Цена Забвения

      — Что с тобой? Гена… — сипло спросила Василиса. Единственный уцелевший глаз курсантки лихорадочно бегал по его лицу. Кровь из пустой левой глазницы больше не хлестала — магия Миши сделала своё дело, — но сама девушка выглядела так, будто держалась на одних лишь оголённых нервах, панически боясь потерять ещё одного товарища.       Состояние Миши было катастрофическим. Чудовищный откат от передозировки святостью запустил в организме процесс необратимого саморазрушения. Святая вода больше не помогала — нельзя исцелить ожоги тем же пламенем, что их оставило. Внутренности словно тлели на углях, мышцы сводило мучительной судорогой, а в голове стоял оглушительный, сводящий с ума колокольный гул. В лучшем случае у него оставались жалкие крохи сил. Если же он прямо сейчас снимет магический каркас с искалеченной ноги и пустит эту святость в бой, у него будет максимум три минуты. Три минуты абсолютной мощи, после которых его кровеносные сосуды просто лопнут, а мозг сварится в черепной коробке. И это не считая помутневшего зрения и густой, тёмной крови, всё ещё сочащейся из носа и ушей.       — Я… — Миша попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Он утёр лицо здоровой правой рукой и хрипло признался: — Не очень. Я достиг своего лимита.       — Лимита? — Льюша в ужасе смотрела на его бледное, залитое багровым лицо. — Я никогда не видела такого истощения…       — Он не маг, — тяжело выдохнула Василиса, прижимаясь затылком к колонне. — Его тело не приспособлено к такому объему энергии. Очевидно же.       — Плевать… — поморщился Симонов от пульсирующей боли в обрубке левой руки. — Что с остальными? Где парни?       Он отчаянно надеялся, что хоть кто-то ещё выжил. Но Василиса лишь обречённо мотнула головой.       — Там, — она дрожащим пальцем указала в непроглядную пыль за соседними колоннами. — На них обрушился свод. Видишь?       Миша проследил за её взглядом. Из-под колоссальной, многотонной каменной глыбы торчала лишь изломанная нога в армейском берце и неестественно вывернутая кисть руки. Сержант Алексей погиб мгновенно и страшно — без прощальных речей, без единого шанса на спасение. Его просто раздавило в кровавую лепешку. Каменная крошка вокруг глыбы уже пропиталась широкой, расползающейся лужей.       — Это Лёша… — глухо добавила Василиса. — Я видела, как эта дрянь рухнула прямо на него. Он даже не успел вскрикнуть. Дима… не знаю, я его не увидела, но надеяться бесполезно.       — Значит, мы втроём… — мрачно заключил Миша. Превозмогая головокружение, он осторожно выглянул из-за угла с целью посмотреть на Рутцена.       После пережитого ужаса смотреть на затихшую, пульсирующую гору плоти было до одури страшно. Но у Миши созрел отчаянный план.       — Ладно, нужно добить его…       — Чтобы мы все здесь подохли? —перебила его Вася.       Несмотря на экстренное лечение Миши, потеря крови и шок брали своё. Кожа курсантки стала мертвенно-бледной. Ткань, которую она только что оторвала от рукава и туго завязала поверх пустой глазницы, уже насквозь пропиталась багровым, предвещая скорые проблемы.       — Я не вижу ни единого шанса его пробить, — добавила она, тяжело дыша.       — Шанс есть. Я не успел вырезать всех порабощённых на его спине, они всё ещё питают барьер, — процедил Симонов. — Если уничтожить остатки, купол рухнет. И тогда нам хватит одной мощной атаки издали, чтобы убить Рутцена.       — И кто туда полезет? В таком-то состоянии?       — Я.       — Ты с ума сошёл?! — в ужасе воскликнула Льюша. — Ты едва не погиб! И твой предел… ты же просто сгоришь изнутри!       — Это уже не имеет значения. Либо я закончу начатое, либо это место станет нашей братской могилой.       — И каков план? И откуда, чёрт возьми, ты знаешь его имя? — Василиса до дрожи в коленях не хотела снова привлекать внимание монстра, но отказаться попросту не могла.       — Слушайте внимательно, — Миша стёр очередную струйку крови из-под носа. — Льюша снова наморозит мне ступени. Я заберусь наверх и добью цели. Но с одной рукой я не справлюсь. Вася, ты должна найти то, что упало… Мой меч. И мою руку. Меч — в первую очередь.       — На кой хрен тебе сдалась отрубленная рука?!       — Просто сделай это! — рявкнул он. — Кинешь мне меч, а следом подбросишь руку. Я притяну её магией. — Он видел в их глазах искренний шок, но объяснять безумную механику своей задумки не было времени. — Как только барьер спадёт, бейте по Рутцену всем, что есть. Если не сдохну — помогу. Получится — выживем. Нет — значит, простите…       К его удивлению, они лишь обречённо кивнули. Выбора действительно не оставалось, но Миша ждал куда более яростного сопротивления. Измученная троица была готова броситься под топор палача ради малейшего проблеска надежды. На какую-то долю секунды перед глазами Симонова возник образ Алисы. Если бы сестра была здесь, всё сложилось бы иначе. Она куда быстрее, опытнее и талантливее своего покалеченного брата. С ней бы не было столько смертей… С ней всё было бы правильно.       Времени на отчаяние не оставалось. Однорукий Миша стиснул зубы и бросился в атаку. Лавируя между вспышками бьющей от подножья святости, он дождался, пока Льюша воздвигнет ледяной каскад. Симонов немедленно начал восхождение, перескакивая с одной скользкой глыбы на другую с помощью воздушных рывков. Сердце билось в бешеном ритме, грозя проломить рёбра, голова гудела, а кровь в венах казалась крутым кипятком.       Измученное тело подвело его на предпоследнем уступе, которым служил вмороженный в лёд порабощённый. Ботинок соскользнул, и Миша едва не раздробил лицо о ледяную стену, лишь в последний момент удержав равновесие резким выбросом магии. Этот сбой послужил жутким напоминанием. Хуже любой физической травмы или даже смерти был риск впустить Чуму ещё глубже. Болезнь не дремала, она неустанно разъедала барьеры души, и дать ей хоть малейшую лазейку в момент истощения означало подписать себе приговор. Миша с леденящим ужасом понимал: если он продолжит в том же духе, третья, финальная стадия сожрёт его задолго до двадцати пяти лет.       Ещё один рывок — и Миша оказался на вершине, за спиной Рутцена. Настоятель начал медленно поворачивать к нему свою уродливую голову. Симонов скользнул чуть ниже по пульсирующей туше, воздвиг между собой и боссом толстый щит, и полностью снял концентрацию святости с больной ноги, переводя всю оставшуюся мощь в правую руку.       Пока Василиса искала его клинок внизу, Миша обернул уцелевшую ладонь плотным коконом сжатого воздуха и принялся наносить удары по женщинам-«батареям». Без нормального оружия это было равносильно рубке тупым мясницким топором. Ему приходилось буквально продавливать и разрывать податливую плоть. Кровь брызгала во все стороны, заливая скользкий панцирь, пропитывая одежду и горячими каплями оседая на его лице.       «Нельзя останавливаться! — в исступлении подгонял себя Миша, раз за разом опуская воздушное лезвие на кричащую массу. — Нет времени! Бей! Бей!»       Внезапно реальность дрогнула. Перед мысленным взором Миши на какую-то неуловимую долю секунды вспыхнул ослепительно-чёткий образ. Это была не абстрактная геометрическая сфера и не бесформенный сгусток энергии.       Это было нечто живое. Нечто… распускающееся.       Тончайшие нити всех стихий — холодный блеск металла, струящаяся вода, трепещущий воздух и мягкое, согревающее пламя — органично сплетались воедино. Они бережно раскрывались из единого пульсирующего центра, словно тянущиеся к свету лепестки нездешнего бутона. Вокруг этого нежного чуда в абсолютном мраке кружилась и оседала мелкая золотая пыль. Видение было настолько чистым и пронзительно прекрасным, что на фоне окружающей кровавой мясорубки оно буквально выбило из лёгких весь воздух. А затем образ сжался и померк, оставив после себя лишь звенящую пустоту на сетчатке. Что это было? Вспышка света? Сплетённая воедино жизнь?       — Что это… — ошеломлённо выдохнул Миша, на миг замерев с занесённой над искромсанной плотью рукой.       — Гена! — сквозь грохот крикнула Вася снизу. — Лови!       Миша с силой впечатал здоровый ботинок в плечо одной из вмороженных женщин, ловя равновесие, и приготовился. Стараясь не опираться на искалеченную ногу, он едва не рухнул вниз, но вовремя выпрямился. Прямо на него летел клинок. Он вращался в воздухе неудобно, лезвием вперёд. Времени искать идеальный хват не было. Миша бесцеремонно и жёстко вцепился правой ладонью прямо в летящую сталь, с шипением распарывая кожу до самых костей, но перехватил оружие.       В следующую секунду из пыли вынырнула и взлетела вверх отрубленная конечность.       Вот он, тот самый момент. Любой в здравом уме отказался бы тратить такое количество энергии, находясь за гранью предела. Любой — но не он.       Миша вскинул кровоточащую левую культю навстречу летящему обрубку. Издав нечеловеческий, полный животной агонии крик, он высвободил остатки своей святости. Из раны вырвались тугие, ослепительно-светлые плети святой воды. Три водяных аркана намертво обвили мёртвую плоть и с тошнотворным, влажным хрустом впечатали отрубленную руку обратно в сустав.       Святая вода начала агрессивно сшивать разорванные вены, мышцы и нервы. Боль была настолько невыносимой, что реальность дала трещину. Тот самый недавний образ — распускающийся бутон из сплетения стихий — начал вспыхивать перед глазами как испорченная киноплёнка. Он мерцал на долю секунды и тут же тонула в оглушающем белом шуме. Раз за разом. Словно предвестник неминуемой смерти. Или окончательного поглощения Чумой. Экстренная регенерация сорвала последние тормоза организма. Изо рта и носа Миши хлынула густая, тёмная кровь, а желудок скрутило жесточайшим спазмом, подбрасывая к горлу едкую желчь.       — Ты в порядке?! — в ужасе крикнула Вася, прекрасно понимая, по какому тонкому льду сейчас прошёлся её товарищ.       — Д-да… — прохрипел Миша, захлёбываясь кровью.       Превозмогая дрожь, он перехватил рукоять меча только что приращённой левой рукой. Пальцы отозвались простреливающей болью, но сжались на эфесе. Работает.       