Цена Забвения

      Время в Гробнице потеряло смысл, сжавшись до ритмичных циклов: переход, контакт, стрельба, перезарядка. Терентьев перекроил тактику на ходу. Отряд превратился в идеальную машину убийства. В авангард выдвинулись пулеметчики и штурмовики. Наемников — эту циничную «активную броню» — вытолкали вперед, в самую мясорубку, сберегая элиту «красных» для реальных угроз.       Атаки местных стали хаотичными, но постоянными. Из вентиляции и боковых проходов сыпались существа в истлевших рясах — «монахи», как мысленно окрестил их Миша. Они были слишком слабы. Шквальный огонь выкашивал их десятками. Всё шло подозрительно гладко. Пока из эфира не ударила настоящая тревога. Третья и четвертая группы вернулись в строй без потерь. Пятая и шестая исчезли в лабиринте, похожем на кишки гигантского зверя.       — База, это Пятый, — голос командира в наушнике срывался на глухой хрип. — Мы нашли спецназ ГСБ. Первую волну.       — Доклад, — сухо бросил Терентьев.       — Это… бойня, подполковник. Они не просто мертвы. Их разобрали. Руки, ноги, головы разбросаны на полсотни метров по коридору. Как конструктор. Органы аккуратно сложены кучками. Крови почти нет… её выпили?       — Продолжать движение, — приказал Терентьев. Лицо — каменная маска.       — Понял. Двигаемся к сектору… Черт, что это?! Контакт! Сверху! Они на потол…       Связь оборвалась шипением статики. Этот белый шум оказался страшнее любого крика.       Полчаса радиомолчания подтвердили худшее: Гробница просто проглотила две группы. Терентьев объявил привал в тупиковом секторе, похожем на древние мастерские. Среди рассохшихся верстаков и запаха ржавого железа инженеры «красных» лихорадочно чертили схему пройденного пути. Они пытались найти логику, но карта выходила бессмысленной.       — Лейтенанты, ко мне, — скомандовал Терентьев, склоняясь над планшетом инженера. Чуть помедлив, добавил: — Рожков, ты тоже. Тащи сюда свою интуицию.       Инженер уверенными штрихами расчерчивал схему, пытаясь загнать хаос тоннелей в структуру. Острие карандаша скользило по широкой артерии. Он объяснял теорию модульного принципа: Гробница — это не лабиринт, а гигантское типовое убежище. Жилые блоки, мастерские и детские сектора нанизывались на общий коридор, как бусины на нить.       Лейтенанты слушали мрачно. «Детские» сектора запомнили все. Пустые, залитые гнилью люльки в яслях. Школьный класс. Иссохшие трупы подростков за партами. Они так и не встали перед учителем, повесившимся на строительном гвозде прямо у доски. Массовое самоубийство, совершенное в идеальной, послушной тишине.       — Если пойдем здесь, — инженер очертил жирную линию, — упремся в «Фиалок» на востоке. А вот этот широкий тракт связывает все сектора. Общая кишка. Ведет строго на север.       — Черновая работа, — в голосе Терентьева сквозило ледяное разочарование. — Я ждал Царского размаха. Храмов, алтарей. А мы ковыряемся в гнилом общежитии.       — Это бункер, — мрачно отозвался Миша, не отрываясь от карты. — Не памятник. Здесь годами прятались от Чумы.       — Прятались хреново, — хмыкнул один из лейтенантов. — Кстати, где гражданские? Нас прессуют только монахи и солдаты.       — Их здесь больше. Намного больше. — Терентьев задумчиво постучал по карте пальцем в бронированной перчатке. Холодный калькулятор в его голове уже подсчитывал масштаб. — Детский сектор слишком велик. Население исчислялось тысячами. Это отличный полигон для зачистки... Хватит топтаться. Идем на север, по главной кишке. Дальше по ситуации.       Продвижение на север превратилось в вязкую, изматывающую мясорубку. Следующий час отряд буквально задыхался от сгнившей крови. Твари лезли из всех щелей, бросаясь на строй с единственной целью — выхватить во тьму хотя бы одного бойца. Но монолит «красных» работал без сбоев. Шквал элементальных пуль дробил кости и рвал гнилую плоть, отбрасывая волну за волной. Наемники и тяжелые штурмовики с дробовиками методично перемалывали тех, кому удавалось прорваться на дистанцию удара.       Но для Миши настоящая угроза таилась не во мраке тоннелей, а в собственной черепной коробке. Чем глубже они вгрызались в центр Гробницы, тем сильнее становился резонанс. То, что началось как слабый отклик над телом Германа, обернулось ментальным цунами. В сознании прорвало дамбу чужой агонии.       Сотни голосов взорвались в ушах какофонией: они молили, кричали, проклинали и захлебывались одновременно. Этот сводящий с ума гул вытеснял собственные мысли, раскалывая череп изнутри. Идти стало физически больно. Ноги налились свинцом, дыхание сбилось в хрип. Реальность перед глазами начала рваться по швам, подменяясь чужими, ослепительно яркими вспышками предсмертных воспоминаний.       