наконечниками. Терентьев с лязгом ударил кулаком о кулак. Звук прозвучал как гонг перед казнью. Короткий, хищный выдох. Подполковник рванул вперед, влетая в строй копейщиков пушечным ядром. Золотые наконечники бессильно скользнули по его наплечникам, высекая снопы искр. Древки с треском лопнули. Правый кулак Терентьева впечатался в шлем ближайшего мертвеца. Щелкнули пневматические поршни. Из дюз на костяшках ударил заряд взрывной маны. Голова латника просто исчезла в кровавом тумане. Левый хук вмазал второго в стену, оставив на камне жирный пепельный след. Удар закованной в сталь ногой сложил грудную клетку третьего внутрь. Древний панцирь лопнул, как картон. Никто из солдат Ордена не опустил оружие, чтобы посмотреть на командира. Механизм зачистки не давал сбоев. Пока Терентьев работал в авангарде подобно гидравлическому прессу, задние ряды мгновенно сместили сектора обстрела, методично отсекая легкую пехоту от флангов. Через минуту коридор затих. Терентьев стоял среди изломанных тел, тяжело дыша. С его перчаток капала густая черная жижа. А вокруг в воздухе кружились, угасая, сотни осколков разбитых душ — тот самый призрачный «снегопад», которым он, казалось, если бы видел, искренне наслаждался. — Товарищ подполковник! — подбежал запыхавшийся лейтенант из замыкания. — Атака отбита. Двое «двухсотых», трое раненых. — Приемлемо, — Терентьев стряхнул ошметки плоти с брони. Не удостоив тела погибших солдат даже взглядом, он шагнул во тьму коридора. — Двигаемся. Не заставляйте местных ждать. Вперед. Отряд углубился в жилой сектор. Адреналин боя сменился тягучей рутиной. Терентьев превратил зачистку в конвейер: удар кованым сапогом, слепящий луч фонаря, короткая очередь, доклад. «Чисто. Чисто. Чисто». Монотонное эхо гуляло по коридорам уже полчаса, прерываемое лишь влажными хрипами добиваемых порабощенных. Миша шел следом, безуспешно пытаясь заглушить чувство собственной бесполезности. Ректор растил из него скальпель, а не статиста, прячущегося за спинами штурмовиков. Но с каждой вскрытой дверью разочарование только росло. Вместо ответов Гробница подсовывала пустоту. Ни фресок, ни алтарей, ни следов величия Владыки. Лишь голые стены и сгнившие топчаны. Это было не сакральное подземелье, а гигантская бетонная ночлежка, куда люди сбежали прятаться — и где благополучно сгнили. Он рисковал головой, надеясь прикоснуться к тайне, но нашел лишь вековую пыль. Мысль о том, что завтра придется снова сидеть на парах в Академии после этой бесплодной скотобойни, сводила скулы. Мертвый ритм зачистки сломался внезапно. Один из бойцов вынырнул из очередной кельи и, заметив Мишу, резко махнул рукой. В скупом жесте не было ничего уставного — только напряжение человека, наткнувшегося на нечто за гранью приказа. — Товарищ лейтенант, — боец понизил голос, нервно косясь на открытую дверь. — Вам лучше взглянуть самому. Там… нестандартная ситуация. Миша шагнул в комнату. Тесное помещение, освещенное лишь лучом брошенного на пол фонаря, казалось склепом. В центре стояла панцирная кровать. Под грязным тряпьем угадывался человеческий силуэт. Бугор ритмично вздымался — существо дышало, издавая тихие, тяжелые стоны, похожие на скрип гниющего дерева. Из-под одеяла торчали ступни, покрытые плотной коркой. То ли въевшаяся вековая грязь, то ли ороговевшая кожа, напоминающая грибок. Выглядело это настолько чужеродно, что боец не решился трогать спящего руками. Он подцепил край одеяла дулом автомата. — Я когда увидел — оцепенел, — шепнул солдат и резко дернул ствол вверх. Ткань отлетела в сторону. Сердце Миши пропустило удар. На панцирной сетке лежал человек. Точнее, он стал частью кровати. Плоть