Цена Забвения

      Шестое декабря встретило столицу колючим, пронизывающим холодом. По всем приметам уже должна была наступить полноценная зима, укрыв дороги и крыши пушистым снегом, но вместо этого среда принесла лишь сухие заморозки. Тонкий хрустящий лед на лужах да колкий иней на голых ветках — вот и весь декабрь. Тем не менее, семилетнюю Наташу до невозможности радовала даже эта малость. Тетя Люда забрала девочку после уроков, и сейчас они неспешно шагали по многолюдным улицам, которые на глазах обрастали предпраздничным волшебством. Горьковато-сладкий цитрусовый запах мандаринов витал у прилавков еще с ноября, но настоящее чудо в виде пестрой мишуры и режущих глаза мигающих гирлянд начало захватывать город только сейчас.       Детскому счастью не было предела. Наташа то и дело вырывала ладошку из руки недовольной тети Люды и звонко убегала к очередной сияющей витрине. У одной из открытых уличных лавок она и вовсе замерла, затаив дыхание: приветливый продавец с густой седой бородой казался самым настоящим сказочным волшебником. Он с заговорщицкой улыбкой продемонстрировал ей пухлого заводного кота в красном колпаке. Игрушка тихо зажужжала скрытыми шестеренками, забавно закивала головой, а затем вдруг заговорила, мигая яркими лампочками в глазах. Искушение было невыносимым. Наташе мгновенно понадобился не только этот чудесный кот, но и пушистая собачонка, сова со светящимися перьями, а заодно цветные карандаши, блокнот с блестящей обложкой и какие-то удивительные волшебные очки. Тетя Люда стойко выдержала эту восторженную осаду. Уговоры и мольбы не сработали — суровый взрослый вердикт оказался не в пользу детских капризов.       Праздник в глазах Наташи мгновенно сменился вселенской обидой. Весь этот сияющий предновогодний мир разом потускнел, и девочка уже приготовилась горестно надуть губы, как вдруг её взгляд зацепился за новую витрину. За толстым стеклом возвышался исполинский, белоснежный пломбирный торт, похожий на сказочную ледяную башню. Он выглядел настолько дразняще-вкусным, что детская печаль испарилась без следа, уступив место новому всплеску кипучей энергии.       В этой праздничной суете тетя Люда отвлеклась всего на мгновение, но этого хватило. Наташа юркнула в плотную толпу прохожих и окончательно пропала из виду. Сама беглянка совершенно не осознавала опасности: её внимание полностью захватила мелькнувшая впереди фигура в длинном красном тулупе. «Волшебник с подарками!» Желая во что бы то ни стало догнать его, Наташа стремглав бросилась следом, ловко лавируя между полами чужих тяжелых пальто.       Красный тулуп уже успел затеряться на другой стороне широкого проспекта. Их разделял лишь пешеходный переход, но люди почему-то послушно замерли на тротуаре, пропуская ревущий поток машин. Не обращая внимания на гул двигателей, Наташа шагнула с бордюра прямо на скользкий асфальт.       Она уже занесла ногу для следующего шага, когда чья-то рука в плотной кожаной перчатке железной хваткой вцепилась в её плечо, резко дернув назад, на безопасный тротуар.       Незнакомец был одет в глухое чёрное пальто с рядом тускло блестящих золотистых пуговиц и надвинутую на лоб шляпу. Совершенно не праздничный человек. Его рука в плотной кожаной перчатке сжалась на плечике Наташи с пугающей, почти стальной твердостью, оттаскивая её от надвигающейся угрозы.       Мужчина усадил растерянную девочку на ближайшую скамью, плавно, без единого лишнего движения опустился перед ней на корточки и мягко улыбнулся.       — Что же ты дорогу на красный свет переходишь, а, куколка? — бархатным, тягучим голосом поинтересовался он, плавно скользя взглядом по суетящейся толпе. — Где твои мама и папа?       — Мама ждёт в кафе, — Наташа нервно заболтала ножками в воздухе. — Но со мной тётя Люда!       — Тётя Люда? И где же она?       Наташа растерянно завертела головой, вглядываясь в прохожих.       — Она… ой, отстала…       — Какая ты доверчивая к незнакомым дядям, — мужчина чуть склонил голову набок, не сводя с нее темных глаз. — А вдруг я кусаюсь?       Наташа замерла. Вроде бы он шутил и ласково улыбался, но по спине девочки вдруг пробежал колючий холодок, не имеющий ничего общего с зимним морозом. Лицо у дяди было идеальным: бледная, гладкая кожа без единой морщинки, забавный длинноватый нос и вежливая, уютная улыбка. Но вот его карие глаза оставались абсолютно стылыми и неподвижными, как у стеклянной игрушки. За этой безупречной маской доброты пряталось нечто такое, от чего детские инстинкты забили глухую тревогу. Ей внезапно захотелось вжаться в спинку скамейки.       — Вы… добрый, — неуверенно пролепетала Наташа, пытаясь убедить в этом скорее саму себя.       — Вот оно как, — тихо, почти мурлыча, отозвался незнакомец. — Давай подождем твою тетю, хорошо? И больше никогда не переходи дорогу на красный свет.       — Вы только не говорите тете Люде… пожалуйста, — робко попросила девочка.       — Это наш маленький секрет, — незнакомец со смешком прижал палец, обтянутый черной кожей перчатки, к своим губам.       — А кто вы такой?       — Я? Всего лишь прохожий. Иду за подарками для своих детишек. Они как раз твоего возраста.       — Я тоже хочу подарки… А тетя Люда не разрешает покупать игрушки.       — О, тебе обязательно подарят кое-что особенное. Немного терпения, куколка, и ты станешь самой счастливой принцессой. А пока… — мужчина плавно поднялся со скамьи. Его взгляд зацепился за сновавшего в толпе цветочника, и незнакомец на пару минут растворился в людском потоке.       Он вернулся не с пустыми руками. Мужчина слегка наклонился к Наташе и почтительно протянул ей роскошный цветок. Это была безупречная белая роза, чьи пышные, бархатистые лепестки щедро искрились переливающимся напылением. В свете уличных фонарей эти мелкие блестки вспыхивали всеми цветами радуги, словно крошечные осколки льда. Цветок выглядел настолько неестественно-прекрасным и живым, что Наташа впала в благоговейный ступор. Отказаться от такого дара было решительно невозможно.       — Спасибо! — выдохнула она, аккуратно взяв розу за прохладный стебель. — Какая красивая…       — Такая же красивая, как и вы, юная леди, — мужчина медленно склонил голову и, приподняв детскую ручку, целомудренно и изящно коснулся губами тыльной стороны ее ладони. — С наступающим праздником.       Столь взрослое, галантное обращение окончательно лишило Наташу дара речи. Реальность растворилась: девочка словно шагнула на страницы любимых книжек, где прекрасных дам одаривали диковинными сокровищами и оберегали от любых бед. В этот момент она полюбила новогоднюю пору еще сильнее.       