И вдруг мир моргнул.       Гниль, мрак и выстрелы исчезли. Тот же коридор теперь заливал теплый, живой свет сотен свечей в настенных нишах. Гробница дышала. Мимо шли люди — нормальные, здоровые, еще не тронутые Чумой. Беременная женщина в красном платке с глубокой печалью на лице о чем-то спрашивала гладко выбритого послушника. Двое стражников скучающе провожали взглядом семилетнюю девочку, которая семенила за сгорбленной старухой-учительницей, прижимая к груди стопку бумаги.       В конце коридора, словно солнце, плыла процессия.       Юноши в пестрых стихарях благоговейно сопровождали невысокого человека, источавшего ауру абсолютной власти. Золотая мантия тянулась за ним тяжелым шлейфом, бирюзовая митра венчала голову, а на груди, поверх белоснежной рясы, мерцал массивный серебряный крест, где в центре распятия был выгравирован силуэт в глубоком капюшоне — Лик Владыки.       Миша не понимал, как различает мельчайшие детали гравировки с такого расстояния. Но пугало другое: он знал этого человека.       Чужое знание всплыло само собой — пугающе спокойной мыслью, прозвучавшей прямо внутри черепа: «Это Настоятель Рутцен. Наш пастырь. Глава убежища. Чуткий, милосердный человек... Он молится Владыке за всё: от спасения от Чумы до простой уборки в кельях. Единственный, кто не презирал меня за трусость. Воистину святой человек».       Миша попытался дернуться. Вдохнуть. Закричать. Тело не слушалось. Легкие качали чужой воздух, ноги шагали в чужом ритме. Он оказался намертво заперт в собственной плоти, превратившись в безмолвного пассажира.       «Ты удивлен? — голос Германа звучал умиротворенно, без следа недавней агонии. — Нам говорили: если быть рядом с умирающим, по воле Владыки можно получить осколок его души. Я не верил. Но теперь... я здесь. Часть меня всё еще осознает себя, скрепленная твоей силой».       Пространство содрогнулось и вывернулось наизнанку.       Коридор схлопнулся. Миша оказался в центре колоссального зала со сводами, уходящими в бесконечность. Храм. Потолок покрывала грандиозная живая фреска: белоснежные облака окутывали Золотой Город — небесный архипелаг, где острова соединялись ажурными мостами, а на башнях цвели вечнозеленые сады. Вокруг шпилей парили люди с огромными, ослепительно белыми и жемчужными крыльями. Мечта, запечатленная в красках.       «Это наш Собор, — с теплотой прошептал Герман. — Сердце убежища. Тебе нужно поговорить с Рутценом. Он всё объяснит».       Взгляд Миши скользнул в конец зала. В сиянии сотен свечей высился резной деревянный иконостас с десятками ликов измученных праведников и крылатых святых. На самом верху, над Царскими вратами, доминировала фигура в балахоне. Капюшон всё так же скрывал глаза, но теперь Миша видел нижнюю часть лица.       Губы Владыки трогала едва заметная, скромная и всепрощающая улыбка.       Это место манило. Оно обещало покой, свет и долгожданные ответы. И Миша, ведомый чужой волей, сделал шаг навстречу алтарю...       Реальность вернулась жестким ударом. Миша споткнулся, с размаху впечатавшись в бронированную спину идущего впереди пулеметчика.       — Смотри под ноги, лейтенант, — буркнул боец, даже не обернувшись.       — Прости… — глухо выдохнул Миша, тряхнув головой.       Видение исчезло, но голос остался. Он звучал не в ушах, а глубоко на подкорке — тихий, умиротворенный шепот, похожий на собственные мысли, внезапно ставшие чужими.       «Поговори с Рутценом, друг... Расскажи ему, что я ушел. Только... как я умер? Неужели по глупости? Просто лег спать и не проснулся? Я не помню боли. И мне совсем не страшно. Жаль только, письмо Сюзанне не передал... Но иронично, что именно ты, незнакомец, стал моим провожатым. Мне так легко с тобой. Твоя душа... она такая необычная. Зараженная. Покалеченная. Но теплая».       Миша шел на автомате, переставляя налившиеся свинцом ноги, пока Герман читал его суть, как открытую книгу.       «Ты ведь еще не видишь свою Душу? Правда? Странно... Этому учат с детства. Чтобы понять себя, нужно коснуться чужой смерти, принять в себя осколок личности... Нет, стой, это плохой метод, запретный... Настоятель ругал за такое... Или не ругал? Память рассыпается, друг. Я забываю слова».       Голос Германа становился тише, дробясь, словно радиосигнал, уходящий в глухие помехи.       «Я был слабаком, друг. Ленивым и маловерным. Я любил поспать... Знаешь, нам говорили: грехи меняют форму души. Во время Чумы страсти превращают людей в монстров. Не хотел бы я увидеть себя воплощением Лени... Надеюсь, я умер человеком. Я рад, что не застал этот ужас. Я слышал, как кричали другие... Апостолы обещали лекарство, но где они?..»       