Симонов опустил безумный взгляд на женщину под ногами, которая с мычанием тянулась к нему. Короткий взмах — и клинок, усиленный сжатым воздухом, отсёк её от общей массы. Следом полетела вторая, третья, четвёртая! Миша рубил их в исступлении, не жалея никого, стремясь покончить с этим адом до того, как его собственное сердце разорвётся от перегрузки. Последняя «батарея» рухнула вниз. Золотистая ограда Рутцена пошла глубокими трещинами и с хрустальным звоном распалась в воздухе. Защита пала.       — Быстрее! — прорычал Миша, оседая на пульсирующую тушу. Накатившая слабость парализовала мышцы — он больше не мог сделать ни шагу. — Бейте!       Миша видел, как в руках Василисы сгущается сиреневое копьё — решающий удар. Но пульсирующая масса под Рутценом содрогнулась и пустила в ход последний козырь: она начала буквально выплёвывать из себя вросших солдат, швыряя изломанные тела вниз, прямо на курсантку. Василисе пришлось прервать заклинание и с перекатом уйти с линии атаки. Но и на этом монстр не остановился: на её укрытие обрушился шквал огненных плевков и воздушных игл. Плотность обстрела была такой, что девушка физически не могла поднять голову для прицельного броска.       Где находилась Льюша, Миша не видел, но, видимо, и она оказалась под подавляющим огнём. План рушился в самый критический момент. Будь их в строю больше трёх, будь сам Миша в норме — всё бы закончилось.       Симонов не нашёл решения лучше, чем добить монстра самостоятельно. Дотянуться до кобуры и выхватить револьвер не было ни единого шанса. Онемевшие, скользкие от крови пальцы едва удерживали рукоять меча, а чтобы взвести курок и выдержать отдачу, у него попросту не осталось сил — да и держаться на скользкой туше тогда было бы нечем. Использовать святость тоже означало верную смерть. Он кожей чувствовал точку невозврата: ещё одна искра магии — и Чума сожрёт его душу без остатка.       Оставалась только грубая физическая сила. Он пополз к Рутцену, как израненный скалолаз по горе, при каждом продвижении с хрустом вонзая меч в податливую плоть ради опоры. Метр за метром, задыхаясь от боли и запаха гнили, он наконец подобрался на дистанцию удара. И тут же замер. Из приоткрытого рта настоятеля вновь начало пробиваться гудящее, ослепительное сияние.       «Что за день…» — с горьким, обречённым выдохом подумал Миша.       Внезапный, оглушительный грохот разорвал гул битвы. Тяжёлая кристаллическая пуля ударила в затылок Рутцена, с влажным хрустом прошила череп насквозь и вырвала ему правый глаз. Это была не магия девушек — сухой, резкий рёв магоружия ни с чем нельзя было спутать.       Настоятель содрогнулся и замер. Гудящее сияние в его разорванной пасти захлебнулось кровью. Золотистый посох выскользнул из ослабевших пальцев и полетел вниз. Рутцен безжизненно завалился вперёд, едва не придавив собой Мишу. Вся чудовищная гора плоти под ними забилась в предсмертных конвульсиях, исторгая многоголосый, пробирающий до костей визг.       Но Симонов не сводил глаз с тела настоятеля. Над убитым медленно поднималась его душа. Миша ожидал увидеть привычную геометрию — трескающуюся сферу или бездушный куб. Но вместо этого над трупом завис призрачный, сотканный из угасающего света цветок. Исполинская белая лилия, нежная и невинно-чистая. Только этот цветок был смертельно болен. Гнилостная тьма Чумы уже разъела его изнутри. На глазах у потрясённого Миши призрачная лилия начала стремительно увядать. Светящиеся лепестки отрывались от почерневшей сердцевины и осыпались во мрак, как скорбный золотистый листопад. Стоило такому лепестку коснуться кого-то из вросших прихожан, как их конвульсии прекращались — паства навсегда умирала вслед за своим отцом. Один из увядающих лепестков, кружась, плавно опустился прямо на окровавленную руку Миши. Симонов не успел отстраниться. Стоило чужой душе впитаться в кожу, как сознание парня померкло, утягивая его в пучину последних воспоминаний Рутцена.       Тот же храм, но из далёкого прошлого. Никакой пульсирующей плоти, ни смертей, ни Чумы. Лишь мягкий, тёплый свет десятков свечей, освещающих центр зала. Их пламя мерно подрагивало от лёгкого сквозняка, создавая островок спасительного уюта среди абсолютного мрака. И Мише до одури хотелось шагнуть в этот свет, спрятаться в нём от гнетущей тьмы, мучающей его уже много лет.       Он вдруг осознал, что удушающая агония, разрывающая органы ещё секунду назад, бесследно исчезла. Симонов инстинктивно отшатнулся, сделал неуверенный шаг и замер. Он опустил взгляд. Его ноги были целы. Он сжал и разжал левую кисть — никаких кровавых швов от приращённой плоти, никакой пульсирующей боли. В этом пространстве чужой памяти его собственное тело проецировалось абсолютно здоровым. Не веря самому себе, он покрутился на месте, огляделся и даже медленно провёл пальцами над горящей свечой, чувствуя настоящий, обжигающий жар огня.       Священник появился совершенно бесшумно, будто соткавшись из полумрака у деревянной стенки. Настоящий отец Рутцен. Человек, а не монстр. В нём не было ничего, что могло бы вызвать отвращение, страх или злость.       Доброжелательная, немного виноватая улыбка, спокойный, умиротворённый взгляд. Настоятель стоял скромно, сложив ладони вместе, словно старался занимать как можно меньше места. Несмотря на заметное, богатое одеяние, Рутцен был полностью лишён властного пафоса и высокомерия, присущих многим церковным лидерам.       Глядя на этого тихого, светлого человека и зная, в какую хтоническую мерзость он превратился в реальности, Миша почувствовал, как горло перехватывает от тяжёлой, удушливой скорби. Чума действительно не щадила никого.       — Здравствуй, — мягко произнёс священник. — Мы не знакомы, поэтому позволь представиться. Меня зовут Джокем Рутцен. Настоятель собора мученицы Леонандры... Вернее, был им когда-то.       Миша опешил. Настоятель обращался прямо к нему? Этот невероятный факт настолько выбил Симонова из колеи, что он попросту онемел, не в силах вымолвить ни слова в ответ.       — Как... — хрипло выдохнул Миша и вдруг осёкся, инстинктивно прижав пальцы к собственному горлу. Он чувствовал вибрацию голосовых связок. — Я... я могу говорить?       — Разве это так удивительно? — Джокем чуть склонил голову, искренне не понимая реакции гостя. — Ты впервые провожаешь чью-то душу?       — Почему тогда я не мог общаться с Германом?..       Имя повисло в воздухе. Умиротворённое лицо Рутцена дрогнуло, а плечи тяжело опустились, словно на них легла невидимая каменная плита.       — Значит, Герман тоже пал... — с глубокой, пронзительной скорбью прошептал настоятель. — Я так верил в его будущее, когда наш мир покатился в бездну. Надеялся, что он успеет найти своё тихое счастье до того, как чума доберётся до нас. Прошу, скажи мне... он решился отправить то письмо Сюзанне?       Но Мишу уже было не остановить. Осознав, что перед ним стоит вменяемый человек из той эпохи, он в панике вцепился в эту соломинку, забыв о такте.       — У меня столько вопросов! — отчаянно выпалил Симонов, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Я должен найти лекарство, понимаете?! И-и... что случилось со Святым Царством?! Куда пропали все святые?! Как вообще выжечь эту чуму?!       — Тише, прошу тебя, — мягко прервал его Рутцен. — Я понимаю, что ты многого не знаешь. Моя угасающая частичка души, за которую ты зацепился, хранит ответы на твои вопросы, но нам нужно спешить. У нас осталось совсем мало времени.       — Простите… — Миша судорожно втянул тёплый воздух храма, пытаясь унять колотящееся сердце. — Я впервые в здравом уме разговариваю со святым…       — Понимаю твое смятение. Давай по порядку. Я хочу помочь тебе, ведь… — настоятель печально замялся.       — Я тоже заражён, — тихо закончил Симонов. — Я знаю.       — Мне очень жаль. Это мучительно.       — Как я вообще могу разговаривать с вами? Почему с Германом всё было иначе? Он просто рассыпался...       — Всё зависит от уходящей души. Чем она сильнее, тем выше шанс напоследок заговорить с умершим, ухватиться за осколок его сознания и принять в себя.       — Сильнее…       — П-прости, — Рутцен болезненно поморщился и прижал пальцы к вискам. Его полупрозрачный силуэт на мгновение пошёл рябью. — Я… начал забывать. Тень путает мысли. Не только от силы. Ещё от того, насколько глубоко святой понимает собственную душу. Я никогда не был выдающимся воином, но мы можем говорить именно благодаря моему духовному смирению. Но есть и третья причина… самая редкая. Я читал о ней, но никогда не встречал.       — Какая? — Избыток. Абсолютный перегруз какой-либо эмоцией. Неважно, светлой или тёмной. В таком состоянии душа раскрывается совершенно иначе, нарушая привычные законы.       — Избыток… — эхом отозвался Миша, пытаясь уложить это в голове. Но время поджимало, и он перешёл к самому пугающему: — Погодите. А что насчёт чужого прошлого? Как вообще работает чтение воспоминаний?       — Через таинство, — мягко ответил настоятель. — Чтобы увидеть память уходящего, проводник обязан знать его истинное имя. Нужно быть рядом в его последний вздох, в идеале — коснуться человека и ждать. Это священный ритуал. Традиция, которую семьи чтут веками.       Миша нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.       — Тогда почему ваши воспоминания хлынули в меня ещё до того, как вы умерли? В самом разгаре боя? Я ведь даже наверняка не знал, кто вы!       — Что? — умиротворённое лицо Рутцена мгновенно вытянулось. Он посмотрел на парня с искренним шоком. — Это правда? Ты видел моё прошлое до моей смерти?       — Да, — неуверенно кивнул Миша.       Паника настоятеля мгновенно передалась и ему. Это чувство было сродни тому леденящему ужасу, когда смертельно больной пациент вдруг видит растерянность и страх в глазах старого, опытного лекаря. Если даже Рутцен не понимал, что происходит с Мишей — значит, всё было куда хуже, чем казалось.       — Что-то не так? — с тревогой спросил Миша.       — Это… за гранью возможного, — тихо ответил настоятель. Он медленно отвернулся и прошёлся вдоль границы спасительного света, глядя во тьму. — Да и, по правде говоря, ни один смертный не способен читать чужую память в обход самой смерти. Даже ангелы не обладали такой властью…       — Тогда кто мог? Неужели это мутация из-за Чумы?       — Не думаю. В Святом Царстве существовали лишь одни создания, стоящие над всеми законами мироздания. Апостолы. — Рутцен произнёс это слово с глубоким благоговением, словно оно само по себе излучало свет. — Владыка даровал им непостижимую силу, включая власть над чужими душами. Но ты ведь не Апостол, верно?       — Я… встречал одного.       Священник резко остановился.       — Неужели? И кого же?       — Парсифаля.       — Парсифаль Петерман… Тот, кто подчинил саму смерть… — Рутцен улыбнулся, но вдруг его лицо исказилось. Он судорожно вцепился пальцами в свою голову, а его полупрозрачная фигура снова пошла жуткой, искажающей рябью. — Но… кто он?       — Вы же сами сказали — Апостол! — испугался Миша.       — Я… я помню само слово… — в голосе Джокема зазвучал первобытный, отчаянный ужас. Тьма пожирала его разум прямо сейчас. — Но я забыл, как он выглядит! Что он совершил… Каким он был… Тень забирает его лицо!       — Он отдал мне свою Книгу! — выпалил Миша, отчаянно пытаясь зацепить сознание священника за этот факт, не дав ему провалиться в безумие.       — Книгу? — Рутцен вздрогнул, тяжело дыша. Его взгляд на мгновение прояснился. — Книгу Апостола… Тогда всё встаёт на свои места. Понятно теперь, почему ты способен заглядывать в души живых.       Но затем Джокем замолчал. Несмотря на отчаянную нужду Миши в ответах, священник не проронил ни слова. Он стоял, уставившись в пустоту, и мучительно пытался вспомнить хоть что-то ещё. Он изо всех сил хотел помочь этому израненному парню, навести на след лекарства от Чумы, но преграда была непреодолима. Миша с горечью осознал: перед ним стоял лишь осколок. Оборванный лепесток увядающей души, из которого Чума уже вырвала самые важные страницы памяти.       — Не могу… что это значит… — Рутцен вдруг задрожал. Его руки метнулись к лицу, пальцы вцепились в виски. — Нет-нет-нет…       — Настоятель?       Рутцен не слышал.       — Джокем? Отец Рутцен! — Миша попытался достучаться до паникующего священника, но, не получив отклика, шагнул к нему, жёстко схватил за плечи и наотмашь влепил пощёчину. — Придите в себя!       Голова священника дёрнулась. Только сейчас он смог отреагировать на зов. Рутцен уставился на Мишу расширенными, полными абсолютной потерянности глазами. Его жажда помочь обернулась разрушительной истерикой.       — Прошу вас, держите себя в руках, — уже мягче произнёс Миша. — Это нормально, что вы не можете вспомнить.       — Да, знаю… — судорожно выдохнул Джокем, но дрожь не унималась. Настоящая причина его паники наконец-то прорвалась наружу: — Просто… я помню всё остальное. Я видел, что делал с вами.       — Вы могли… что? — Миша похолодел.       — Когда нас захватила Чума, я единственный, кто остался в сознании. — Лицо Рутцена исказилось от невыносимой муки. — Я не мог контролировать своё тело! Но я осознавал каждое мгновение. Я самолично видел, как мы превратились в этого монстра. Наблюдал, как твои друзья умирали от наших рук, я… Ноги священника подкосились.       Он рухнул на колени прямо перед Мишей и закрыл лицо руками, содрогаясь от рыданий.       — Прости… мы не хотели этого… я не хотел! — Его голос сорвался на сдавленный, булькающий хрип. — Я бы никогда не поднял руку на человека! Я бы ни за что… Прости меня! Прости! Я не мог сопротивляться этой тьме…       Миша тяжело сглотнул. Злость, которая должна была вспыхнуть при упоминании разорванного Ромы и раздавленного Лёши, почему-то не пришла.       — Я не виню вас, — тихо, но твёрдо ответил Симонов. — Я понимаю, что вы не могли ничего сделать. Смотря на вас, поглощённых Чумой, я не могу обвинять вас в убийствах. Ни за что.       Рутцен поднял на него заплаканные глаза.       — Ты слишком добр к нам. К монстрам, которые просто рвут людей на куски. Это так тяжело, понимаешь? Смотреть на палача и видеть в нём жертву.       — Я знаю. Порой мне хочется просто ненавидеть вас всех, — признался Миша, глядя на мерцающие свечи. — Но я стремлюсь к тому, чтобы убивать саму болезнь, а не злиться и мстить.       — Сохрани этот свет, пожалуйста, — прошептал Рутцен, глядя на парня с благоговением. — В этом гниющем мире так не хватает милосердия. У тебя удивительная, умиротворяющая душа. Она словно создана для проводов умерших. После стольких лет кошмара прикоснуться к тебе — это абсолютный покой. Рядом с тобой умирать совсем не страшно.       — Я только одного не понимаю... — тихо произнёс Миша. — Почему она у меня... такая?       — Если говорить кратко, каждая душа в этом мире уникальна. У неё свои грани, свои изъяны. — Настоятель посмотрел на парня с искренней теплотой. — Твоя душа не обжигает и не режет. Она обволакивает. Глушит боль и дарит покой, словно плотная, мягкая ткань. Я бы назвал твою душу бархатной.       — Вот оно что, — Миша слегка смутился, но внутри разлилось странное, давно забытое чувство уюта.       — Провожай ушедших. Прошу тебя, провожай как можно больше душ, — Джокем вдруг шагнул к юноше и крепко, с отчаянной благодарностью обнял его. Казалось, измученный священник просто не хотел отрываться от этого источника покоя. — Для нас это единственное спасение после стольких мук. Но в этом скрыта и твоя выгода.       Миша замер в объятиях призрака.       — О чём вы?       — Человеческая душа — как губка, принимающая в себя всё окружающее. Провожая мертвых, ты можешь унаследовать частицу их сути. Чужое знание, особенность, саму силу. Либо случайно, либо если уходящий сам захочет передать тебе свой дар. — Рутцен отстранился, заглянув Мише в глаза. — От меня тоже будет прощальный подарок. Я не был великим воином, но я передам тебе своё понимание Света. Особое сродство с этой стихией. В твоих руках Свет сможет стать великим оружием…       — Спасибо… я сделаю всё возможное, чтобы не растратить этот дар впустую, — Миша едва поспевал за лавиной откровений. — Но если я впитываю чужое, я не могу случайно унаследовать саму Чуму? Или что-то сводящее с ума?       — Чуму — навряд ли, она пожирает живое. Но вот чужие пороки или тёмные эмоции — вполне. Будь осторожен. — Рутцен вдруг замер, словно его поразила молния. Его глаза расширились. — Погоди... Ты до этого упомянул Парсифаля. Где сейчас его Книга?       — Я же сказал, — нахмурился Миша. — Он отдал её мне.       — Отдал... тебе? — Настоятель отшатнулся, прижав руки к груди. В его голосе зазвучал священный трепет. — Одиннадцать Апостолов считались величайшими не только из-за титула, выданного Владыкой! Их божественная сила... власть над мирозданием... она заключалась в самих Книгах!       — То есть?.. — у Миши перехватило дыхание.       — То есть, — прошептал Джокем Рутцен, медленно опускаясь перед ним на колени в растворяющемся свете храма. — Ты — двенадцатый Апостол в истории.       Миша опешил.       — Но почему двенадцатый? — Симонов почувствовал, как голова идёт кругом. — Разве я не просто носитель Книги Парсифаля? И зачем он вообще мне её отдал, если она привязана к нему?       — Книга станет истинно твоей лишь в одном случае, — тихо ответил Джокем. — Если Парсифаль умрёт. Пока он жив, ты — лишь временный хранитель его знаний. Но как только его не станет, ты обретёшь права полноправного хозяина. Видимо, этот переходный статус и позволяет тебе читать чужие души уже сейчас.       — Но в правилах было написано, что для начала нужно понять свою душу! — Миша был даже рад, что Чума не сожрала из памяти хотя бы эти факты.       — Это не магическое условие. Это догма Владыки, — слабо улыбнулся священник. — Они могли читать души и вслепую, но Церковь не признавала такого пути. Из-за того, что ты не понимаешь себя, ты видишь чужую память обрывками, нестабильно.       — Значит, если я разберусь в себе — стану видеть лучше?       — Да. И, кажется, ждать осталось недолго. — Силуэт Рутцена пошёл мелкой рябью. — Ты выжег себя за грань предела, и ты проводил сразу нескольких умерших подряд. Как только покинешь меня — ты увидишь её. Свою истинную суть. Надеюсь.       — Что мне теперь делать?       — Изучай Книгу. Провожай души. Чума уже пожирает тебя, но в Царстве все знали: Апостолы подобрались к разгадке этой скверны ближе всех. В их записях сокрыты фрагменты истины. Тебе нужно найти оставшихся десятерых и забрать их Книги. Я забыл почти всех... Помню лишь троих: Иосиф Отшельник — проницательный странник; Зельда Розенберг — Боевая Роза; и Вильсон Санчес — гамарский мученик. Это всё, с чем я могу тебе помочь.       — Где я их найду в этом безумном мире?       — Возможно, после смерти Парсифаля они сами начнут искать тебя. Книги связаны незримыми нитями... А откуда я это знаю?.. — Рутцен схватился за голову. — Не помню. Тень забирает мысли...       — Вы правда верите, что я найду лекарство? — Миша сжал кулаки, чувствуя себя раздавленным тяжестью этой миссии. — Я даже своих друзей спасти не смог. Никто не справился, чем я лучше?!       — Тем, что ты ещё жив. — Джокем протянул полупрозрачную руку и мягко похлопал юношу по плечу. — Борись. Сражайся за свою жизнь. За всех нас, кто не спасся. Перед окончательным уходом во тьму я хочу верить, что в мире остался святой, способный всё изменить. Не сдавайся. Чума будет рвать твою личность на куски, но ты не смеешь ей поддаваться.       Симонов смотрел в его глаза и чувствовал удушливый ком в горле. Настоятель был куда добрее и светлее самого Миши. Он молился за прихожан до последнего, искренне оплакивал убитых им солдат и тратил свои последние секунды на то, чтобы наставить незнакомца. Почему умирают такие люди? Будь у Миши возможность, он бы не задумываясь отдал свой шанс на жизнь этому священнику.       — А что вы знаете о Клетке? — внезапно вспомнил Симонов странную пометку из записей Парсифаля.       — Клетка? — Джокем растерянно моргнул. — Даже предположений нет. Прости меня, на большее я не способен. Кажется... мне пора.       Голос настоятеля стал отрешённым. Он посмотрел на свою вытянутую руку — она мелко, непрерывно дрожала.       — Надо же. Я умер, но моё естество всё ещё страшится? — с тихим, почти детским удивлением произнёс он. — Я всегда гадал, что чувствуют души перед уходом. Моя рука дрожит, но разуму ничуть не беспокойно. Как странно...       — Я так и не ответил на ваш вопрос, — вдруг глухо произнёс Миша. — Герман не отдал письмо Сюзанне. Не успел.       — Вот оно что... — Рутцен прикрыл глаза. — Может, это и к лучшему. Он умер с сердцем, полным любви. Его не отвергли и не приняли, его чувства остались застывшими на самом пике. А ты... ты любил кого-нибудь?       — Я не могу, — с горечью выдохнул Миша. — Чума забирает всё. Раз в неделю, со вторника на среду, она стирает из моей памяти людей и эмоции.       — Значит, ты не знаешь... А я помню. — Настоятель оживился, словно поймал ускользающий луч света. — Апостол Иосиф Отшельник учил нас: Чума разбивает разум, уничтожает память и превращает людей в пустые оболочки. Но как бы болезнь ни старалась, ей не по зубам абсолютные эмоции!       Миша замер.       — Любовь, животный страх, первобытный гнев или отчаяние в своих крайних формах — Чума не может их переварить! — продолжил Рутцен. — Стереть из памяти лицо человека — да. Но на уровне подсознания ты всё равно будешь интуитивно чувствовать, что боялся этого врага или любил эту женщину. Сам посуди: если бы болезнь забирала всё, ты бы не чувствовал страха перед потерей памяти. Ты был бы просто пустышкой!       Симонов смотрел на призрака расширенными глазами. Это было откровение. Впервые за долгое время он услышал, что чёрные лапы Чумы не всевластны. Она не могла вырвать из человека самое сокровенное. Да, она стирала факты и лица неуклонно и безжалостно, но фундамент души оставался нетронутым. Мише вдруг стало немыслимо, головокружительно легко.       — Значит, я могу полюбить? — шёпотом спросил он.       — Конечно! — умиротворённо выдохнул Рутцен. — Душа окрыляется от любви! Даже будучи порабощённым монстром, я вспоминал эти чувства. Я вспоминал свою семью. Кто они, как звали мою жену, были ли у нас дети — я уже не помню. Но я знаю, что был с ними счастлив. А значит, моя жизнь удалась... Этого достаточно.       С мягкой, светлой улыбкой священник отошёл на шаг, плавно опустился на колени и сложил ладони в молитвенном жесте.       — Тебя Михаил зовут? Я помолюсь Владыке за твоё спасение.       «Почему он? За что?» — Миша до боли стиснул зубы, сдерживая слёзы. «Это я должен молиться за тебя!»       — Михаил... спаси себя. Или найди того, кто спасёт. В мире ещё остались светлые люди, — голос Рутцена начал стремительно растворяться в пространстве, становясь бестелесным эхом. — Ох, какая у тебя... умиротворяющая душа. Мне так спокойно... О чём я говорил?.. Неважно... эта бархатная тишина...       Щелчок.       Всё закончилось мгновенно и бесцеремонно. Золотой свет, храм, стоящий на коленях священник — всё лопнуло, как мыльный пузырь. Мишу выбросило обратно в реальность. Джокем Рутцен исчез навсегда, оставив после себя лишь крошечный, немыслимо тёплый отпечаток в истерзанной груди Симонова. Осколок света, позволивший ему, наконец, сделать долгожданный вдох.       Прямо перед его лицом в воздухе пульсировало нечто невероятное. Слова Рутцена о понимании себя сорвали последнюю пелену с его внутреннего взора. Выжженный за грань предела, проводивший души и заглянувший в бездну, Миша наконец-то увидел свою истинную форму. Свою суть.       Как и у настоятеля, его душа приняла облик цветка. Но если духовное естество Джокема предстало в виде белоснежной лилии — скорбного символа мученичества и чистоты, чьи лепестки безвольно осыпались под гнетом скверны, — то цветок Миши полыхал непокорной, яростной жизнью.       Это была великолепная, распускающаяся Жёлтая Лилия, сотканная из чистой, первозданной энергии. Она не ослепляла агрессивным сиянием; её золотистый, глубокий свет заботливо замирал в паре сантиметров от бутона, позволяя смотреть на себя как на величайший шедевр. Та самая «бархатная» текстура, о которой с таким благоговением говорил священник, теперь обрела физическое воплощение: свет ложился мягкими, теплыми волнами, словно плотная ткань, успокаивая истерзанный разум и даруя абсолютный покой.       Каждый изгиб этого духовного бутона был живым, непрерывно работающим симбиозом стихий. Каркасом лепестков служили тончайшие, непреклонные пластины серебристого металла, создавая прочную, несгибаемую основу. По ним, словно кровь по венам, текли кристально чистые ручейки святой воды, охлаждая конструкцию. В самом сердце лилии, там, где должен был находиться пестик, мягко трепетали язычки мирного, согревающего пламени. А вокруг всего этого бушевал воздух. Он закручивался в миниатюрные штормы, то превращая огонь в танцующие стихийные вихри, то пытаясь сжать металл, то заставляя воду замерзать на лету. Стихии конфликтовали, давили друг на друга, но в этой первобытной борьбе рождалась идеальная, захватывающая дух гармония.       И поверх этого великолепия, совершенно независимо от внешней оболочки, гуляли частицы абсолютного Света. Они кружили вокруг Жёлтой Лилии, словно сияющая золотая пыльца, не поддаваясь ни буйному ветру, ни твёрдому металлу, ни тягучей воде. Дар Рутцена уже начал укореняться в его душе, откликаясь на её зов.       Но идеальной чистоты не было. Взгляд Миши скользнул ниже, и его сердце болезненно сжалось.       Тьма. Из самых корней цветка, просачиваясь сквозь золотые лепестки, вился густой, маслянисто-чёрный дым. Чума. Она не просто присутствовала — она жадно паразитировала на его естестве. Куда бы Миша ни посмотрел, на какую бы стихию ни бросил взгляд — везде виднелся этот почти невидимый, но омерзительно липкий осадок. Болезнь вела себя как живой хищник: дым выплёскивался наверх, формируя эфемерные щупальца, которые обволакивали металл, пытались иссушить воду и задушить пламя. Эти теневые отростки извивались, играя с пространством, загибаясь обратно или агрессивно набрасываясь на независимые частицы Света, заставляя золотые лучи тревожно меркнуть в местах соприкосновения.       И всё же, несмотря на эту разъедающую гниль, Миша смотрел на свою душу с нескрываемым, почти детским восхищением. Это был он. Истерзанный, заражённый, но отчаянно цепляющийся за свет.       Внезапно в золотистом свечении, мелькающем между воздушными потоками и металлом, он различил странные очертания. Будто скрытые водяными знаками, на самом фундаменте его души проступали светящиеся руны. Древние, торжественные надписи, вплетенные в саму ткань мироздания:       «Душа, благословлённая Владыкой».       «Сей плод вечного Небесного Сада».       «Да здравствует святость Святого Царства».       Миша завороженно наблюдал, как эти письмена медленно растворяются в стихийном шторме и появляются вновь. Наверное, подобные печати несла в себе каждая душа, храня память о давно сгинувшем Царстве, но осмыслить это или подтвердить у него уже не было сил.       Эмоциональный откат и чудовищное физическое истощение обрушились на него с грацией падающей скалы. Боль в разорванных сосудах, пульсирующая агония в наживую приращённой руке и запредельная усталость от использования святости за гранью предела разом ударили по нервной системе. Жёлтая Лилия перед глазами дрогнула, размылась и тихо растворилась во мраке Гробницы.       Миша тяжело выдохнул, чувствуя, как сознание стремительно погружается в спасительную темноту. Сидя на самой вершине омерзительной горы пульсирующей плоти, прямо перед бездыханным, изуродованным телом Джокема Рутцена, он медленно закрыл глаза и безвольно рухнул на окровавленные трупы.              

***

             Миша никогда не употреблял алкоголь, но когда он открыл глаза, у него возникло чёткое ощущение, что его тело пропустили через мясорубку.       Голова раскалывалась, глаза ловили лишь мутные багровые очертания, а уши заложило плотным, ватным гулом. Казалось, каждая мышца была разорвана и наспех стянута обратно, а внутренности — начиная с желудка и заканчивая лёгкими и сердцем — горели, словно он наглотался битого стекла. И над всем этим доминировала тупая, пульсирующая боль в левой руке — жестокое напоминание о том, как именно он её вернул. Поначалу ему не хотелось ни двигаться, ни осознавать что-либо, ни вообще существовать. Но после нескольких томительных минут он всё же решился заставить себя влиться в реальность. Миша попытался приподняться, но от резкой усталости и боли мешком рухнул обратно на твёрдую поверхность. Мир вокруг бешено закружился. На миг желудок свело жесточайшим спазмом, подбрасывая к горлу желчь, но Симонов героически сжал зубы, подавляя рвотный позыв.       Это была расплата. Последствия перехода за ту линию, которую смертным пересекать запрещено. Откат от передозировки святостью не поддавался никакой логике — боль накрывала лавиной, выжигая организм непредсказуемыми, садистскими скачками. К большому счастью, Миша был не один. Сквозь мутную пелену он различил склонившийся над ним силуэт. Фокус не наводился, но зелёные глаза позволили разуму зацепиться за реальность. Льюша. Эльфийка поудобнее перехватила беднягу и силком, но очень аккуратно, с непривычной лаской, заставила его сделать несколько глотков из фляги.       Как ни странно, холодная вода прокатилась по воспалённому горлу, принося крошечную, но такую необходимую искру облегчения. Скрученные судорогой органы начали неохотно расслабляться. Оглушающий звон в ушах медленно отступал, уступая место звукам реального мира, а голова гудела уже не так яростно. Теперь можно было осознавать реальность.       — Л-Льюша? — хрипло позвал Миша, желая окончательно убедиться, что зрение его не обманывает.       — Да, это я, — кивнула эльфийка, не убирая флягу от его губ. — Пей. Тебе нужно много воды.       Миша не сопротивлялся. Сейчас он ощущал себя просто куском измученной плоти и послушно глотал всё, что давали.       — Умница, — как-то неестественно, с нервным облегчением выдохнула Льюша. Она бегло, но внимательно осмотрела его свежие швы на приращённой руке, пощупала пульс и проверила реакцию зрачков. Убедившись, что всё относительно в норме, она устало опустила плечи: — Слава Древу... Я так перепугалась.       — Что случилось? Я... отключился?       — Ты рухнул с тела этого чудища! Чуть не разбил голову о камни. Я еле успела смягчить падение магией.       Мише стало не по себе. Но вместе с тем он осознал пугающую перемену: он чувствовал своё тело и свою магию совершенно иначе, намного глубже, чем когда-либо раньше. После того, как он заглянул в собственную душу, перед внутренним взором появилась чёткая граница. Та самая «линия дозволенного». Он кожей ощущал, насколько близко подошёл к точке невозврата. Святость внутри него казалась выжженной пустыней. Теперь ему нельзя было прибегать к святости как минимум сутки. Любая искра обернётся катастрофой.       — Ты везунчик, Симонов, — раздался сиплый голос Василисы откуда-то слева. — Я уже думала, что ты не очнёшься.       — И правда. Скорее мёртв, чем жив, — добавил другой, до боли знакомый голос.       Миша с трудом перевёл взгляд. Дима. Снайпер, поставивший жирную точку в жизни Джокема Рутцена, был жив. Оказалось, все уцелевшие собрались в центре разорённого храма. Сам Миша лежал на полу, но кто-то заботливо подстелил под него куртку, а под головой покоился свёрнутый плащ. Льюша сидела совсем рядом — смертельно уставшая, перемазанная чужой кровью, но физически самая целая из всех.       А вот Вася и Дима, привалившиеся к уцелевшей деревянной скамье, выглядели так, будто вернулись с того света. Вся голова Димы была туго перебинтована — лицо посерело от тяжёлого сотрясения, а на губах запеклась кровь. Василиса же балансировала на тонкой грани между спасительным обмороком и нервным истощением. То, что курсантка вообще находилась в сознании после такого болевого шока и экстренного лечения, казалось чудом упрямства. По всем прогнозам она должна была отключиться даже раньше Миши.       — Так это ты… тот выстрел сделал? — слабо усмехнулся Миша, чувствуя, как трескаются сухие губы. — Без тебя мы бы тут и остались.       — Дерьмо случается, — поморщился Дима. — Нас всех сегодня оберегала госпожа Удача.       — Не всех… — тихо подметила эльфийка, мрачно глянув в сторону.       Миша скосил глаза. В тени соседней колонны лежали три тела. Их наспех укрыли старой, пыльной алтарной тканью. Денис, Алексей и Роман.       — Не всех, — согласился Дима с пугающим, ледяным безразличием. — Но мы живы. И этого достаточно.       — Осталось только выбраться… — Василиса прислонилась затылком к стене, и в её голосе проскользнули почти детские, надломленные нотки. — Я просто хочу домой. В кровать. Вырубиться на пару дней и забыть этот кошмар… Как же мне всё надоело.       — Сначала найди способ открыть эту заваренную дверь. А за ней нас ждут коридоры с порабощёнными, — оборвал её мечты снайпер.       — Тут же должна быть вентиляция? Может, где-нибудь есть технический лаз?       — Вон там, — Дима мотнул головой куда-то под почерневший свод. — Полметра шириной, высотой сантиметров тридцать. Влезешь без глаза?       — Давайте просто отдохнём, — мягко вмешалась Льюша. Эльфийка удивительным образом стала единственным островком спокойствия в их разбитой группе. Её привычная паника испарилась, уступив место собранности. — Мы все измотаны. Врата заперты изнутри, вход сюда только один. Прямо сейчас нас никто не настигнет.       Словно в насмешку над её словами, массивные створки содрогнулись. Глухой, чудовищной силы удар гулом разнёсся по храму, сбросив с потолка каменную крошку. Кто-то по ту сторону со всего размаху врезался в преграду.       — Не настигнет, говоришь? — Дима мгновенно подобрался. Побелевшими пальцами он схватился за винтовку и тяжело поднялся со скамьи, готовясь к бою.       Новый удар прозвучал как артиллерийский залп. Массивные железные створки, казавшиеся монолитными, жалобно содрогнулись. С потолка густым дождём посыпалась каменная крошка.       Все, кроме прикованного к полу Миши, замерли на местах и вскинули оружие. Гадать, кто именно ломится внутрь, не было ни сил, ни желания. За вратами их ждала либо смерть, либо спасение — хотя после пережитого ада в чудеса больше не верилось.       Третий удар оказался чудовищным. Толстое железо прогнулось внутрь, словно фольга. По металлу с визгом поползли трещины, а заваренные швы со скрежетом лопнули, предвещая скорый прорыв.       А затем грохнул направленный взрыв. Многотонные створки сорвало с петель и с оглушительным грохотом вбросило прямо в храм. Проход был открыт.       Пыль ещё не успела осесть, как в пролом ворвались солдаты — судя по экипировке, совершенно обычные, лишённые святости люди. Бойцы в красном мундирах мгновенно рассредоточились у входа. В клубах дыма лязгнули затворы — десятки стволов винтовок, автоматов и дробовиков хищно уставились на выживших и на гигантский гниющий труп Рутцена. Они брали на мушку любую цель, подающую признаки жизни.       Воздух заискрил от напряжения, грозя в любую секунду обернуться кровавой бойней. Солдаты напряглись, явно не ожидая встречной угрозы: изломанная, истекающая кровью троица выживших даже не подумала сдаться. На одних лишь мёртвых рефлексах и животном упрямстве Дима, Вася и Льюша держали прицелы и боевую магию наготове, целясь в незваных гостей.       — Тихо! Не стрелять! — рявкнул лейтенант, осаживая своих бойцов. — Свои!       — Стволы вниз! Обе стороны! — скомандовал другой офицер, обращаясь уже к измотанной троице магов.       Солдаты неохотно, но синхронно опустили оружие. Дима, Вася и Льюша последовали их примеру, позволив натянутым нервам хоть немного расслабиться.       — Что за чертовщина... — выдохнул один из бойцов в красном мундире, не в силах оторвать взгляд от гниющей горы плоти, которой стал Рутцен. — Какая же херь…       — Тварь мертва, товарищ лейтенант! — доложил другой. — Никого, кроме магов, здесь нет.       — Чисто! — крикнул лейтенант в глубь пробитого коридора.       Команда предназначалась тем, кто всё это время ждал снаружи. Из клубов оседающей пыли, в плотном кольце офицеров и инженеров, в храм шагнул подполковник Лев Алексеевич Терентьев. Он цепким, сканирующим взглядом обвёл помещение, задержался на каждом из магов и, наконец, наткнулся на Симонова. Лицо подполковника дрогнуло.       — Медика сюда, живо! — рявкнул Лев Алексеевич командным тоном, а после широким шагом направился к парню: — Генка, мать твою! Выглядишь ужасно.       — Мягко говоря… — через силу выдавил Миша.       — Н-да уж. Мой косяк. Охренеть можно! Заставил ты меня поседеть, знаешь ли. — Терентьев перевёл тяжёлый, изучающий взгляд на остальных. — А это что за публика с тобой?       Симонов напрягся. Он прекрасно знал, насколько параноидально Терентьев относился к незнакомцам. Краем глаза Миша заметил, как несколько бойцов тактически сместились, беря выживших в полукольцо. Это было неспроста.       — Мы выбирались вместе, — твёрдо ответил Миша.       — Да, мы его коллеги по несчастью, — настороженно подтвердила Вася, прижимая ладонь к раненому глазу. — Меня зовут…       — А где остальные «коллеги»? — Терентьев оборвал её так резко, словно отрезал ножом; ему было абсолютно плевать на имена. — Из второй команды никто не выжил?       — Товарищ подполковник! — окликнул солдат, приподнявший пыльную ткань в тени колонны. — Тут двое наших лежат. Мёртвые.       Лицо Терентьева окаменело.       — Мы многих потеряли, — с долей сожаления и удушливой вины прошептал Миша, опустив взгляд. Он сидел, но готов был провалиться под землю. — Мы спасли милиционера из первой группы… потом встретили отряд «фиалок». Их отрезало, как и нас. Человек десять... — Симонов сглотнул подступивший к горлу ком. — Вот. Это все выжившие.       Новость не просто разочаровала Терентьева — она заставила его взгляд заледенеть. Он оглядел измученных спутников Миши с таким тяжёлым, оценивающим холодом, что Льюша инстинктивно вжала голову в плечи.       Подполковник сделал едва уловимый тактический жест. Солдаты, взявшие троицу в полукольцо, послушно опустили стволы винтовок. Но это не было жестом доброй воли: их ладони синхронно и бесшумно легли на рукояти армейских тесаков и траншейных ножей. Двое бойцов у входа перекрыли пути к отступлению.       Миша знал этот протокол. Он читал о нём в секретных отчётах и видел последствия своими глазами. Протокол зачистки свидетелей.       — Что ж, друзья, — мягко, с пугающе-хищной интонацией произнёс Лев Алексеевич. — Я крайне благодарен вам за то, что вытащили моего самого ценного лейтенанта. Эта тварь, — он брезгливо кивнул на Рутцена, — наверняка задала вам жару. Но теперь вы под нашей защитой. С меня причитается достойная награда…       Симонов знал: в словаре Терентьева фраза «достойная награда» означала приказ на ликвидацию.       — Отставить! — сорванным, отчаянным голосом рявкнул Миша, заставляя своё искалеченное тело подняться.       Его возглас сломал идеальную синхронность казни. Сталь со свистом покинула ножны, но лезвия замерли в дюймах от шей выживших. Только сейчас троица осознала, в какую ловушку они попали.       Дима мгновенно вскинул винтовку, целясь в лицо ближайшему бойцу, и в ту же секунду с десяток чёрных оружейных стволов дёрнулись, беря снайпера на мушку. Воздух наполнился сухим, угрожающим щелканьем взводимых курков. Вася сдавленно пискнула, попятившись, пока не упёрлась спиной в острие клинка. Льюша бросилась к Мише, становясь для него живой опорой, пока он тяжело дышал, глядя прямо в глаза командиру.       — И как это понимать, Геннадий? — процедил подполковник. Маска радушия слетела; его лицо перекосило от бешенства.       — Вы не убьёте их.       — Оу, правда? И кто мне помешает?       — Нас пустят в расход просто как скот?! — Дима не опустил оружия. Его железобетонный взгляд не дрогнул, хотя побелевшие костяшки пальцев выдавали колоссальное напряжение. — За то, что мы вытащили вашего парня?       — Ничего личного, снайпер, — холодно бросил Терентьев. — Просто ваши глазки и ушки впитали слишком много. Вы знаете, что он не маг. И вы знаете, как выглядит зачистка. — Я серьёзно, Лев Алексеевич, — жёстко чеканя каждое слово, настаивал Миша. — Мне нужны эти люди.       — Для чего? Сапоги тебе чистить? — Терентьев раздражённо дёрнул щекой. — Объяснись.       — Эта мясорубка показала, что в одиночку я сдохну.       — В одиночку ты никогда не сражался! — рявкнул подполковник. — За твоей спиной стоит регулярная армия!       — Армия — это пушечное мясо! — парировал Миша. — Мне нужна команда! Люди, которых я выберу сам. Те, кому я смогу доверить свою жизнь!       — Мои солдаты тебя не устраивают? Что за детские капризы? Берём с собой пару дворняг с улицы и играем в героев? Ректор этого не потерпит!       — У него не будет выбора.       — Ха! — Терентьев искренне, зло рассмеялся. — Серьёзно? На каком основании?       Вместо ответа Миша вытянул вперёд правую, здоровую руку. Он сделал глубокий вдох, обращаясь к самому ядру своего существа. Воздух в храме сгустился. Прямо над раскрытой ладонью парня из ниоткуда вспыхнул ослепительно-чистый, золотой свет.       