Иллюзию прервала вынырнувшая из толпы тетя Люда. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она с ходу набрала в грудь побольше воздуха, собираясь обрушить на племянницу лавину злобных нравоучений за беспечность. Но Наташе было ни капли не стыдно и не страшно — яркие эмоции надежным щитом укрыли ее разум. Да и сама тетя осеклась, едва заметив в руках девочки искрящийся цветок, а затем и возвышающегося рядом мужчину.       — Прошу прощения, — мягко перехватил инициативу незнакомец, и его бархатный, умиротворяющий тон мгновенно погасил вспышку женского гнева. — Мне показалось, юная леди заблудилась, и я решил оградить ее от опасностей проезжей части. Рад, что вы нашлись.       — Ох… да… — воинственный пыл Людмилы испарился без следа. Безупречные манеры незнакомца совершенно сбили ее с толку. — Вы уж простите, она совершенно не слушается! Доставила вам столько хлопот… Спасибо огромное, что присмотрели за ней. Позвольте, я хоть как-то отблагодарю вас? — она суетливо полезла в сумочку, вытаскивая несколько банкнот. — Выпейте кофе! Тут на площади, прямо у Ермаковского метро, есть чудесная кондитерская. Там варят отличный кофе, а какие пирожные, м-м-м!       — Знать бы еще, где это метро… Но я непременно разберусь. Благодарю вас, сударыня, — незнакомец не стал отказываться и отвесил Людмиле легкий аристократичный поклон. Затем он снова перевел темный, непроницаемый взгляд на девочку. — Хорошего вам дня, миледи.       — До свидания, дядя!       Они разошлись только на пешеходном переходе, когда загорелся зеленый свет. Тетя Люда, крепко сжимая руку племянницы, потащила ее в сторону площади, а галантный незнакомец растворился в декабрьской толпе. Несмотря на запоздалые причитания и нравоучения тети, Наташа еще долго не могла сбросить с себя оцепенение пережитой сказки. Этот странный прохожий очаровал ее куда сильнее любой заводной игрушки на прилавке.       Они почти дошли до главной площади, в центре которой возвышалась исполинская елка. Для Наташи она сияла ярче самого солнца. Но на саму площадь они не вышли, свернув в угловое кафе.       Внутри их мгновенно окутало спасительное тепло. Желтый, приглушенный свет ламп, стилизованных под уличные фонари, мягко ложился на массивную дубовую мебель. Воздух был густо пропитан согревающими ароматами сладкой выпечки, молочной пенки и жареных кофейных зерен. И хотя новогодние украшения здесь еще не развесили — пузатый картонный ящик с гирляндами пока сиротливо стоял в углу, — этот уютный антураж нисколько не огорчил девочку.       Наоборот, от витающих вокруг запахов Наташе безумно захотелось своего любимого карамельного какао и огромный кусок многослойного сливочного торта. Но сначала нужно было поздороваться с мамой, которая уже ждала их за дальним столиком у окна.       Пока тетя Люда, тяжело опустившись на диванчик, принялась активно жаловаться сестре на «невыносимое» поведение племянницы, сама Наташа радостно повисла у мамы на шее. Перебивая тетю, она с восторгом щебетала о чудесном дяде-волшебнике. Мама поначалу нахмурилась, слушая про незнакомца, но, увидев роскошную искрящуюся розу, удивленно ахнула и быстро смягчилась.       — Смотри, больше не убегай от тети Люды. Она ведь так за тебя испугалась! — мама весело, но с наигранной строгостью погрозила ей указательным пальцем. — А если бы с тобой что-то случилось? Осторожнее надо быть!       — Я понимаю, мамочка… — Наташу наконец-то кольнул настоящий стыд. Она виновато опустила глаза. — Простите меня…       — Она мне все мозги по дороге проела! — всплеснула руками тетя Люда. — «Купи это, купи то, посмотри сюда» — просто ужас какой-то!       — Всему свое время, — загадочно улыбнулась мама, мгновенно вернув дочке интригующее предвкушение праздника. — А пока давайте поедим. Время обеда!       Несмотря на школьный обед, отказаться от сладкого Наташа не могла. Тетя Люда отправилась к кассе делать заказ, оставив их вдвоем. Они беззаботно болтали обо всем на свете, наслаждаясь теплом кафе.       Девочка бережно положила подаренную розу на гладкую деревянную столешницу слева от себя. Разговор прервался внезапно. Мама вдруг замолчала, нахмурившись, а затем и сама Наташа опустила взгляд.       С одного из белоснежных, усыпанных блестками лепестков медленно, тяжело скатилась густая капля. Сначала показалось, что это просто выступил сок растения, но капля была слишком темной. Она беззвучно разбилась о дубовый стол и начала расползаться крошечной, неестественно яркой лужицей. В свете желтых ламп эта густая жидкость пугающе напоминала кровь.       К столику как раз подошла вернувшаяся с номерком заказа тетя Люда. Она проследила за их застывшими взглядами.       — Это еще что такое? Ну не кровь же… — растерянно пробормотала тетя, замерев над столом. — Откуда…       Над багровой лужицей вдруг вспыхнула крошечная искра, оставив после себя едкий голубоватый дымок. В ту же секунду мир вокруг странно покачнулся. Наташа моргнула, но почему-то не смогла пошевелить руками — они вдруг стали легкими и чужими, словно надувные шарики. Ноги и вовсе перестали чувствоваться.       В ушах пронзительно загудело, как будто совсем рядом закипел огромный железный чайник. Уютный желтый свет ламп и теплое дерево стола смазались в сплошную мутную кляксу. Раздался жуткий треск ломающейся мебели и звон выбитого окна, но для девочки эти звуки доносились глухо, словно сквозь толщу воды.       Прямо из лужицы на столе вдруг вырос огромный, злой красный ёжик. Его длинные твердые иголки с хрустом выстрелили во все стороны. Сквозь туман в глазах Наташа непонимающе уставилась вперед: мама почему-то висела высоко над полом, пришпиленная к стене несколькими такими колючками. Она не ругалась и не плакала, только смотрела на дочку широко раскрытыми, застывшими глазами.       Где-то сбоку послышался глухой стук — наверное, это упала тетя Люда. А потом Наташа почувствовала, как в собственном животике стало очень холодно и тяжело, будто она проглотила огромную ледышку. Девочка с трудом опустила тяжелеющую голову. Прямо из её платьица торчал толстый рубиновый шип. Он тихонько пульсировал, жадно вытягивая из неё красные струйки обратно к основанию на столе.       «Волшебный цветок так быстро вырос…» — вяло и как-то совсем безразлично подумала Наташа.       Холод разлился по всему телу, вытесняя и боль, и страх. Глаза слиплись от внезапного, невыносимо тяжелого сна, проснуться от которого ей было уже не суждено.              