Миша до скрипа стиснул зубы. Герман уходил счастливым в своем абсолютном неведении. Он так и не узнал, что собственная лень и пассивность намертво приковали его к ржавой койке, превратив в гниющий кусок живой мебели. Он свято верил, что умер чистым.       «Твоя душа... с ней так комфортно... Я хочу остаться еще немного... Не хочу уходить в холод... Сюзанна?..»       Последний импульс был похож на легкий выдох. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая пустота внутри черепа. Миша продолжал чеканить шаг в черном строю Ордена, механически сжимая рукоять пистолета, но перед глазами всё плыло. Слезы текли по щекам под глухой резиновой маской противогаза, оседая соленой горечью на губах. Вытереть их было невозможно.       Почему именно Герман? «Красные» выкосили десятки тварей, но лишь этот несчастный влюбленный сумел оставить след. Потому что Миша сам впустил его? Провел хирургическое вскрытие не только на теле, но и на собственной душе? В наступившей тишине пульсировало лишь одно пронзительное осознание. Его душа — покалеченная и зараженная. Но где-то там, в кромешном мраке впереди, у Настоятеля Рутцена, скрыты ответы. И, быть может, шанс на спасение.       Монотонный марш прервал звон.       В боковом коридоре, метрах в двадцати у дальнего перекрестка, что-то разбилось. Звук был до жути бытовым — звон тонкого стекла или фарфора, ударившегося о камень. Стволы «красных» мгновенно развернулись на шум, выцеливая темноту.       — Это… посуда? — неуверенно предположил пулеметчик, поводя массивным стволом.       — Сохранили бытовые привычки, — Терентьев даже не изменился в лице, вслушиваясь во мрак. Холодный интерес сменился сталью приказа: — Вторая двойка, Тяжелый и Рожков — проверить. Если там ад — не геройствовать, отход к основным силам. Исполнять.       Миша двинулся за бойцами, стараясь ступать след в след. Сердце колотилось где-то в горле. Он узнал этот звук. Это был шум обычной столовой: лязг приборов о тарелки, шарканье ног под столом, неразборчивое бурчание жующих людей. Эта иллюзия нормальности пугала сильнее, чем любой рык монстра. Кто мог обедать в запечатанной веками Гробнице? Звуки нарастали: к звону добавился влажный, чавкающий скрежет и натужный скрип старой мебели, словно кто-то грузный раскачивался на стуле.       Они подошли к рассохшейся двери. Миша до хруста сжал рукоять револьвера, чувствуя, как потеет ладонь в перчатке. Ему до тошноты не хотелось заходить внутрь.       Боец авангарда прижался к стене и кивнул напарнику. Тот осторожно нажал на ручку. Ржавый механизм поддался с неохотой. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и из щели потянуло теплым, сладковатым смрадом — смесью гнили, пряностей и вареного мяса.       Солдат заглянул в щель. Его спина мгновенно одеревенела.       — Твою мать… — прошептал он в рацию. В голосе профессионала звенело откровенное, первобытное отвращение. Он медленно отстранился и показал на пальцах: семь. — Семь целей. Сидят за столом.       — Я угощаю, — прогудел Тяжелый басом, с лязгом перехватывая пулемет.       Боец второй двойки отступил к стене, освобождая сектор. Тяжелый сделал глубокий, размеренный выдох — ритуал подавления мандража — и шагнул в проем. Он не стал тратить время на крики. Он просто вдавил гашетку в пол.       Коридор содрогнулся от грохота, вибрирующего в зубной эмали. Непрерывная очередь тяжелых боеприпасов Ордена рвала замкнутое пространство в клочья. Миша не видел происходящего, но слышал, как пули крушат старое дерево, как звонко лопается фарфор и как вопли «пирующих» тонут в треске электрических разрядов. Синие сполохи выхватывали из темноты фонтаны летящих щепок.       Крики стихли быстро, сменившись булькающим хрипом. Из комнаты выплеснулась волна мертвых душ: геометрические осколки закружились в воздухе и бесследно растаяли на полу. Никакого резонанса. Только пустота.       Грохот оборвался.       — Чисто, — констатировал пулеметчик. Ствол его оружия исходил сизым дымом, наполняя воздух едким запахом озона.       Миша шагнул внутрь. Столовая превратилась в бойню. Массивный дубовый стол был перемолот в труху, пол усеивали черепки. А среди этого хаоса лежали они.       Женщины. Огромные, неестественно раздутые, они напоминали карикатурных купчих из страшной сказки, только увеличенных вдвое. Их тела, затянутые в грубые лоскутные балахоны, лопались от застарелого жира и крови. Но взгляд Миши намертво приковала одна деталь: на пробитых пулями головах этих чудовищ чудом держались изящные, расшитые бисером кокошники с морозными узорами.       Контраст между гниющей, чудовищной тучностью и трогательной красотой головных уборов вызывал оторопь. Обманчивый, смертельный уют.       — Гляньте, — глухо пробормотал один из бойцов, наводя луч фонаря на уцелевший край стола. — Что у них в меню…       Миша, пересилив дурноту, шагнул ближе. И тут же пожалел об этом.       На огромном, склеенном из черепков блюде лежал человеческий торс. Весь ужас заключался не в самом факте каннибализма, а в сервировке. Это не был кусок сырого мяса, разодранный зверьми. Он был приготовлен. Золотистая, запеченная корочка, аккуратно срезанные куски на ребрах, следы каких-то черных специй… Чума не стерла их память. Она извратила её, превратив поедание себе подобных в чинный званый ужин.       Желудок скрутило спазмом. Миша отшатнулся к косяку, судорожно глотая вязкую слюну, чтобы не вывернуть внутренности прямо в противогаз.       — Ублюдки, — с ненавистью выплюнул пулеметчик, пиная бездыханную тушу. — Таких только жечь. Вместе с их кухней.       — Это не ритуал… — голос Миши дрожал, но он не мог промолчать. Перед глазами стоял обманутый Герман. — Это сломанный рефлекс. Болезнь заперла их в петле быта. Они даже не понимают…       — Опять вы их защищаете, лейтенант? — боец, милосердно добивший Германа, резко обернулся. В его голосе лязгнула сталь. — Рефлекс или нет, но они жрут людей под соусом. Раз заражены — значит, уже не люди. Наше дело правое: выжечь гниль, пока она не сожрала нас.       Философский спор разорвал истошный, визгливый крик дозорного из коридора:       — Контакт! Свет, быстро!       Группа высыпала в коридор, веером расходясь по позициям у стен. Воцарилась тишина, которую тут же разорвал пугающе ритмичный звук.       Лязг. Тяжелый удар. Скрежет.       Это были шаги. Не шарканье мертвецов и не хаотичный бег безумцев. Кто-то шел уверенно, чеканя шаг так, что каменный пол вибрировал. Даже основные силы Терентьева, шедшие позади, мгновенно затихли, почуяв угрозу.       Миша ощутил это всем телом. Кристалл-ограничитель на шее раскалился, обжигая кожу. Душа срезонировала с такой силой, что перед глазами поплыли черные круги. Это был не рядовой порабощенный. Во тьме приближалось нечто, обладающее мощью самого Миши, только черной, вывернутой наизнанку.       Из-за угла вышла фигура.       Гигант. Доспехи цвета потускневшего серебра с золотой инкрустацией сидели на нем как влитые. Не ржавый лом, а смертоносное произведение искусства: сочлененные латы, массивные наплечники, глухой шлем-топфхелм с узкими смотровыми щелями.       На груди рыцаря сиял белоснежный крест с золотой окантовкой. Пропорции вызывали оторопь: верхняя перекладина была длиннее нижней. Перевернутый крест. Но странное дело — этот символ на груди монстра не пугал осквернением. Напротив, он давил мрачным, торжественным величием, напоминая о древней, непонятной современникам святости.       За спиной гиганта струился длинный белый плащ. Он жил своей жизнью: ткань гипнотически подергивалась и вздымалась на несуществующем сквозняке, создавая вокруг рыцаря ореол потусторонности. Из-за правого плеча торчала рукоять исполинского двуручного меча. Вытаскивать его гигант не спешил. Пока.       В правой руке он держал грубый черный мешок, в котором перекатывалось что-то тяжелое. Рыцарь замер, смиренно разглядывая солдат Ордена. Лишь дыхание выдавало в нем чудовище: с каждым выдохом из перфорации шлема вырывались клубы густого желтоватого пара, оседая на камнях тяжелым, ядовитым облаком.       Он вел себя слишком свободно. Слишком разумно. Спокойная, почти хозяйская поза вогнала авангард в ступор. Палец пулеметчика замер на спусковом крючке — расстреливать эту величественную статую казалось кощунством. Внимание основных сил Терентьева внезапно отвлеклось на шум из тыла. Авангард остался один на один с гигантом. Нервы у стрелка сдали первыми.       — Огонь!.. — выкрикнул солдат, вжимая приклад в плечо. В его голосе звенела паника.       Едва первые разрывные пули высекли искры из серебряной брони, статуя ожила с пугающей для своих габаритов скоростью. Гигант не стал прятаться. Издав утробный рык, похожий на скрежет рвущегося металла, он сделал широкий шаг вперед и швырнул черный мешок.       Обычный глаз увидел бы лишь размытое пятно. Но Миша, чье восприятие работало на пределе, разглядел истинную механику: воздух вокруг латной перчатки сгустился, вспыхнул золотом, и Святость сработала как пневматическая пушка. Рыцарь метил не в людей. Он метил в несущую опору свода между авангардом и отрядом Терентьева. Холодный, математический расчет. Мешок ударил в камень. Ткань лопнула. Миша успел заметить содержимое: перекошенное, раздутое до синевы лицо мутанта. Чума превратила этого несчастного в живой фугас, до краев накачанный нестабильной скверной.       