расплавилась и протекла сквозь пружины, словно горячий воск, намертво спаяв тело с ржавым металлом. Границ больше не существовало. Кожа с боков растянулась в полупрозрачные перепонки с рваными дырами, приклеившись к каркасу. От ног остались лишь пустые, дряблые чулки, натянутые на кости. Голова вросла в подушку: волосы спутались с пружинами, фиксируя череп в неподвижной гримасе. Помутневшие от сухости глазные яблоки смотрели в потолок — сросшиеся с бровями веки просто не могли сомкнуться. Но самое страшное скрывалось ниже. Живот ввалился неестественно глубоко, словно тело было выпотрошенной оболочкой. Миша опустился на колени и заглянул под койку. К горлу подкатил ком. Организм вывернулся наизнанку. Спина раскрылась, и внутренние органы под тяжестью собственного веса вывалились сквозь ячейки сетки. Они висели под кроватью, как гроздья мяса в лавке, продолжая функционировать в этом кошмарном симбиозе. Сердце, лишенное защиты ребер, билось прямо в воздухе, судорожно перегоняя густую кровь. Раздувшиеся легкие свисали огромными влажными пузырями, касаясь пола и собирая вековую пыль при каждом вдохе. Желудок тяжелым, пульсирующим мешком тянул конструкцию вниз. На полу под этим живым навесом блестела лужа зловонной слизи. — Тварь даже моргнуть не может, — с отвращением прошептал солдат, отворачиваясь. — Просто лежит и чувствует, как внутренности сохнут на сквозняке. Мерзость. — Да, — глухо выдавил Миша, тяжело поднимаясь. Заученные академические термины застряли в горле. В этом не было никакой науки. Только абсолютный, извращенный тупик. Он подавил рвотный позыв и всмотрелся в лицо существа. За слоями гниющей плоти и сросшимися веками угадывался обычный парень. Мягкие черты, ровный нос. Наверное, застенчивый студент при жизни. Чума превратила его тело в мебель, но оставила лицо почти нетронутым — в злую насмешку, подчеркивая весь ужас трансформации. Тихие стоны теперь звучали не как боль, а как бесконечная молитва. Миша чувствовал: сама Душа несчастного вибрирует в агонии, угасая, но не имея сил умереть. Пересилив омерзение, он наклонился к самому уху существа. — С… спа… спать… — выталкивал из себя монстр. Воздух шел не из груди. Он со свистом поднимался снизу, из-под кровати, отчего голос звучал глухо, словно из заколоченного гроба. — Хо… чу… спа-ать… — Спать? — эхом отозвался Миша. В этот миг реальность треснула. Сознание Миши рухнуло в чужую память. Это было не видение, а физический удар. В ноздри ударил запах плавящегося металла. Темнота. Животный, первобытный страх. Дрожащие руки судорожно сминают листок. Агония, когда собственная кожа начинает закипать и стекать на ржавые пружины. И одно маниакальное желание: сохранить хоть частицу себя. Спрятать. Вплавить. Наваждение оборвалось. Миша отшатнулся, жадно хватая ртом спертый воздух, и с ужасом понял, что до боли сжимает правую руку мутанта. Его пальцы сами, ведомые чужой памятью, нащупали уплотнение под полупрозрачной кожей ладони, намертво сросшейся с железом. Четкий прямоугольный контур. Он зашил это в себя. Пока еще мог двигаться. Миша выхватил нож. — Вы уверены, лейтенант? — солдат брезгливо отступил на шаг, вскидывая автомат. — Я бы не трогал. Рискуете подхватить заразу. — Я должен понять, что с ним, — сухо бросил Миша. Нож замер над вздувшейся желтоватой плотью. Вопреки выучке Ордена, рука Миши едва заметно дрогнула. Он собирался резать не монстра, а человека, который отчаянно пытался сберечь свою тайну. — И что он так пытался сохранить. Миша сцепил зубы и сделал надрез. Натянутая пергаментная кожа разошлась сухо, почти без крови — ткани давно омертвели. Лезвием подцепив край, он извлек сложенный вчетверо, пожелтевший