***

             Сквозь звон осыпающегося стекла и первые пронзительные крики ужаса Валентин Кондратьев неспешно отступил в толпу. Он поднял воротник темного пальто, легко и естественно растворяясь среди паникующих зевак. Лицо молодого офицера оставалось каменным, вышколенным долгими тренировками, но в кармане его пальцы до побеления сжимали ткань подкладки. Тошнотворный, липкий ком подкатил к горлу.       Цель была ликвидирована — это неоспоримый факт. Но перед глазами Кондратьева всё ещё стояли разорванные кровавыми кольями тела. Одно дело — устранить секретаря ГСБ, и совсем другое — превратить в решето случайную женщину и маленькую девочку с розой в руках. В голове Валентина армейская дисциплина с треском билась о первобытное отвращение. Методы его непосредственного командира вызывали у парня уже не просто сомнения, а глухую, яростную тревогу.       В трех кварталах от места бойни, в тихом заснеженном сквере, Кондратьев нашел того, кого искал.       Александр Бейкер сидел на промерзшей деревянной скамье, закинув ногу на ногу. В его позе не было ни капли напряжения. Мужчина в идеальном черном пальто с золотистыми пуговицами невозмутимо читал свежий выпуск ежедневной газеты. Безупречная осанка, ни единой складки на одежде, длинные черные волосы собраны в строгий пучок на затылке. Никакой суеты.       Когда Валентин, тяжело печатая шаг, подошел ближе, командир даже не поднял головы. Он лишь аккуратно, двумя пальцами в тонкой кожаной перчатке перевернул газетную страницу. Тихий, сухой шелест бумаги на фоне далекого воя милицейских сирен резанул Кондратьева по натянутым нервам. Бейкер выглядел и вел себя как потомственный аристократ на утреннем отдыхе. Ни единого грубого жеста, ни тени эмоций на гладком лице — это стерильное, почти искусственное благородство пугало и раздражало Валентина куда сильнее, чем откровенная жестокость.       Когда молодой оперативник тяжело опустился на скамью рядом, наставник невозмутимо сложил газету. Отложив прессу в сторону, он аккуратно снял шляпу и пригладил зачесанные в строгий пучок черные волосы. Казалось, выбившаяся на морозе прядь заботила его куда больше, чем только что устроенная кровавая бойня. Он был готов слушать.       — Контракт закрыт, — глухо отчитался ученик, сверля взглядом замерзший асфальт. — Сопутствующий ущерб списан сполна. Включая самую мелкую поросль.       — Безупречно, — голос Бейкера звучал мягко и размеренно. — Метод с флористикой был определенным риском, признаю. Но согласитесь, мой друг, в этом есть своя изящная, почти поэтичная эстетика.       — Это слепая мясорубка, — процедил младший офицер, до хруста сжав кулаки в карманах пальто. Армейская выдержка трещала по швам. — Сорняком была только канцелярская птичка из Ведомства. Зачем было вырывать корень вместе с невинным бутоном?       — Зачем? — Александр снисходительно, с легкой полуулыбкой посмотрел на своего протеже. — Вы не зря попали под мое руководство, так что извольте мыслить шире. Разве гуманно оставлять одинокий саженец на пепелище, когда весь лес вокруг сгорел?       — Этот бутон не таил в себе яда!       — Яд кроется в почве, в которую он посажен, — спокойно парировал наставник. — Потеря главной опоры неизбежно сломала бы стебель. Что ждало эту поросль дальше? Казенные оранжереи? Парники, пропитанные жестокостью? Жалкое существование с осознанием своего абсолютного одиночества в этом мире? Чужие садовники редко способны исцелить такую рану. Я лишь уберег цветок от десятилетий гниения. Поверьте, это и есть истинное милосердие.       — Вы рассуждаете так, будто сами росли на пепелище.       — Скажем так: мне не совсем знаком холод казенных теплиц, но я прекрасно знаю, как один заморозок по весне способен выжечь человечность дотла, — Бейкер задумчиво коснулся кожаной перчаткой своего подбородка. — Я не просто так лишился родового имени, мой друг. Лишь великая случайность спасла меня от секатора в юности. Но я не люблю оставлять судьбы чужих садов на откуп слепому случаю.       — Жуткая у вас агрономия.       — Привыкайте. Это не работа в Пепле с её прямолинейной окопной вырубкой. Здесь, в столице, паразит прячется под корой благодетелей. Фанатики пустили корни слишком глубоко. Кажется, месяц работы в пустошах так и не вытравил из вас этот юношеский идеализм.       Бейкер плавно поднялся со скамьи, надел шляпу и неспешно зашагал по заснеженной аллее парка. Он двигался с такой обыденной легкостью, будто только что покормил голубей, а не подписал ордер на зачистку. Ученик, глубоко выдохнув облачко пара, молча последовал за ним. Ему нужно было перенять эту пугающую невозмутимость учителя, если он хотел выжить в Ордене.       — Этому городу нужны такие специалисты, как мы, — продолжил Александр, не оборачиваясь. — Здесь царит ужасающий хаос. А любой запущенный сад требует компетентного садовника с безжалостными садовыми ножницами.       — Довольно пафосное название для палачей.       