Удар стал детонатором. «Живая бомба» лопнула с влажным, чавкающим грохотом, разбрызгивая кислотную слизь. Ударная волна вышибла из легких дух, но страшнее был звук сверху — стон ломающегося перекрытия. Потолок рухнул сплошной стеной. Завал из многотонных валунов и пыли намертво отсек Вторую Команду от Терентьева. Всего одно движение, один расходный снаряд — и Рыцарь превратил штурмовой отряд в загнанную дичь, заперев их с собой в тесном каменном мешке.       Пыль еще не успела осесть, когда в звенящей тишине раздался единственный звук — медленный, неотвратимый скрежет стали о ножны. Гигант, даже не обернувшись на камнепад, плавно вытягивал двуручник из-за плеча. Двухметровое лезвие, покрытое застарелой коркой крови и зазубринами, поймало тусклый свет фонарей. Желтые огни в прорезях шлема разгорелись ярче. Охота началась.       — Твою мать... — прошептал пулеметчик, лязгнув затвором. — Мы в дерьме.       Ад разверзся в ту секунду, когда закованные в латы пальцы сомкнулись на рукояти. Это не было фехтованием. Это была слепая, индустриальная бойня.       Рыцарь сделал один широкий взмах. Солдат авангарда едва успел уйти перекатом — тяжелое лезвие двуручника с визгом врезалось в стену, высекая фонтан каменной крошки и оставляя глубокую, дымящуюся борозду. Гигант даже не замедлился. Он с чудовищной силой впечатал бронированный сабатон в пол.       По камню метнулась электрическая судорога. Желтые дуги молний с треском оплели ноги ближайшего бойца. Человек дико закричал, намертво парализованный разрядом. Рыцарь небрежно провернул меч в кистях и опустил его сверху вниз.       Солдат распался надвое. Верхняя половина туловища еще заваливалась назад, неверяще моргая, а нижняя уже оседала в стремительно растущую лужу крови.       — Назад! В укрытие! — заорал пулеметчик.       Он вдавил гашетку, поливая монстра электро-снарядами в упор, но разрывные пули лишь бессильно рикошетили от древнего серебряного нагрудника, высекая снопы искр.       Отряд брызнул в разные стороны. Тяжелый и еще один выживший рванули к завалу, вжимаясь в щели между валунами, а двое других нырнули в дверной проем столовой. Миша попытался отступить за ними, но сервопривод на больной ноге предательски взвыл. Носок сапога зацепился за каменное крошево. Миша рухнул на колено.       Этой секунды Рыцарю хватило.       Гигант сократил дистанцию одним нечеловеческим рывком. Огромный меч взлетел вверх для казни. Думать было некогда. Конспирация, легенда, приказы Ректора — всё сгорело в топке первобытного страха. Инстинкт сработал быстрее разума. Миша выбросил пустую руку вперед.       Воздух сгустился, с оглушительным лязгом схлопываясь в тяжелый, ростовой щит из монолитного металла. Чистая трансмутация.       Удар был страшен. Сталь двуручника врезалась в магический барьер с чудовищным звоном, от которого лопнули барабанные перепонки. Щит выдержал кинетику, но клинок гиганта внезапно полыхнул алым. Огненная волна не стала пробивать металл — она протекла сквозь щит, как вода сквозь решето, и с размаху ударила Мишу в грудь.       Его отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Миша спиной вперед влетел в столовую, кубарем прокатился по полу, размалывая в труху остатки мебели, и с хрустом впечатался в стену. В глазах плясали черные круги. Вязкая паника сковала горло: он осознал, что ладони пусты. Верный клинок остался лежать там, за дверью, на камнях коридора.       Безоружный. Сломленный. Жалкий.       Задыхаясь, Миша по-пластунски отполз к двум солдатам. Они уже заняли глухую оборону за перевернутым столом, намертво зафиксировав дрожащие стволы на дверном проеме.       Рыцарь вырос в дверном проеме, наглухо заслонив свет из коридора.       Он больше не спешил. Сквозь узкие прорези шлема он с извращенным, тяжелым любопытством разглядывал загнанных в угол крыс. Солдаты открыли огонь на поражение. Ревущая струя пламени и рой ледяных игл ударили гиганту в грудь. Бесполезно. Огонь лишь мазнул по древнему серебру, а лед со звоном раскрошился о кирасу. Эта машина смерти игнорировала базовую магию.       Внезапно топфхелм гиганта дернулся. Желтые огни сфокусировались точно на Мише, вспыхнув ослепляющей, голодной яростью. Он увидел. Сквозь плоть, броню и маскировку — он разглядел ту самую покалеченную, теплую Душу.       — Д-у-у-ша-а… — выдохнул Рыцарь. Это был не крик, а утробный, скрежещущий стон, словно камни перемалывали в жерновах. Концентрат векового голода и религиозного экстаза.       Он больше не медлил. Пространство за спиной Паладина с ревом схлопнулось, и гигант сорвался с места. Это был не бег — полет пушечного ядра. Реактивный магический рывок стер дистанцию за долю секунды. Миша среагировал на голых инстинктах: ударил плотным потоком воздуха в пол, отшвыривая себя и ближайшего бойца в сторону.       