Пространство разорвалось. Перед потрясёнными военными распустилась пульсирующая Жёлтая Лилия — идеальный симбиоз поющего металла, кристальной воды, бушующего ветра и тёплого огня. Золотые искры закружились по залу, озаряя измазанные сажей и кровью лица солдат. В основании этого божественного цветка мерцали древние руны Святого Царства. В храме воцарилась гробовая, благоговейная тишина.       — Я, Симонов Михаил, всегда стремился к познанию святости, — голос парня зазвучал неестественно гулко, многократно отражаясь от сводов Гробницы. — Как мой Ректор. Как Белые Мудрецы. Вы все хотите разгадать секреты Святого Царства. Здесь, на грани смерти, я прорвал барьер. Я получил знания. Истинную власть над душами.       Миша сжал кулак, и Жёлтая Лилия послушно растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и горячего воска.       — Мне нужны люди, — уже тише, но с абсолютной, несгибаемой сталью в голосе закончил он. — Те, кому я доверю не только свою спину, но и эти знания. Я не прошу. Я настаиваю. Они идут со мной.       Его речь не значила бы для Терентьева ровным счётом ничего, если бы не этот визуальный абсолют. Подполковник стоял, как громом поражённый. Вместилища порабощённых, артефакты, обрывки магии — военные видели многое. Но никто, никогда, за всю историю проекта не достигал подобного. Миша подчинил свою суть. Он перестал быть слепым инструментом. Инвестиция Ректора наконец-то принесла плоды. И Терентьев понимал: теперь этот парень стоил больше, чем вся его красная армия вместе взятая.       — Ты очень рискуешь, — Терентьев пытался держаться камнем, но в его железной уверенности появилась заметная трещина. — Твои кандидаты едва тебя знают, а ты требуешь от них слепой верности. Посмотри на них. Снайпер из «фиалок»? Соплячка из милиции? И ушастая наёмница? Этому сброду ты хочешь доверить охрану своей души?       — В последнее время вся моя жизнь — сплошной риск, — с горечью усмехнулся Миша. Беспечность его поведения граничила с отчаянием. — Будем откровенны: я уже рассказал о своей душе профессору Академии.       — Ты издеваешься?! — лицо подполковника вытянулось.       — Я делаю ставки. Я пойду своим путём, потому что прежние не работают. Методы моего отца провалились. Ваша хвалёная охрана тоже не показала эффективности — мы чуть не сдохли здесь. Я поступил в Академию не ради мирной жизни. Это мой способ докопаться до истины. Мир скоро изменится, и моя обязанность — быть к этому готовым.       Миша перевёл тяжёлый взгляд на выживших. Он видел непроницаемое лицо Димы, затаённый страх Василисы, полное смятение Льюши. Симонов понимал, что ступает на зыбкую почву, где всё решал слепой случай. Встреча с Апостолом — случай. Эта гробница — случай. Пробуждение души — тоже. В конце концов, он остался жив лишь по воле случая.       Но теперь у него была надежда. Слова Рутцена всё ещё бились в памяти: Чума не всевластна. Если он по-прежнему способен чувствовать, бояться, если внутри него ещё живёт способность любить — значит, он не стал пустышкой. Болезнь не абсолютна. Шанс есть, пусть и мифический. У него появилась новая информация, Книга и сила. Оставалось только двигаться дальше.       — Я предлагаю вам выбор, — Миша решил говорить с ними предельно жёстко и откровенно. — Я создаю свой отряд. У него ещё нет названия, но у него есть чёткая цель. Мы продолжим спускаться в очаги Чумы, будем ходить по краю бездны ради знаний об ушедшем Царстве. Шанс погибнуть — колоссальный. Причём погибнуть страшно. Орден Красного Креста и Белые Мудрецы копают эту тему десятилетиями. Но со мной у них появилась реальная перспектива. Они сделают всё, чтобы уберечь меня от проблем.       — А это значит, — Дима мрачно прищурился, мгновенно уловив суть, — что если мы откажемся... нас прямо здесь пустят в расход. Так?       — Да.       Красные их больше не отпустят. Никогда. Ещё когда Миша только поступал в КМА, офицеры Ордена просеяли всю Академию через мелкое сито. Можно было не сомневаться, что там полно их агентов — возможно, даже в его собственной группе. Любой, кто узнавал правду о его душе, автоматически получал невидимую петлю на шею.       В Ордене так и говорили: «На них наша петля». Это была метка смертника. Ярлык для вербовки, пожизненного пленения или пули в затылок — как только палачам дадут отмашку. Если бы Миша не признался Терентьеву, что профессор Браун теперь знает о его душе, её бы тихо устранили при первой же проверке. На ней тоже уже висела эта петля. Но затянуть её красным Миша больше не позволит. Ни на ней, ни на этих троих.       — Вот как нас затянуло, а? — снайпер вдруг хрипло рассмеялся, да так, что пара солдат нервно переглянулись. — Ладно! Я с тобой, Генна… то есть, Михаил. Будешь моим командиром, хозяином и путеводной звездой.       — Занятный кадр нам достался, — язвительно бросил подполковник. — А как же родина? «Фиалки» не прощают предателей.       — Фиалковый Предел мне никогда домом не был! — отрезал Дима, и его улыбка стала по-волчьи хищной. — Мне плевать на их устои, на ваши устои и на любые другие. Мне не горестно быть предателем. Я всегда мечтал прожить так, чтобы тошнило от впечатлений, а не гнить в окопе за чужие идеалы. Так что, Миша, можешь смело на меня положиться. Стреляю я лучше, чем болтаю.       — Выбора ведь всё равно нет, да? — Василиса так распереживалась, что едва не упала в обморок, однако из последних сил сдержалась. — Либо пуля сейчас, либо смерть в гробнице потом. Очаровательная перспектива.       — Прости, — тихо ответил Миша. — Я не могу обещать лучшего.       — Не вини себя. Ты вытащил меня с того света, а значит, я пожизненно перед тобой в долгу. Сочтёмся. Я с тобой.       — А я… — Льюша на мгновение замялась, словно отчаянно искала аргумент, позволяющий отказаться. Но её поникшие плечи и потухший взгляд говорили сами за себя. — Мне нечего терять… Я согласна.       — Сложная работёнка нас ждёт, — тяжело вздохнул подполковник, поправляя очки. — Я организую бюрократию, но только после того, как услышу вердикт Ректора. А пока внесём предельную ясность! — Он шагнул ближе к троице, нависая над ними. — С этой секунды вы забываете свою прошлую жизнь. Родных, старые идеалы и принципы. Вас больше ничего не связывает с внешним миром. Теперь вы — собственность Симонова Михаила. Верные цепные псы, готовые сдохнуть за своего хозяина. В противном случае... — он выразительно постучал пальцем по своей шее, — петля затянется. Кто-то из вас «трагически погибнет» в гробнице, кто-то пропадёт без вести. Мы нарисуем такие легенды, что вернуться в прошлое будет невозможно. Это понятно?       — Так точно, гражданин начальник, — Дима театрально приложил два пальца к воображаемому козырьку. — Есть забыть своё прошлое.       Терентьев проигнорировал шута и перевёл тяжёлый взгляд на парня:       — Михаил. Я думаю, Ректор свяжется с тобой очень скоро. Тебе придётся объяснить ему всё. От «А» до «Я». Готов?       — А у меня есть выбор?       — И ещё одно, — жёстко отрезал подполковник. — Твою команду я забираю. Они пройдут спецкурс под моим личным контролем. Это займёт от трёх до шести месяцев. Пока из них не сделают идеальных бойцов Ордена, в рейды ты их не возьмёшь.              

***

             Терентьев лично взялся вывести Мишу и его новоиспечённую команду на поверхность. Для сопровождения подполковник отобрал лишь семерых проверенных бойцов, включая пулемётчика, медика и инженера.       Такой группой они шли обратно сквозь чрево Гробницы, совершенно не встречая порабощённых. Миша знал, что командование отправило наёмников и несколько армейских взводов зачищать восточную часть подземелья, но даже с учётом этого — было слишком тихо. Под чутким контролем инженера они ни разу не сбились с пути, но и ни разу не услышали ни отдалённых криков, ни звериного рыка, ни эха стрельбы. Тишина была неестественной, мёртвой. Оттого становилось не по себе. Словно само подземелье затаило дыхание, провожая их взглядом.       Тем не менее, жаловаться на отсутствие врагов Миша не собирался. Он настолько выгорел физически и морально, что банально не нашёл бы в себе сил пойти на поиски Сюзанны, хотя мысли о ней не отпускали его с самого выхода из храма.       Что с ней случилось? Чем закончилась её жизнь? И главное — какую связь она имела с тем изуродованным монстром, который вечно бродил по Гробнице в её поисках? Миша чувствовал саднящую, зудящую незавершённость. Герман любил её, Рутцен помог ему решиться на признание, но что стало с самой этой таинственной девушкой — оставалось во мраке. Будь у Симонова хоть капля оставшихся сил — он бы развернулся и сунулся обратно в восточную часть только ради того, чтобы докопаться до правды.       Теперь Миша безвольно висел на спине рослого медика, тупо уставившись во мрак коридора. Вася и Льюша жались ближе к Симонову, стараясь держаться подальше от идущего в авангарде Льва Алексеевича. Но подполковник не собирался оставлять их в покое. Он то и дело оборачивался, бросая через плечо острые, вскрывающие душу вопросы.       Сначала он взялся за Василису, методично вытягивая из неё детали того кошмара, что она пережила до встречи с Мишей. Соврать или промолчать не выходило — подполковник давил так грамотно и тяжело, что слова вываливались из неё сами собой.       Затем настала очередь Льюши. Терентьев вскрывал её прошлое без анестезии. Узнав о смерти близкой подруги, он начал дотошно интересоваться кровавыми подробностями её гибели, а затем, словно ему было мало, переключился на то, насколько они были близки с Сильтией.       — Мы росли вместе, — сдавленно произнесла Льюша, опустив взгляд. — Сильтия была дочерью капитана стражи нашего родного города, а моя семья состояла в гильдии почитаемых садоводов Древа…       — Дружили домами? — бросил Терентьев, не сбавляя шага.       — Дружили. Пока не вмешалось чёртово наследство. Наши предки завещали семьям огромное имение, где могли бы жить целые поколения. Условие было одно: скрепить союз браком. Так уж вышло, что от моей семьи осталась только я, а у Сильтии был старший брат. Избалованный, жестокий и абсолютно не знающий меры. Я не могла отдать ему свою жизнь. Ложиться с ним в одну постель и терпеть нелюбимого мужа несколько сотен лет.       — Эльфийский политический брак. Как возвышенно и мерзко, — хмыкнул подполковник.       — Это был ад... — голос эльфийки дрогнул. — Он постоянно распускал руки. Рылся в моих вещах. А однажды… взял меня силой. И ему всё сошло с рук. Ни мои, ни его родители не собирались рушить союз из-за «такой мелочи». На кону стояло богатство. Только Сильтия была на моей стороне. Защищала, однажды даже попыталась искалечить брата ради меня. Она была такой... — Льюша захлебнулась воздухом, не в силах продолжать.       Перед внутренним взором Миши тут же вспыхнула чудовищная картина: размозжённая в кровавую кашу голова Сильтии и светлые волосы, намертво застрявшие в заклёпках тяжёлого ростового щита рыцаря.       — Она была моей единственной опорой, — прошептала эльфийка. — Уверенная, смелая. Только благодаря ей я решилась на побег. Подальше от алчных родственников и этого чудовища…       — Какая драма, — протянул Терентьев. — Значит, наша Льюша сбежала из-под венца прямиком в грязь авантюристов?       — У нас не было выбора. В Конфедерации не жалуют мигрантов, особенно нелюдей. Либо в гильдию пушечного мяса, либо в бордель, либо в канаву...       Допрос с пристрастием продолжался всю дорогу. Терентьев выпотрошил её прошлое вплоть до самого детства. И дело было не в том, что его волновала трагичная судьба какой-то сбежавшей эльфийки. Это был классический армейский тест на вшивость. Он проверял их на излом, на искренность и на способность подчиняться, становясь перед ним открытой книгой.       Что примечательно: подполковник абсолютно игнорировал Диму. Снайпер шагал позади всех, молча облачившись в снятый с чьего-то трупа красный мундир, чтобы слиться с армейскими.       К счастью для девушек, психологическая пытка Терентьева закончилась, как только впереди забрезжил тусклый свет. Группа наконец-то достигла выхода из Гробницы.       В холодном свете уцелевших прожекторов лестница выглядела как бойня. Трупы милиционеров устилали каменные ступени, а стёкшая вниз кровь уже успела свернуться, образовав густые, липкие ручьи. Терентьев резко поднял кулак, останавливая группу, и коротким жестом приказал свободным бойцам пройти вперёд.       Миша, всё ещё висящий на спине медика, сразу заметил пугающую странность. После мясорубки внизу почерк этих убийств разительно отличался. Никаких разорванных животов, оторванных конечностей или следов когтей порабощённых. Смерть наступила от хирургически точных, смертоносных ударов в уязвимые точки. Один из стрелков подошёл к лежащему командиру отряда сдерживания, осмотрел рану и красноречиво провёл большим пальцем по своему горлу, докладывая командиру. Его убили точечно, быстро и без шума.       — Какого чёрта... — глухо процедил Терентьев, пройдя в центр зала.       Стрелки поднялись по лестнице, проверяя тело за телом. Стиль везде был один и тот же. Лев Алексеевич немедленно приставил по солдату на контроль восточного и западного проходов, а сам в сопровождении пулемётчика двинулся к выходу из Гробницы — проверить канализационный тоннель. Выжившие, медик и инженер послушно замерли у лестницы.       — Как это понимать? — нервно сглотнула Василиса.       — Походу, у нас гости, — мрачно прокомментировал Дима, сжимая винтовку.       — Это исключено, — побледнел инженер. — Никто не должен знать о Гробнице, кроме нас. Тем более всё оцеплено и контролируется силами Конфедерации…       — Группа! — эхом разнёсся голос Терентьева со ступеней. — Идём наверх, нет времени выяснять, что здесь произошло. Периметр прорван, это спланированная атака…       — Движение! — истошно заорал солдат у западного коридора. — Слышу шаги! Нет… Они бегут!       Едва он успел вскинуть автомат, как из непроглядного мрака вырвалась стремительная тень. Вспышка металла — и изогнутое лезвие боевого серпа с тошнотворным хрустом пробило стеклянный окуляр противогаза, глубоко войдя в глазницу. Солдат мешком рухнул на землю, а над ним выросла фигура в балахоне. Чистильщик Культа.       — Контакт! Огонь на поражение! — взревел Лев Алексеевич, срываясь вниз по ступеням.       Пулемётчик немедленно открыл шквальный огонь на подавление. Элементальный град вынудил чистильщика маневрировать: будучи магом ветра, культист превратился в размытую тень. Он буквально летал по залу, отталкиваясь от колонн и стен с неестественной, пугающей грацией. Выстрелы попросту не поспевали за его ритмом. Использовав укрытие, фанатик совершил рывок и попытался зайти со спины к солдату у восточного прохода.       Но не успел. Терентьев словно прочитал траекторию культиста. Грохнул направленный взрыв — и подполковника, окутанного дымом, буквально швырнуло к противнику реактивной тягой огня из-под сапог. Лев Алексеевич попытался проломить его стеклянную маску тяжёлым хуком, но тот в последнюю долю секунды скользнул к центральному ходу.       — Так и думал! — хищно оскалился подполковник, обрушивая на врага шквал стремительных атак.       Вскоре фанатик ошибся, купившись на обманный манёвр, и нарвался на чудовищный, усиленный магией апперкот. Череп культиста разлетелся с тошнотворным хлопком, щедро окропив каменный свод кровью и костным крошевом.       Правда, на этом бой не закончился. Из западного коридора бесшумными тенями выскользнули ещё трое чистильщиков. А следом, замыкая строй, вышел некто куда более опасный. Неестественно высокий человек в длинном прорезиненном плаще. Лысый, мертвенно-бледный, с мутными бельмами вместо глаз — типичный чистильщик, только без маски. Его лицо искажала одна жуткая деталь: рот был грубо, крест-накрест стянут ржавой проволокой. В руке худощавый незнакомец сжимал тяжёлую плеть из колючей проволоки, увенчанную массивными мясницкими крюками.       На плече у одного из рядовых чистильщиков, как тряпичная кукла, висела девушка. Миша никогда раньше её не видел, но осколки чужих жизней в его голове — память Германа и Рутцена — мгновенно, на глубинном уровне подсказали её имя.       — Сюзанна? — сипло выдохнул Миша, сам не заметив, как произнёс это вслух.       Незнакомец с зашитым ртом судорожно дёрнулся, услышав имя. Девушка тоже медленно подняла голову.       Она была иссушена до состояния живого скелета, одета в грязное рубище, а светлые волосы висели редкими, выпадающими прядями. Её впалые щёки, сухие потрескавшиеся губы и заострившийся нос говорили о крайнем истощении — но, парадоксальным образом, на её лице не было ни тени муки или безумия. Лишь пугающее, мёртвое спокойствие. Только один её глаз был открыт: радужка сияла чистым жёлтым светом с идеальным крестообразным зрачком.       Но Миша видел куда глубже. Благодаря своему новому «пониманию» он смотрел прямо в её суть.       Он видел её душу. И в ней абсолютно не было Тьмы. Чума словно брезговала ею, не смея прикоснуться и развратить её естество. Девушка, годами гниющая в подземелье, была менее заражена, чем сам Миша! Этот немыслимый факт пробрал Симонова до костей ледяным, первобытным шоком.       — Сюзанна! — сорвав голос, прокричал Миша на весь зал.       Она смотрела на него с детским, пустым любопытством. Никакого гнева, никакой враждебности — и ни малейшей реакции на своё имя. Но времени выяснять причины не было. Терентьев, под прикрытием ревущего пулемёта, рванул прямо на незваных гостей. Культисты даже не дрогнули. Как по команде, они брызнули в разные стороны, расчищая пространство для своего лидера.       Лысый незнакомец ответил на выпад молниеносно. Его плеть взвилась в воздух без замаха, разорвав пространство громким щелчком, и обрушилась на Терентьева. Подполковник едва успел выставить блок — ржавая проволока со скрежетом обвилась вокруг его стального кастета, намертво сковав руку.       Остальные чистильщики попытались прорваться к лестнице, используя магию как щит, но пулемётчик залил ступени таким плотным ливнем, что фанатикам пришлось спрыгнуть обратно в зал. Этой заминкой воспользовался Дима. Сухой хлопок снайперской винтовки — и стеклянная маска одного из культистов разлетелась вместе с черепом.       Но тот, что тащил на плече Сюзанну, оказался неуловим. Оставляя под ногами шлейф пламенных всплесков, он скользил между пулями и магическими атаками Васи и Льюши. Он двигался не как человек, а как живой сгусток огня, смазываясь в багровое пятно на фоне стен.       Третий чистильщик оказался мясником. Двумя взмахами смертоносных водяных сабель он буквально расчленил двоих солдат в красном, а затем рванул к группе Миши. Льюша вскинула руки, воздвигая перед ними ледяную стену, но фанатик просто взбежал по глыбе, как по ступенькам. Он рухнул сверху на инженера — водяное лезвие снесло бедняге голову прежде, чем тот успел вскрикнуть.       Василиса ударила сиреневым копьём, заставив убийцу отскочить. Тот тут же бросился в новую атаку, метя клинком в медика и висящего на нём Мишу, но Дима снова спас ситуацию: его пуля высекла искры из наплечника культиста, сбив тому равновесие. Фанатик отшатнулся прямо на линию огня уцелевшего солдата. Грохнул выстрел из дробовика — и грудную клетку чистильщика разворотило в кровавую кашу.       В центре зала незнакомец с зашитым ртом давал Терентьеву чудовищно равный бой. Его проволочный хлыст игнорировал законы физики: удлинялся на лету, извивался, как змея, и бил с невероятной силой без всякого замаха. Льву Алексеевичу оставалось лишь глухо обороняться, принимая удары на броню.       В это время огневик с Сюзанной на плече сделал свой ход. Вложив всю магию в один рывок, он прорвался сквозь заградительный огонь пулемётчика, обдав солдата таким невыносимым жаром, что тот заживо сгорел до хрустящей корки, так и не отпустив гашетку. Лидер Культа хлестнул проволокой по колонне, используя плеть как трос, и мощным рывком взмыл на лестницу, мгновенно скрывшись в канализационном тоннеле вслед за своим подчинённым.       — Не преследовать! — рявкнул Терентьев, тяжело дыша и опуская исполосованные перчатки. — Стоять на месте!       — Какого хера им здесь надо?! — проорал медик, стряхивая с окуляра маски чужую кровь.       — Они забрали её, — прохрипел Миша, пытаясь собрать мысли в фокус. — Лев Алексеевич, нам нужно срочно её вернуть. Эта девушка...       — Уж прости, не сейчас, — отрезал подполковник, поправляя треснувшие очки. — Держу пари, на улице сейчас полная задница. У меня нет людей, чтобы гоняться за фанатиками по канализации.       — Но мы не можем...       — Позже! — рявкнул Терентьев так, что своды дрогнули. — Моя единственная задача — вытащить твою задницу. Пока я не доставлю тебя на базу, на Культ я даже не посмотрю.              