Бейкер тихо, искренне рассмеялся, и этот звук на морозном воздухе показался молодому офицеру по-настоящему зловещим.       — Если вам так спокойнее спать — называйте нас палачами, — бросил он через плечо. — Сути это не меняет.       Некоторое время они шли в молчании, слушая лишь хруст снега под подошвами тяжелых сапог. Наконец младший каратель задал вопрос, который мучил его с самого получения приказа:       — К чему эта внезапная прополка? Мы годами наблюдали за сектантами из тени и не применяли гербициды так радикально.       — Фигуры на доске пришли в движение, — тон Бейкера мгновенно похолодел, сменив флористику на шахматы. — Наш драгоценный «Главный Актив» начал партию, и его ценность для вскрытия древних замков неоспорима. Но фанатики решили сыграть на опережение. Вы ведь читали последние сводки? Они нагло обошли заслоны наших коллег и ударили по Нижним Уровням. Они не просто устроили резню. Они забрали то, что по праву принадлежит нам.       — Вы о том нетронутом экземпляре? О спящей птичке?       — Если бы только о ней, — Александр раздраженно цокнул языком. — Они вычистили теневой тайник, о котором не знал даже наш многоуважаемый столичный куратор с его звериным рыком. Гости нагло забрали старинные реликвии прямо из-под носа у хозяев. И сделали они это с явной уверенностью, что избегут наказания. Какая наивность.       — Проникновение было слишком ювелирным. Дыры в щитах столичной безопасности?       — Дыр в щитах недостаточно для такой точности. Очевидно, что слепцы располагают поводырями, чье зрение значительно превосходит наше.       — Но Конфедерация и так позволяет им существовать в городе. Мы ведь знаем несколько их кроличьих нор.       — Столица годами не замечала кроликов, используя их как приманку в своих грязных политических играх. Но теперь правила изменились, — Бейкер остановился у края аллеи. — Наша текущая задача — найти, куда ведут все эти норы, и понять, какой эндшпиль затеяли слепцы. И мы будем заливать их норы свинцом.       Наставник вывел ученика к проезжей части. Вдоль обледенелой обочины выстроились несколько черных автомобилей с наглухо тонированными стеклами. Возле них, неподвижно, словно отлитые из чугуна статуи, замерли с десяток мужчин в темных пальто. Каждое из этих лиц, не выражающих ни единой эмоции, младший офицер уже неоднократно видел в деле.       — Директорат окончательно снял с нас ошейники, — Александр остановился у головной машины, обернувшись к протеже. В его глазах не было безумного веселья, лишь холодный, расчетливый блеск архитектора перед сносом целого квартала. — Никакие интриги в Пустошах не сравнятся с той масштабной реорганизацией, что ждет столицу. Экосистема этого города прогнила насквозь.       — Учитель, я беспрекословно выполню любой приказ, — глухо отозвался офицер, — но прошу санкции на минимизацию сопутствующего ущерба. Мы не должны выкашивать здоровый лес вместе с паразитами.       Бейкер тяжело, почти разочарованно вздохнул.       — Опять вы за свое.       — Позвольте им самим распоряжаться своими жизнями. Слепая жатва — это слишком.       — Если вы беретесь кого-то спасать, будьте готовы обагрить руки по локоть, — стальным тоном отрезал наставник. — Под «спасением» в нашем ремесле далеко не всегда подразумевается сохранение пульса. Впрочем, вы скоро сами всё поймете. А пока — по машинам. База ждет.       Тяжелая дверца захлопнулась, намертво отрезав их от гула улицы. Бронированный салон встретил мужчин запахом дорогой кожи и мерным, вибрирующим гулом прогретого двигателя. Лишь оказавшись в абсолютной звукоизоляции, Бейкер плавно стянул перчатки и позволил себе сбросить словесную ширму.       — Учитывая вашу склонность к тонким материям, — заговорил он уже открытым текстом, глядя в тонированное окно, — я передаю вам кураторство над нашей агентурной сетью в Академии. Там, где обучается Симонов.       — Принято. Считаете, что фанатики проникли даже в учебные корпуса?       — Это непреложный факт, мой друг. Более того, существует критическая вероятность, что агент Культа уже внедрен непосредственно в учебную группу Михаила. Мы не имеем права ставить под удар нашу главную ценность. Активизируйте спящую агентуру. Найдите этих крыс и вскройте их.       — Насколько мне известно, в ближайшем окружении Симонова уже есть наш наблюдатель?       — Информации оттуда недостаточно, — сухо отозвался Александр. — Моя стихия — это громкие силовые акции. Прямое, радикальное вмешательство. А вот вы, при всей вашей мнимой гуманности, обладаете выдающимися задатками манипулятора.       — Вы преувеличиваете мои таланты, — скептически нахмурился ученик.       — Вы просто еще не заглядывали в свою собственную бездну. Уверяю: плести тайные сети — ваше истинное призвание. Берите ресурсы. Организуйте их. Орден слишком долго готовился к этому переломному моменту. Время полумер прошло. Пора действовать открыто и без всякого милосердия.       