Они кубарем покатились по черепкам, но второму солдату не повезло. Исполинский двуручник описал размытую дугу. Вспышка, влажный хруст — и тело бойца, разрубленное наискось прямо сквозь штурмовую винтовку, разлетелось кровавыми ошметками по стене.       Бежать было некуда. Выживший солдат, которого Миша выдернул из-под удара, попытался вскочить, но стальная перчатка намертво сомкнулась на его голени. Хруст. Звук ломающейся кости перекрыл даже грохот боя.       — Помоги! ПОМОГИ! — истошно завизжал парень.       Паладин дернул его к себе, как тряпичную куклу. Миша вскинул револьвер, до побеления в пальцах вжимая спуск. Барабан бешено крутился. Крупный калибр выбивал снопы искр из шлема гиганта, сминал серебро, но монстр даже не замедлился. Он перехватил кричащего бойца за голову. Латная ладонь полностью накрыла кевларовую каску.       И ударил.       Раз. Глухой, тошнотворный стук человеческого тела о камень. Два. Хруст армированного пластика и черепных костей. Крик оборвался. Три. Паладин бил методично. Он вколачивал жертву в пол с гидравлической мощью, пока каска не сплющилась в плоский блин, неразличимо перемешанный с тем, что раньше было лицом.       Закончив, Рыцарь медленно поднял обмякшее тело за остатки шеи и развернул к Мише. Это была демонстрация. Лицо бойца превратилось в месиво из костяного крошева и плоти. Чудом уцелел лишь один глаз — выпученный, залитый кровью, он смотрел ровно на Мишу застывшим, стеклянным взглядом последней агонии.       — Сла-а-бость... — прохрипел гигант и небрежно отшвырнул труп в сторону, как сломанную игрушку.       Тяжелый шаг вперед. Пол дрогнул. Теперь между ним и Мишей не осталось никого.       Психологическая атака сработала безупречно. Миша застыл, парализованный первобытным ужасом, глядя на кровавое месиво, в которое превратилась голова солдата. Руки дрожали, ноги отказывались повиноваться. Он слепо пятился, спотыкаясь о трупы раздутых женщин, пока не впечатался лопатками в ледяную стену.       Рыцарь, чуя этот страх как акула чует кровь, медленно выпрямился. Он повел исполинским двуручником, с мерзким хлюпаньем стряхивая ошметки плоти с лезвия, и тяжело шагнул к новой жертве. Из отверстий топфхелма с сиплым свистом вырывался желтый пар.       Это был конец.       Спасение ударило из коридора. Рев тяжелого пулемета разорвал давящую тишину. Тяжелый, оставшийся у завала, не сбежал. Он всадил шквальную очередь прямо в спину гиганту.       Рой электрических пуль впился в плащ и древнюю кирасу, высекая фонтаны ослепительно синих искр. Рыцарь взревел, вынужденно прерывая казнь. Он грузно развернулся, инстинктивно прикрывая шлем левым наручем. Какой бы совершенной ни была броня Царства, она не могла вечно держать концентрированный удар современного калибра. Под градом разрывного электро-пуль левый налокотник покрылся сетью трещин, и от металла с хрустом откололся крупный кусок, обнажив уязвимую серую плоть.       Шанс. Один на миллион.       Увидев брешь, Миша словно вынырнул из кошмара. Адреналин выжег парализующий страх, вернув зрению кристальную резкость. Он судорожно вогнал бесполезный револьвер в кобуру и заорал, срывая связки: — МЕЧ!       Боец, прикрывавший пулеметчика в коридоре, не задавал вопросов. Среагировав на рефлексах, он с силой пнул лежащий у входа клинок, отправляя его со звоном скользить по камням мимо ног гиганта.       Миша не стал тратить секунды на то, чтобы подняться. Он бросился вперед, уходя в грязный, стелющийся перекат. Рука сгребла рукоять прямо в скольжении, сдирая кожу на костяшках о неровный пол. В ту же секунду лезвие с ревом вспыхнуло алым — Миша влил в Огонь всю накопившуюся панику и ярость.       Рыцарь попытался развернуться к новой угрозе, но массивная броня сыграла против него.       Миша с размаху вогнал пылающий клинок точно в пробитую трещину на левой руке монстра. Раскаленная добела сталь с шипением прошила плоть. В нос ударил густой смрад паленого гнилого мяса. Не останавливаясь, Миша налег на эфес всем весом, используя меч как рычаг, и с первобытным криком рванул лезвие на себя, распарывая рану.       Мертвые сухожилия лопнули с пистолетным треском. Древняя кость не выдержала температуры и давления.       Гигант издал оглушительный, вибрирующий вопль, от которого с потолка посыпалась пыль. Он отшатнулся. Левая рука, отсеченная чуть выше локтя, с тяжелым влажным шлепком рухнула на пол. Бронированные пальцы всё еще судорожно сжимали и разжимали пустоту. Из обрубка ударил фонтан густой, черной как мазут крови, заливая древнюю кладку.       Миша разорвал дистанцию стремительным скачком назад и вскинул окровавленный меч, принимая низкую боевую стойку. Грудь тяжело вздымалась, фильтр противогаза сипел от перегрузки.       