***

             Выбравшись на поверхность, группа Терентьева оказалась не на грязных улицах трущоб, а на настоящем кладбище. Культисты нанесли скоординированный удар по всем отрядам оцепления милиции и ГСБ, вырезав конфедеративные силы подчистую. Присутствие фанатиков растворилось во мраке так же стремительно, как и возникло, оставив после себя лишь растерзанные тела и абсолютное непонимание их истинных мотивов. Ясно было одно: свои безумные цели они выполнили безукоризненно. Оценив масштабы уличной бойни, Лев Алексеевич немедленно перебросил резервы красных с зачистки Гробницы на удержание стратегически важных позиций, после чего с мрачной сосредоточенностью вернулся к своей главной задаче — эвакуации Симонова.       Суматоха в Петропавловском районе даже не думала затихать, когда обессиленного Мишу наконец погрузили в бронированный автомобиль и увезли прочь от эпицентра катастрофы. Очевидно, что неуловимая шайка террористов владела информацией, недоступной ни Ордену, ни Белым Мудрецам, но теперь выслеживание Культа полностью ляжет на плечи цепных псов Терентьева. Сам подполковник остался в трущобах разгребать последствия прорыва, а новоиспечённый отряд Симонова под конвоем отправил в закрытую резиденцию, сухо заверив парня, что о новобранцах позаботятся и подготовят в лучшем виде. Мише не оставалось ничего другого, кроме как смириться с временной разлукой и морально приготовиться к возвращению в обманчиво спокойную рутину студенческой жизни, где не нужно было каждую секунду ждать смертельного удара.       Операция в подземельях выжгла все его ресурсы, и за тонированными окнами машины уже давно сгустился поздний вечер. Глядя на проносящиеся мимо размытые огни фонарей, Миша чувствовал себя так, словно его тело перемололи в огромных каменных жерновах. Это было нечто гораздо более разрушительное, чем банальная усталость: накопленное запредельное напряжение прошивало истерзанные мышцы и воспалённые нервы болезненными спазмами, похожими на удары тока. Разум отчаянно требовал не просто сна, а абсолютного, глухого покоя — того единственного безопасного состояния, где можно было провалиться в темноту, полностью отключив инстинкты выживания и забыв о кровавом кошмаре уходящего дня.       Мишу неумолимо затягивало в тяжёлую, душную дремоту. Блики уличных фонарей и свет чужих окон сливались за грязным стеклом в монотонную багровую кашу, а приглушённый плохой шумоизоляцией гул города бился в висках отдалённым, ритмичным эхом. Истощённый разум окончательно сдался, позволив изувеченному телу провалиться в спасительное беспамятство. В какой-то момент Симонов бессильно приложился лбом о холодное стекло двери, заставив везущего его офицера нервно дёрнуться, а затем и вовсе отключился, откинувшись на жёсткую спинку сиденья. Этот провал казался вечностью, но вынырнуть в реальность пришлось слишком скоро: водитель грубо потряс его за здоровое плечо. Они приехали.       Пятиэтажный бетонный дом в престижном районе у Академического моста встретил их мрачными, слепыми окнами. Ректор целенаправленно подобрал для Симоновых здание, где практически никто не жил на постоянной основе, сводя к нулю риски случайных свидетелей и любопытных соседей. Опираясь на трость, Миша начал медленный подъём по лестнице под конвоем молодого водителя-офицера. Наблюдая за суетой красного, Миша волей-неволей вспомнил умеющую заботиться Алису, которая наверняка ждала его возвращения. И в этот момент его словно окатило ледяной водой: только сейчас до него дошёл весь масштаб грядущей катастрофы, заставив парня намертво замереть на лестничной клетке этажом ниже своей квартиры.       — Что-то случилось? — забеспокоился офицер, явно больше волнуясь о выполнении приказа начальства, чем о состоянии подопечного.       Снявший маску конвоир продемонстрировал помятое, неряшливое лицо новобранца: он то едва не запинался на ровном месте, то забывал про травмированного Мишу и уходил на пролёт выше, то вовсе путался под ногами. Очевидно, Лев Алексеевич в суматохе выдернул первого попавшегося бойца для этой задачи, и это назначение грозило обернуться локальной катастрофой. Миша умоляюще кивнул на лестницу, всем своим видом показывая, что дальше идти не стоит, и прямо попросил оставить его здесь. Однако офицер, мгновенно сменив растерянность на армейскую упёртость, наотрез отказался, сославшись на прямой приказ Терентьева сопроводить объект ровно до двери.       — Зря… — обречённо выдохнул Симонов.       — В смысле? — не понял конвоир.       Симонов продолжил мучительный подъём, уже отчётливо предвкушая, с какой скоростью этот исполнительный юнец кубарем полетит вниз по бетонным ступеням. Алиса не просто ждала его; она наверняка находилась в состоянии раскалённой паранойи и ярости. Сестра ни за что не подняла бы руку на самого Мишу, но вот этому случайному офицеру Ордена предстояло принять на себя весь удар. Даже если бы она попыталась войти в положение военных, одного взгляда на измученного, едва стоящего на ногах сводного брата хватило бы, чтобы сорвать детонатор за долю секунды. До злосчастной двери родной квартиры оставалось всего ничего, и момент расплаты был неизбежен.       — Ну, удачи нам, — со вздохом произнёс Миша, рефлекторно ощупывая карманы чужого кителя. — Чёрт, ключи остались в форме.       — Тут? — офицер поднял пластиковый пакет со сложенной окровавленной одеждой. — Сейчас поищу.       Красный радостно закивал, быстро обшарил вещи и, выудив заветную связку из внутреннего кармана пиджака, с энтузиазмом вставил ключ в скважину, с громким металлическим лязгом проворачивая механизм. Замок щёлкнул в последний раз, но открыть тяжёлую дверь конвоир не успел — она распахнулась изнутри резким, хищным рывком. На пороге стояла Алиса. Её ледяной, пронизывающий взгляд на мгновение заставил офицера оцепенеть, но секундой позже она увидела измученного Мишу, стоящего за его спиной.       — Это из-за операции? — с пугающей, звенящей сталью в голосе спросила Алиса, испепеляющим взглядом сканируя брата с ног до головы. — Вы это допустили?       — Возникли непредвиденные обстоятельства, мисс Симонова, вот и…       Растерянный красный не успел закончить уставную фразу: кулак Алисы с глухим, влажным хрустом впечатался прямо в лицо конвоира. В ней не было сокрушительной армейской мощи Терентьева, но техника была поставлена безупречно — сбитые костяшки с хирургической точностью раздробили хрящ. От резкой вспышки боли офицер отшатнулся, выронил пакет с вещами и, впечатавшись лопатками в противоположную дверь, испуганно схватился за залитое кровью лицо.       — З-за что?! — взвыл красный, шокированно глядя на обидчицу.       — Я забыл сказать… — Миша виновато опустил глаза. — Поэтому я и просил тебя уйти пораньше.       — Вы обосрались, ублюдки, — процедила Алиса, выходя на клетку с угрожающим хрустом суставов. — Мало того, что забрали его средь белого дня, так ещё вернули искалеченным куском мяса.       — Алиса, я всё расскажу… — слабо подал голос Миша.       — Закрой рот и марш в дом. Быстро.       Препятствовать было бы самоубийством. Миша послушно юркнул в прихожую, краем уха слушая, как Алиса доходчиво и физически аргументированно просит офицера передать подполковнику степень её недовольства. Если опустить цензуру, она едва не спустила конвоира с лестницы, щедро наградив его на прощание ещё парой тумаков. Но если офицеру в итоге удалось сбежать, то Мише отступать было некуда.       Когда раскрасневшаяся Алиса вернулась в квартиру и захлопнула дверь, он успел стянуть только один сапог.       — Ты мне всё расскажешь. От и до, — ледяным тоном отчеканила она.       — Да. Расскажу…       Вдруг её взгляд метнулся к его лицу. Гнев мгновенно испарился, уступив место пугающему, диссонирующему трепету. Алиса резко дёрнула ящик тумбочки, выхватила бумажную салфетку и мягко прижала её к лицу брата, стирая внезапно хлынувшую из носа тёмную кровь.       — Что с тобой? — её голос дрогнул. — Что там случилось, твою мать?!       — Я… сейчас всё расскажу.       Разговор переместился в гостиную. Миша вываливал на неё всё: падение в Гробницу, мясорубку с порабощёнными, встречу с Рутценом, Книгу Парсифаля и появление Культа. Рассказ тянулся мучительно долго — не только из-за объёма информации, но и потому, что язык парня заплетался от критического истощения. Алиса несколько раз пыталась прервать его, умоляя пойти лечь, но он упрямо хотел закрыть этот гештальт именно сейчас.       На столе дымился искусно заваренный ею чай. Миша почти не пил — спазмированный желудок не принял бы и глотка, — он лишь судорожно грел о фарфор ледяные пальцы. Лицо Алисы менялось в такт его страшному монологу. Она слушала, как он бродил по мёртвым коридорам, и за её привычной офицерской холодностью проступала чистая, неконтролируемая боль. Когда речь зашла о гибели отряда и схватке с настоятелем, в её глазах плескалось отчаяние.       Миша вдруг поймал себя на мысли, что она сидит перед ним в полном учебном обмундировании. Наверняка собиралась поднимать связи и ехать его искать. Видеть, как её обычно железобетонная воля трещит по швам под тяжестью его рассказа, было невыносимо. Эта девушка была жёсткой, агрессивной и пугающей для всего остального мира, но перед ним она сидела беззащитная и уязвимая.       И на кульминации его истории она просто не выдержала.       — Подожди… — сдавленно выдохнула Алиса.       Она резко отвернулась, пряча лицо.       — Терентьев… убью ублюдка…       — Алиса, всё уже позади. Обошлось, — попытался успокоить её Миша.       — Обошлось?! — она вскинулась, яростно сверкнув глазами. — Ты едва не сдох! И ты называешь это «обошлось»?!       — Ну… повезло немного.       — Немного?! — Алиса пулей соскочила с кресла. — Твою голову чуть не раскрошил рыцарь, но тебе повезло! Ты вслепую бегал от порабощённых, но повезло! Ты выжег себя до предела и чуть не сдох в бою с этим Рутценом — и это тоже повезло?! Охренеть можно!       — Алиса, послушай…       Симонов осёкся. Вся её показная, железобетонная ярость внезапно треснула. Она плакала. Упрямо, зло, не желая признавать собственную уязвимость, она остервенело тёрла лицо рукавом формы, но слёзы всё равно текли по щекам, прорывая плотину многочасового, сводящего с ума страха. Обессиленно рухнув обратно на диван рядом с Мишей, она закрыла лицо ладонями, судорожно пытаясь выровнять сбившееся дыхание.       — Я места себе не находила, понимаешь? — её голос дрожал от невыплаканной горечи. — Я ведь с самого начала знала, что всё пойдёт по жопе! Терентьев и его пешки — это не те люди, которые прикроют тебя в критический момент. Я должна была пойти туда с тобой! Обязана была…       — Поэтому я и решил собрать свою команду, — тихо ответил Миша. — Людей, с которыми мне будет безопаснее.       — Какая к чёрту команда… им же нельзя доверять.       Миша тяжело пошевелился и правой рукой осторожно привлёк её к себе, зарываясь пальцами в её волосы.       — Я понимаю. Прости меня. Я виноват, что довёл всё до такой грани. Обещаю: с этого момента ни в одно пекло я без тебя не полезу. Договорились?       — Я сама не позволю тебе никуда уйти…       Она резко подалась вперёд, отчаянно цепляясь за его шею и прижимаясь к нему всем телом, едва не забравшись к нему на колени. Он не отстранился ни на миллиметр, позволяя ей выплеснуть этот первобытный страх потери.       — Чёрт… ну и придурок же ты, — всхлипнула она ему в плечо.       Миша дождался, пока её дыхание немного успокоится, и негромко произнёс:       — Хочешь, я покажу тебе свою душу?       Алиса замерла.       — Душу?       Миша вытянул правую руку в сторону. Алиса, даже не думая выпускать брата из объятий, замерла и с жадным, настороженным любопытством уставилась на его раскрытую ладонь. В ту же секунду полумрак гостиной разорвало сияние — прямо в воздухе распустилась величественная Жёлтая Лилия. Её лепестки, выкованные из живого металла и омываемые святой водой, пульсировали в такт дыханию парня, а вокруг них кружились золотые частицы абсолютного Света. Золотистые блики озарили лицо Алисы, выхватив из полумрака и жуткие маслянисто-чёрные щупальца Чумы, неохотно выползающие из самого основания цветка. Вся её суровая маска испарилась без следа. Забыв обо всём на свете, она, точно заворожённый ребёнок, смотрела на этот живой, израненный шедевр и даже машинально протянула руку, пытаясь коснуться пальцами бархатного свечения.       — Чувствуется… — заворожённо прошептала она, едва не коснувшись кончиками пальцев золотистого ореола. — Она горячая…       — Красивая, правда?       — Всегда мечтала её увидеть. Считай, ты буквально открыл мне свой внутренний мир… — Алиса слабо улыбнулась, но её взгляд вдруг зацепился за основание бутона. — Ох, смотри. От корней идёт дым?       — Это Чума.       — Её так мало… И эта дрянь убивает тебя.       — Но теперь я на шаг ближе к разгадке.       Сжав ладонь, Миша погасил сияние Жёлтой Лилии. Он мягко взял сестру за щёки, заставляя поднять взгляд и посмотреть ему прямо в глаза.       — У меня появился шанс. Реальный шанс.       Алиса судорожно, с невыразимым облегчением выдохнула. Она подалась вперёд, прижалась лбом к его лбу и бессильно прикрыла глаза. Сейчас им обоим хотелось только одного — раствориться в этой редкой, хрупкой тишине и хотя бы до утра ни о чём не думать.       Пусть это было лишь началом. Пусть пробуждение души и обретение Книги не гарантировали спасения, а впереди ждала охота на Апостолов и война с Культом. Но первый, самый страшный шаг во тьму был сделан. Впервые за долгое время Миша не просто оттягивал неизбежное гниение — он нанёс ответный удар. Не всё было потеряно.