      

***

             Среда наступила с безжалостной пунктуальностью, безвозвратно стерев из памяти лица и голоса одногруппников.       Миша сидел в самом глухом углу академической библиотеки, тупо глядя в раскрытый дневник. Строчки текста складывались в сухие факты: имя, рост, цвет волос, привычка громко смеяться. Но когда парой часов ранее в коридоре к нему подошел парень, идеально подходящий под это описание, внутри у Симонова не дрогнуло ничего. Абсолютная, звенящая пустота. Чужой человек в чужом мире. Если бы Алиса вовремя не ткнула брата локтем под ребра, едва слышно прошептав нужное имя, Миша бы точно послал жизнерадостного незнакомца к черту.       Изнуряющий физический откат после Гробницы только подливал масла в огонь. Резерв святости был выжжен до дна, и Миша не мог позволить себе ни капли магии, чтобы унять пульсирующую боль в левой ноге. Телесная немощь делала его неуклюжим, а каждое неловкое движение рождало глухую, токсичную злобу. В окно между парами он сбежал сюда, выстроив перед собой на столе баррикаду из пыльных фолиантов, лишь бы никого не видеть и не пытаться выдавливать из себя фальшивые улыбки.       Но спрятаться от Алисы было невозможно. Она сидела напротив, безмятежно закинув ногу на ногу, и полностью игнорировала его радиоактивную ауру. Симонов огрызался, язвительно комментировал каждое её движение, словно ощетинившийся шипами еж, но сестра даже не думала обижаться или уходить. Она просто оставалась рядом — единственный надежный ориентир в этом стерильном, забытом мире.       Академическая библиотека представляла собой колоссальный бункер, уходящий на несколько этажей глубоко под землю. Стоило Мише приблизиться к кованым перилам галереи и бросить взгляд в этот головокружительный колодец из тысяч книжных шкафов, как левую ногу прострелило фантомной болью. Спускаться туда, в гулкую полутень нижних ярусов, после клаустрофобного ужаса Гробницы он был физически не готов.       Они с Алисой забились в самый глухой угол первого этажа. В воздухе висел плотный, сухой запах старой бумаги и книжной пыли. Миша понимал: там, внизу, наверняка хранятся труды великих магов, запретные манускрипты и засекреченные диссертации самого Тихонова. Но искать на этих полках правду о Святом Царстве или эпохе Смуты было бессмысленно — цепные псы Ректора или Ордена давно бы вычистили стеллажи до стерильности.       Настоящий артефакт лежал прямо перед ним на дубовом столе.       Миша маниакально, в рваном ритме постукивал грифелем карандаша по столешнице, перенося утренние размышления в свой дневник. Ему хватило всего пятидесяти изученных страниц Книги Парсифаля, чтобы испытать состояние, близкое к интеллектуальному экстазу. Каждая буква, изящно выведенная рукой Апостола, проливала свет на такие тайны мироздания, ради которых отец Миши не задумываясь утопил бы столицу в крови. Симонов чувствовал, как с его глаз спадает пелена. Он прикоснулся к величию прошлого, недоступному больше никому из ныне живущих.       Но восторг неизбежно разбивался о суровую прагматику. Грифель замер над чистым листом, оставив жирную черную точку.       «Если остальные владельцы Книг придут за мной сами, то произойдет это только после того, как умрет Парсифаль, — лихорадочно размышлял Симонов. — Но где мне искать его самого?».       Трактат щедро раскрывал секреты ушедшей эпохи, но упрямо хранил молчание о том, где сейчас скрывается обманувший смерть Апостол.       Миша резко поднял голову от пожелтевших страниц. В его воспаленных, уставших глазах впервые за весь день мелькнула живая, одержимая искра, на мгновение заглушившая пульсирующую боль в ноге.       — Хочешь факт? — спросил он, нервно крутя карандаш в пальцах.       Алиса, балансировавшая на задних ножках стула, с глухим стуком опустилась на все четыре. Она тяжело вздохнула, но не от скуки. Скорее от собственного бессилия: ей было до одури приятно видеть брата увлеченным, но поддержать беседу о высоких материях она не могла физически.       — Откуда мне знать твои магические дебри? — она скрестила руки на груди. — Выкладывай, профессор.       — Каждая душа имеет несколько состояний, — Миша подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Обычная, как у меня. И Вознесенная. Знаешь, что это значит?       — Просвети.       — Это переход обычного святого в стан Небесного Сада. Душа становится в разы сильнее, величественнее, чище. Вознесенному открывается совершенно иной уровень контроля. Но главное даже не это… — он замер, словно пораженный собственной догадкой. Грифель карандаша с тихим треском надломился. — Если душа Вознесенного настолько чиста… какова вероятность ее заражения Чумой?       Алиса нахмурилась, уловив суть.       — Думаешь, у них иммунитет?       — У них должен быть колоссальный иммунитет! — Миша едва не подпрыгнул на месте, но вовремя вспомнил про искалеченную ногу. — Но мы не знаем ни одного из них в лицо. Проклятье… Как же не вовремя у Рики эта лекция! Мне нужно показать ей текст. Прямо сейчас.       — Эй, остынь, — Алиса примирительно выставила ладонь. — Терпи. Девушку надо ждать. Прояви хоть каплю уважения к чужому времени.       — Да я и так проявляю! — раздраженно огрызнулся Симонов. Токсичная, тягучая усталость снова взяла верх над энтузиазмом. — Сижу вот тут, с тобой, вместо того чтобы…       Он осекся на полуслове. Повисла тяжелая пауза. Миша судорожно сглотнул, чувствуя, как лицо обжигает колючий, удушливый стыд.       — Извини, — глухо выдавил он, пряча взгляд. — Я сегодня вообще не фильтрую, что несу. Просто… я так устал быть бесполезным.       Алиса даже не моргнула. Она подалась вперед, навалившись локтями на дубовую столешницу, и жестко заглянула ему в глаза.       — Меня ты такой мелочью не заденешь. Расслабься, — отрезала она. — И хватит трястись из-за того, что ты кому-то там не улыбнулся. Я рядом. Помогу, прикрою, и всё будет пучком. Понял?       — Пучком? — Миша горько усмехнулся, указав на свой исписанный мелким почерком дневник. — Алиса, посмотри на это. Разве это нормально? Я смотрю на одногруппников и вижу абсолютно пустые лица. Я читаю их описания, зубрю их гребаные паттерны поведения, но текст не дает мне ничего! Я банально не могу узнать человека по строчкам в тетради!       — Тогда захлопни тетрадь, — спокойно парировала сестра, откинувшись на спинку стула. — Не работает текст — выкручивайся иначе. Знаешь, что тебе нужно? Тебе нужно научиться рисовать.       Миша опешил. Он уставился на нее так, словно она предложила ему спрыгнуть с крыши.       — Я? Рисовать? Алиса, я абсолютно не творческий человек.       — О, поверь, я в курсе, — хмыкнула она, загибая пальцы. — Почерк у тебя как у пьяного врача. В рукоделии ты полный ноль. Танцуешь ты так, что на это больно смотреть. И не вздумай спорить — мы обе знаем, что это факт.       — Отличная поддержка. Спасибо, — Миша окончательно поник, чувствуя себя абсолютно никчемным.       — Я к тому, что таланта у тебя нет. Значит, придется брать упрямством, — Алиса постучала ногтем по обложке его дневника. — Начни с набросков. Схематичные портреты. Носы, шрамы, прически. Визуал твой мозг считывает лучше, чем буквы. Попробуй.       — У кого мне учиться? Самому с нуля — это годы. А нанимать репетитора… — Миша покачал головой. — Нам нельзя. Любой человек со стороны — это потенциальная крыса Красных или шпион Белых. Они не подпустят ко мне случайного художника.       — Тогда давай решим эту проблему без левых людей. Разберемся, — безапелляционно заявила Алиса, ставя точку в споре.       Миша лишь тяжело вздохнул и уткнулся носом в страницы дневника. Здравое зерно в словах сестры определенно было. Проблема заключалась в том, что еженедельный объем информации, который ему приходилось фиксировать, был колоссальным. Тратить драгоценные часы на вырисовывание чужих лиц казалось непозволительной роскошью, граничащей с самоубийством. Но теперь, глядя на бесполезные колонки текста, он с горечью осознавал, насколько ошибался.       Время в библиотеке превратилось в густую, вязкую смолу. Все важные мысли из Книги Парсифаля были давно законспектированы, а браться за учебники не было ни моральных, ни физических сил. Каждая секунда падала в пустоту с оглушительным, монотонным стуком. Симонов сидел, окруженный тысячами чужих знаний, запертый в собственном искалеченном теле, и не знал, куда деться от удушающей скуки и сверлящих мозг неразрешимых вопросов.       На первый взгляд библиотека казалась пыльным склепом для древних фолиантов, где любая модернизация обошлась бы дороже сноса всего здания. Но стоило приглядеться, как иллюзия рассыпалась. Под массивными дубовыми полками прятались гудящие металлические коробы, питающие скрытые в дереве полусферы увлажнителей. Всю эту сложную машинерию и пульсирующие лампочки датчиков небрежно закрасили коричневым лаком, чтобы не портить исторический антураж.       Устав сидеть на месте, Миша сцепил зубы и тяжело поднялся. Любопытство всё же пересилило фантомную боль, и он, сильно прихрамывая, двинулся вдоль стеллажей, как завороженный исследователь.       Сзади раздался раздраженный вздох.       — Дубень, а дневник кому оставил? — Алиса бесцеремонно сгребла его вещи, запихала тетрадь в портфель и закинула ремешок себе на плечо.       — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты таскаешь мои сумки, — сквозь зубы процедил Миша, стараясь шагать ровнее, чтобы скрыть хромоту.       — Мне похер, — отрезала сестра, пристраиваясь следом. — Оставь нормы приличия для здоровых. Для меня твой портфель даже на разминку не тянет.       — Мне неловко не из-за тяжести... — буркнул он, но спорить не стал.       Миша провел пальцами по нижней кромке полки. Дерево здесь было неестественно теплым. Заглянув под карниз, он обнаружил целую сеть кристаллических датчиков и защитных магических блоков, вмонтированных прямо в стеллажи. На одной из мерцающих панелей виднелась гравировка: «Тип: А1. Модель: №47-90».       — Слышала о таких? — бросил он через плечо.       — Немного, — Алиса подошла ближе, скептически прищурившись на мигающий кристалл. — Подобную приблуду использовали в НИИ Ректора для сохранности редких артефактов.       — Если не путаю, этот класс следит за температурой, влажностью и принимает на себя физический урон. Они что, защитили здесь каждую полку? Откуда у Академии такие бюджеты?       — Расслабься, не обманывай себя. Это сорок седьмые, — фыркнула она. — Самая слабая модель в линейке. Первая линия защиты. Они фиксируют только физические отклонения. Чуть согнешь листик — и датчик поднимет тревогу.       — А, точно, — Миша криво усмехнулся. — «Критическое повреждение физических носителей влечет за собой безапелляционное исключение из учебного заведения».       — И как только эта канцелярская херня держится у тебя в голове? — закатила глаза Алиса.       Миша не ответил. Его внимание привлек потертый кожаный корешок с тиснением «1856 год». Осторожно, чтобы не спровоцировать датчики, он вытянул музейный экземпляр с полки.       Взгляд скользнул по выцветшему золоту на обложке. И тут же внутри образовалась ледяная пустота.       Миша знал, что человек, написавший эту книгу, был для него важен. Подсознание подбрасывало обрывок теплой, светлой эмоции — отголосок давнего, искреннего восхищения. Но кем был этот автор? Почему его труд вызывал такой трепет? Чума безжалостно сожрала ответы, оставив лишь глухую, издевательскую брешь в памяти. Он смотрел на знакомые буквы, физически ощущая, как болезнь вырвала из него кусок личности.       — Так вот чья она... — потерянно прошептал он, судорожно сжимая древнюю обложку, словно пытаясь выдавить из нее свои собственные воспоминания. — Я ведь знал... и снова забыл. Какая же дрянь.       Он попытался заполнить эту звенящую пустоту в голове хоть какими-то сухими фактами:       — Потрясающий оригинал... первый тираж... — с горечью забормотал Миша. — Просто восхити...       — Миша! — голос Алисы хлестнул как выстрел.       Миша наконец заметил перемену в Алисе. Она больше не смотрела на книжные полки; её тело напряглось, превращаясь в сжатую пружину, а взгляд, острый и холодный, был прикован к началу ряда.       Проследив за ним, Симонов увидел двоих парней. Старшекурсники. Уверенная походка, небрежно расстегнутые вороты кителей, наглые, предвкушающие улыбки, от которых к горлу подступила тошнота. Они не просто шли — они перекрывали отступление, методично сокращая дистанцию.       — Уходим. Сейчас же, — прошептала Алиса, вцепившись в локоть брата с такой силой, что пальцы побелели. — Здесь не место для разборок.       