Враг был ранен. Серьезно ранен. Но Миша печенкой чуял: для твари такого порядка это была лишь разминка.       Рыцарь не стал тратить время на исцеление обрубка. Он превратил рану в оружие. Из раздробленной культи ударила струя кипящего, концентрированного пламени — монстр сжег остатки собственной плоти, чтобы выиграть секунду. Огненный шквал заставил бойцов в коридоре рухнуть на пол, прерывая заградительный огонь.       Этого мгновения гиганту хватило. Он с размаху вогнал уцелевший двуручник в камень. Пол вздыбился, и вокруг него с Мишей сомкнулась мерцающая, непроницаемая сфера из уплотненного воздуха и каменной пыли. Звуки внешнего мира срезало. Остался лишь полумрак, сиплое дыхание монстра и тесное пространство бойницы, в которой хищник запер себя с добычей.       Рыцарь медленно повернулся. В желтых глазах-крестах не осталось спокойствия — только дистиллированная ярость.       Миша попытался перехватить инициативу. Напитав мышцы Воздухом, он рванул вперед для колющего удара, но катастрофически недооценил врага. Гигант оказался быстрее. Правая латная перчатка метнулась навстречу, намертво перехватывая лезвие меча. Сталь истошно заскрежетала о броню. Рыцарь сжал пальцы, блокируя клинок, и дернул Мишу на себя, используя его же оружие как рычаг.       Следом обрушился удар закованного в сталь плеча. Столкновение с локомотивом. Мишу отбросило назад, он впечатался в стену, выбивая из древней кладки крошку, и безвольно сполз на пол.       Не давая опомниться, Паладин прыгнул. Используя собственную массу и магию Воздуха, он скользнул вдоль стены и обрушил кулак сверху вниз. Миша чудом ушел перекатом — каменная плита, где долю секунды назад находилась его голова, взорвалась шрапнелью.       Он успел вскочить. Стойка, кулак, заряженный огнем... Опоздал.       Хук Рыцаря был невидим глазу. Железная перчатка с пугающей точностью впечаталась прямо в лицевую пластину противогаза.       ХРУСТ. Мир взорвался ослепительной болью. Маска лопнула, впиваясь осколками армированного пластика и стекла глубоко в кожу. Нос сломался с влажным, хрящевым щелчком. Мишу отбросило затылком в стену, сознание поплыло. Следующий удар — тяжелая подсечка — сбил его с ног.       Рыцарь навалился сверху всей многотонной массой, вдавливая грудную клетку коленом. Он перехватил руку Миши и вывернул её. Локтевой сустав треснул с сухим, тошнотворным звуком.       Теперь Миша видел его в упор. Немигающие желтые кресты в прорезях топфхелма. Смрад гниющего дыхания. И бронированный кулак, поднимающийся для казни.       Удар. Голова мотнулась, затылок ударился о камень. Зубы с хрустом крошились во рту. Удар. Левая глазница мгновенно заплыла багровой тьмой. Удар. Миша уже не чувствовал острой боли — лишь тупую, пульсирующую вату. Рыцарь методично, удар за ударом, превращал его лицо в кровавый фарш, перемешанный с осколками резины и стекла.       «Я сдохну здесь... Как тот солдат...»       Мысль была вялой, угасающей, но древний инстинкт выживания сработал в обход разума. Левая нога. Массивный привод «М-Стиля» был свободен. Миша влил всю оставшуюся Святость в стопу, критически перегружая пневматику экзоскелета и уплотняя воздух.       БАХ! Кинетический удар чудовищной силы вырвался из-под кованого сапога. Сжатый воздух ударил в магический купол, пробивая в мерцающей пыли сквозную брешь. Во мрак сферы ворвался тонкий луч тактического фонаря из коридора.       — СТРЕЛЯЙ!!! — заорал Миша. Голос булькал, захлебываясь кровью и выбитыми зубами, превратившись в нечеловеческий, шепелявый рык.       Его поняли мгновенно. В пробитую брешь просунулся раскаленный, дымящийся ствол пулемета. Тяжелый не стал задавать вопросов. Он намертво зажал гашетку.       Электрическая плеть крупного калибра хлестнула Паладина по спине. Гигант взревел, пытаясь выпрямиться и уйти с линии огня, но Миша не позволил. Сплевывая кровь, он вцепился сломанной рукой в бронированную голень врага и ударил в пол чистой магией Металла.       «Приварить!»       Святая сталь потекла. Магия намертво спаяла древний сабатон Рыцаря, каменный пол и ладонь Миши в единый, неразрывный монолит. Капкан захлопнулся.       — Жри!!! — прохрипел Миша сквозь кровавую пену.       Пули рвали спину Паладина в клочья, прошивая кирасу и превращая высохшие внутренности в кашу. Он выл, и в этом страшном звуке слышалась не только боль, но и глубокая, древняя обида воина, попавшего в подлую западню. Наконец, многовековая броня сдалась. Сплошная очередь прошила гиганта насквозь. Он обмяк и тяжело рухнул на Мишу грудой пробитого металла.       