листок. Письмо. Буквы, выведенные дрожащей рукой на языке Царства, местами поплыли от влаги, но Миша читал их с пугающей ясностью: «Светлая Сюзанна! Я долго молчал, страшась, что твое окружение поднимет на смех такого слабого и немощного изгоя. Мое маловерие всегда тянуло меня к земле. Но ныне, когда Чума скребется в наши двери, когда город тонет во мраке, а я остался сиротой — время для страха прошло. Я счастлив, что мы заперты в этом убежище вместе. Настоятель Рутцен учит: "Любовь побеждает страх". И я решился. Ты помнишь? Мы знакомы с детства. Ты была моим щитом, когда я ушел в монастырь. Ты заставила меня поверить в безумную мечту — узреть Небесный Сад. Ты — моя путеводная звезда в эпоху распада. Мы сидим во тьме уже несколько лет. Рутцен молится и ждет Знака, а я пишу тебе три главных слова: я люблю тебя. Я не жду ответа. Я жажду лишь стать тем, кто выведет тебя наружу, в новый мир. Твой Герман». Миша опустил листок. Тишина в комнате стала звенящей. — Герман… — тихо произнес он. — Тебя зовут Герман. Услышав имя, существо судорожно дернулось. Панцирная сетка жалобно скрипнула. В заплывших, мутных глазах на секунду вспыхнул мучительный проблеск разума и памяти. — Я… я… — из висящих под кроватью легких вырвался свистящий хрип. Рот беззвучно открывался, пытаясь сформировать слова. — Где… она?.. Сю… зан… на… Гд-де?.. Вскрытая правая рука попыталась сжаться, но парализованные пальцы лишь бессильно дрогнули. — Что он несет? — боец за спиной передернул плечами. Ему становилось физически дурно от этого зрелища. Забросив винтовку за спину, он с лязгом вытянул короткий штурмовой тесак. — Товарищ лейтенант, разрешите? Смотреть тошно. — Да, — глухо отозвался Миша. — Он слишком долго ждал. Он аккуратно положил письмо на впалую грудь мученика — туда, где когда-то билось сердце. — Он был таким же, как мы. Любил. Мечтал. Солдат с отвращением примерился тесаком к шее монстра, но внезапно замер. Он осознал, где теперь находятся легкие и сердце этого несчастного. Перерезать горло — значит заставить существо мучительно захлебываться кровью, пока насос под кроватью продолжает качать жизнь. Пытка, а не милосердие. Боец молча перехватил нож обратным хватом. Никаких лишних слов. Короткий, точный удар в висок с хрустом пробил кость, мгновенно обрывая сознание. Герман дернулся один раз и затих. Панцирная сетка перестала скрипеть. Свист из-под кровати оборвался. В остекленевшем взгляде Миша увидел бесконечное облегчение. Герман ушел искать свой Небесный Сад. Тело дернулось в последний раз — разрывалась связь с миром. Даже сквозь смерть Миша ощутил фантомный укол чужой ненависти. Порабощенные инстинктивно завидовали «здоровым» Святым, желая утащить их во тьму. Этот угасающий импульс ярости был направлен на Мишу, но за ним скрывался и глубокий, разъедающий гнев мутанта на самого себя. На собственную слабость. На свою участь. «Это мое зеркало», — с ледяной ясностью осознал Миша. Тот самый Ад, который неизбежно ждет его самого. Не огненная геенна, а грязная койка, гниение заживо, слияние с железом и абсолютное безумие. Отмеренные ему двадцать пять лет таяли. С каждым днем петля на шее затягивалась всё туже. Над телом вспыхнуло слабое сияние. Геометрически правильные фигуры уходящей души — кубы и сферы — беззвучно лопнули. Миша завороженно наблюдал, как сияющие осколки медленно оседают на пожелтевшее письмо и обезображенное лицо, навсегда растворяясь в воздухе. После стольких лет мучений Герман получил свободу. Но кто даст свободу Мише? К горлу подкатил ком, липкий и холодный, как сама Гробница. Губы сами собой сложились в беззвучную, отчаянную мольбу, брошенную в никуда: — Спасите меня…