Агрессивный нрав сестры сдерживало лишь осознание, где именно они находятся. Она была готова разорвать этих ублюдков на месте, и Миша физически чувствовал, как внутри неё закипает привычная, разрушительная ярость. Но им нужно было уйти — не из-за страха, а чтобы не дать парням повода выставить их зачинщиками.       Симоновы бросились в лабиринт стеллажей. Миша петлял между шкафами, сбивая ритм дыхания, но хромота предательски замедляла его. Они отчаянно пытались запутать преследователей, сворачивая в узкие проходы, но незнание планировки сыграло с ними злую шутку.       Тупик.       Они вывалились в просторный читальный зал, где за столами склонились над конспектами десятки студентов. Но стоило Алисе и Мише показаться в проеме, как лица окружающих стали отстраненными, холодными, почти стеклянными. Никто не поднял глаз, никто не шелохнулся — равнодушие было настолько абсолютным, что стало ясно: помощи здесь не будет. Ловушка.       Отрыв от преследователей оказался иллюзией. Стоило Мише обернуться, как он увидел причину их внезапного тупика. В проходе застыла миниатюрная девушка с иссиня-черными волосами и скучающим, почти потухшим взглядом. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и безразлично переводила глаза с Симоновых на приближающихся старшекурсников.       Ее поведение было слишком уверенным, слишком просчитанным для случайного прохожего. Она знала, куда загоняет добычу, знала, где окажутся преследователи. Сделав свое дело, она равнодушно скользнула в тень, оставив Мишу и Алису один на один с хищниками, которые уже перегородили единственный выход.       Блондин шагнул в проход, преграждая путь. На его губах играла стерильная, лицемерно-вежливая улыбка. Ему даже не пришлось повышать голос или угрожать — хватило пары тяжелых, многозначительных взглядов, брошенных на соседние столы. Студенты, до этого углубленные в конспекты, торопливо сгребли вещи и испарились из зала под тоскливый скрип отодвигаемых стульев. Иерархия А-ранговых здесь работала безотказно.       — Куда же вы так спешите? — мягко, с деланной обидой поинтересовался блондин. Его зеленые глаза лучились абсолютным превосходством. — Два первокурсника с высшим рангом, а прячетесь по углам, как испуганные мыши. Несолидно.       — Просто у меня аллергия на пафосный мусор. Ноги сами несут подальше, — выплюнула Алиса. Она плавно сместилась, заслоняя брата плечом и машинально оценивая дистанцию для удара.       Второй парень презрительно скривился. В отличие от приятеля, он не утруждал себя манерами. Его неестественно алые волосы и тяжелый, давящий взгляд выдавали взрывоопасный темперамент. Он сделал короткий, выверенный шаг в сторону, окончательно отрезая Симоновым путь к отступлению. Воздух вокруг его сжатых кулаков едва заметно задрожал от сконцентрированного жара, выдавая рвущуюся наружу, агрессивную ману.       — Дерзкая сука, — процедил он сквозь зубы. — Следи за языком, пока я не научил тебя использовать его для извинений.       — Рискни здоровьем. Подавишься, — Алиса чуть пригнулась, её пальцы рефлекторно сжались в кулаки. Воздух между ними начал стремительно накаляться.       — Спокойно, — блондин примирительно поднял ладонь, останавливая напарника, и снова перевел ледяной взгляд на Алису. — Видишь ли, Симонова... В наших кругах А-ранг — это клеймо абсолютной силы. Статус, который вырывают с кровью, доказывая свое превосходство каждому. А потом появляетесь вы. Два тепличных растения, получивших высший балл исключительно по личной протекции ректора. Ваш скулеж и слабость обесценивают само понятие элиты. Улавливаешь суть?       — Улавливаю то, что мне плевать на вашу элиту и ваши комплексы, — Алиса смотрела ему прямо в глаза с нескрываемым, плотоядным желанием всадить кулак в эту идеальную челюсть. — Запиши себе в ежедневник, чтобы не забыть.       — Так, давайте без этого, — Миша неуверенно выступил из-за спины сестры, отчаянно пытаясь погасить разгорающийся пожар.       Его голос предательски дрогнул. Резерв святости был пуст, а истерзанная нога горела огнем, заставляя Симонова всем весом тяжело наваливаться на трость. На фоне сжатой, как пружина, Алисы он выглядел изможденным и болезненно бледным.       — Нам не нужны проблемы... — попытался закончить Миша.       — А тебе, балласт, слова не давали! — рявкнул аловолосый, делая агрессивный выпад вперед, отчего жар вокруг его рук вспыхнул сильнее. — Заткнись и стой тихо, пока сильные разговаривают!       — Остынь, — блондин снова осадил приятеля, но его губы изогнулись в еще более ядовитой ухмылке. Он смерил Мишу долгим, уничижительным взглядом с ног до головы, намеренно задержавшись на больной ноге. — Хотя в чем-то он прав. Впервые за всю историю Академии высший ранг отдали инвалиду. Какое жалкое зрелище. Даже сумочку свою нести не в состоянии? Прячешься за женской спиной? Скажи, переломанная ножка напрочь атрофирует мужскую гордость?       Это стало последней каплей. Алиса рванула вперед. Ее рука железной хваткой вцепилась в лацкан пиджака блондина, ткань жалобно треснула. Она уже занесла кулак для сокрушительного удара в лицо.       — Алиса, стой! Не надо! — Миша в панике вцепился в её руку.       Физическое истощение после Гробницы дало о себе знать: хватка парня была откровенно слабой, но он буквально повис на сестре. Этот мертвый, беспомощный вес заставил Алису инстинктивно дернуться, сбивая ей баланс и замедляя выверенный удар на роковую долю секунды.       — Давайте просто разойдемся? В этом нет никакого смысла! — тяжело дыша, выдавил Симонов.       — Для тебя, неполноценный, смысла действительно больше нет, — лениво усмехнулся блондин.       Он даже не попытался вырваться из захвата взбешенной девушки. Вместо этого старшекурсник плавно приподнял свободную руку. Воздух в узком проходе внезапно стал плотным, а в ушах тонко зазвенело от резкого скачка атмосферного давления — верного предвестника чужого каста. Не отрывая презрительного взгляда от лица Миши, блондин небрежно скрестил указательный и средний пальцы.       Заклинание сработало как невидимый таран. Хруст раздробленного дерева прозвучал в повисшей тишине читального зала подобно пистолетному выстрелу.       Точка опоры исчезла мгновенно. Искалеченную левую ногу Миши прострелило острой, парализующей болью, когда на неё внезапно обрушился весь вес тела. Он пошатнулся, отчаянно взмахнув руками, и лишь чудом не рухнул на пол, в последнюю секунду намертво вцепившись побелевшими пальцами в край дубовой столешницы.       