Над телом вспыхнуло ослепительное сияние. Душа Паладина — огромная, сложная, бесконечно искалеченная Чумой, но сохранившая остатки былого величия — вырвалась из мертвой плоти. Рассыпаясь на идеальные геометрические фигуры, она медленно таяла в воздухе. Сквозь заплывший глаз Миша смотрел на этот угасающий свет. Злость ушла. Осталась лишь горечь. Этот гигант не был монстром по своей воле. Он был защитником, которого Чума превратила в цепного пса.       Сфера-щит начала осыпаться грязной пылью.       Миша, хрипя от напряжения, выдернул кровоточащую ладонь из металлической «сварки» и прижал обе руки к изуродованному лицу. Святость откликнулась на грани рефлексов.       Вода. Биологическая перестройка началась мгновенно. Это не было приятным исцелением. Под пальцами влажно зашевелилась плоть. Клетки закипали, стягивая разрывы на коже с невыносимым зудом. Раздробленные кости носа и челюсти с хрустом вставали на место. Выбитые зубы прорезались сквозь десны, отдаваясь пульсирующей болью, которая тут же стихала. Синяки расцветали желтым и исчезали на глазах. За несколько секунд его лицо очистилось, словно этого мясного кошмара никогда не было. Сухой щелчок — и вывернутый локтевой сустав встал в паз.       Пыль от разрушенного щита наконец осела.       Двое уцелевших бойцов Ордена осторожно перешагнули через обломки купола, держа оружие на изготовку. Лучи их фонарей выхватили из мрака изрешеченный труп гиганта. И Мишу.       Лейтенант медленно поднимался с пола. Его форма была пропитана кровью, маска противогаза разбита вдребезги. Но лицо под ней было целым. Совершенно целым. Слишком целым для человека, которого только что вбивали в камень.       — Лейтенант, вы как? — прогудел пулеметчик, с опаской, но без паники осматривая Мишу. — Вроде целы…       — Да, жив… — выдохнул Миша, судорожно ощупывая собственное лицо.       Кожа была гладкой, нос прямым, ребра сросшимися. Но осадок остался чудовищный. Его не просто избили — его выпотрошили морально. И цена за это чудесное спасение оказалась страшной.       Миша прислушался к себе и похолодел. Резервуар Святости, который он берег как буфер, опустел ровно наполовину. Экстренная регенерация таких повреждений сожрала пятьдесят процентов его «безопасного» запаса. Пока это была лишь энергия. Но если этот буфер иссякнет, Святость начнет питаться им самим. Она начнет сжирать его воспоминания, рассудок и сами годы жизни, неумолимо приближая к Чуме. Еще одна такая мясорубка — и он перешагнет черту, за которой кончается человек и начинается монстр, подобный тому, что лежал сейчас у их ног.       — Вы неубиваемы, лейтенант, — нервно сглотнул выживший стрелок. В его голосе облегчение густо мешалось с суеверным ужасом. — Как и подобает нашему «особому ресурсу». Бам — и новые кости. Лучше любой аптечки.       — Знал бы ты, где у этой аптечки дно, не радовался бы, — мрачно процедил Миша.       Он попытался сделать шаг к выходу, и тут же с глухим, сдавленным шипением осел, едва ухватившись за стену. Левая нога подогнулась, прострелив тело острой, забытой болью.       Он совсем забыл. Привод экзоскелета улетел в купол, превратившись в шрапнель. Больная, искореженная кость осталась без гидравлической поддержки, а второй, тяжелый механический сапог на правой ноге теперь лишь нарушал баланс, превращая ходьбу в пытку. Чертыхнувшись, Миша отстегнул крепления и сбросил правый привод.       Оставшись на холодном камне в одних внутренних тактических чехлах, он привычно окутал левую ногу плотным потоком Воздуха, создавая невидимый поддерживающий корсет. Это означало постоянную, фоновую утечку Святости на поддержание заклинания. Таймер его человечности ускорился.       — Мы в полной заднице, — хрипло констатировал стрелок, нервно поводя стволом по сторонам. Его руки заметно дрожали. — Завал глухой. Там не пройти и не разобрать. А грохот мы устроили такой, что сюда сейчас сбежится половина Гробницы. Мы добыча.       — Не каркай, — прогудел пулеметчик своим спокойным, размеренным басом, со щелчком загоняя новую ленту. Этот сухой, житейский тон вызывал диссонанс с кровавой баней вокруг, но странным образом успокаивал. — Никто не мог ожидать бронированного ублюдка. Вы нас спасли, лейтенант. Если бы не тот трюк с сапогом и сваркой, мы бы уже лежали рядом с парнями. Ждем приказа.       Миша тяжело выпрямился. Боль в ноге притупилась под воздушным корсетом, но страх никуда не делся. Один Паладин, искаженный Святой, играючи выкосил половину опытного авангарда. А сколько таких еще бродит во тьме?       Но показывать слабость было нельзя. Мертвецы не сомневаются.       — Отставить панику, — Миша выпрямил спину, заставляя свой голос звучать ледяным металлом, копируя интонации Терентьева. — Выбираться будем. Найдем основные силы через обходные пути. Двигаемся вперед, экономим боекомплект. Иного варианта нет.