Звук сломанной трости стал для Алисы спусковым крючком. Предохранители сорвало окончательно.       Блондин самодовольно вскинул подбородок, ожидая предсказуемого удара в лицо и уже готовясь к блоку. Но Алиса резко ушла вниз, пробив его защиту. Её кулак с пугающей скоростью и глухим, влажным звуком впечатался старшекурснику прямо под дых. Лицемерная ухмылка парня мгновенно сменилась гримасой чистого физического ужаса, а из легких со свистом выбило весь воздух.       Он рефлекторно согнулся пополам, задыхаясь от боли, но Алиса не дала ему упасть. Железной хваткой вцепившись в ворот его пиджака, она использовала инерцию его же тела и с яростным рывком швырнула блондина прямо на опешившего аловолосого напарника. От мощного столкновения оба старшекурсника с грохотом отлетели в сторону стеллажей.       Алиса шагнула вперед, сжимая кулаки, чтобы окончательно вбить оппонентов в пол, когда пространство зала разорвал оглушительный, вибрирующий рык:       — ПРЕКРАТИТЬ!       Голос ударил по барабанным перепонкам почти физической волной. В дверях застыл студент. На рукаве его идеально выглаженного кителя хищно выделялась зеленая повязка с буквами «ДК». Парень был откровенно невысок, но его армейская выправка и вытянутая, как натянутая струна, спина проецировали ауру абсолютного доминирования. Его глаза метали молнии свирепой, холодной ярости на нарушителей порядка. И именно эта концентрированная, подавляющая властность в его голосе заставила Алису замереть в шаге от поверженных врагов.       Он не стал разнимать их физически. Ему хватило одного властного, резкого жеста, чтобы тяжелая, спрессованная мана невидимым барьером раскидала участников потасовки по разным сторонам прохода.       — Открытый конфликт с применением силы и порчей имущества на территории академической библиотеки, — ледяным тоном отчеканил он, брезгливо оглядывая раскиданные по полу деревянные щепки. — Ваша самоуверенность всегда переходила границы, но устраивать подобную грязь здесь — это верх кретинизма.       — Господин Титиров, она... она первая напала... — просипел блондин. Он стоял на коленях, судорожно обхватив живот руками. Лицо старшекурсника приобрело отчетливый землистый оттенок — казалось, его вот-вот вырвет прямо на паркет.       — Ублюдок, я тебе эти обломки трости так глубоко в глотку забью, что ты ими харкать будешь! — яростно рвалась сквозь невидимую преграду Алиса.       — Молчать. Оба, — голос офицера ДК не повысился ни на децибел, но ударил по ушам звенящим металлом. — Меня не интересует, кто нанес первый удар. Вы двое — Симонова Алиса и Миришко Егор — немедленно следуете за мной в кабинет Дисциплинарного комитета. Без пререканий.       — Какого черта? — Алиса зло сверкнула глазами. — Я никуда не пойду без брата!       — Это не предложение, мисс Симонова. Это устав. За неподчинение мера наказания удвоится. А ты, — Титиров перевел тяжелый, не терпящий возражений взгляд на аловолосого дружка Миришко, — немедленно покидаешь читальный зал. Приблизишься к Симоновым хотя бы на метр до вынесения решения — вылетишь из Академии. Вон отсюда.       Жгучий темперамент старшекурсника мгновенно испарился под давящей аурой дисциплинарника. Он сглотнул, развернулся и практически бегом покинул помещение.       — Симонов Михаил, — чеканно продолжил Титиров. — Вы свободны. Условия те же. Дистанция.       Миша тяжело, с глухим стуком опустился на ближайший стул, судорожно сжимая в руке уцелевшую половину трости. В голове, несмотря на пульсирующую в ноге боль, быстро закрутились шестеренки. По уставу он обязан был забрать в кабинет ДК всех участников и свидетелей конфликта для выяснения обстоятельств. Почему Титиров выцепил только двоих главных зачинщиков, намеренно оставив Мишу одного?       — Я никуда не пойду, — Алиса намертво уперлась ногами в пол, игнорируя приказ. — У него сломана трость! Как он, по-вашему, доберется до аудитории? А домой?!       — Я направлю сюда дежурного. Он сопроводит студента, — сухо отрезал Титиров. Он грубо схватил все еще зеленого Миришко за воротник и рывком поставил на ноги. — За мной.       — Ага, а на парах с ним тоже ваш дежурный сидеть будет?! — сорвалась на крик сестра. — Я его не оставлю!       — Мисс Симонова, как провинившаяся, вы лишены права голоса и не смеете оспаривать алгоритмы правосудия. Идемте.       — Да пошел ты...       — Алиса! — Миша со всей силы грохнул ладонью по дубовой столешнице. Звук вышел резким, похожим на выстрел.       Она осеклась, удивленно посмотрев на брата. Миша сидел сгорбившись, бледный, с потемневшими от усталости и глухой злобы глазами. Ему было невыносимо тошно от собственной никчемности, и эта отчаянная, публичная жалость сестры сейчас резала его по живому хуже любого заклинания.       — Иди, — хрипло, но с непререкаемым нажимом процедил он. — Не усугубляй. Я справлюсь сам.       Алиса сверлила его тяжелым, полным несогласия взглядом. На секунду показалось, что она всё-таки нарушит устав и останется, но сталь в голосе брата сделала своё дело. Сцепив челюсти так, что на скулах заходили желваки, она резко развернулась и зашагала вслед за офицером.       Миша остался один.       Тишина читального зала, еще минуту назад казавшаяся спасением, теперь давила на плечи свинцовой плитой. Он опустил взгляд на стол. Рядом со скинутой Мишиной сумкой лежали два жалких, расщепленных куска его трости. Он медленно протянул руку и сжал шершавое, усеянное занозами дерево. Острый край больно впился в ладонь, но Миша лишь усилил хватку, сжимая кулак почти до крови. Злость — густая, черная, удушающая — поднималась от самых внутренностей, перехватывая дыхание. И это была злость не на наглого старшекурсника. Это была чистая, концентрированная ненависть к самому себе.       Без святости он оказался абсолютным нулем. Пустым местом. Куском мяса с искалеченной ногой, который даже стоять прямо не может без куска дерева. Если бы Алиса не заслонила его собой, он бы просто рухнул к ногам этих ублюдков. Жалкий балласт. Самым страшным было то, что эта разъедающая желудок тошнота от собственной слабости ощущалась до дрожи знакомой. Чума безжалостно выжгла из головы лица, имена и события прошлого, но она не смогла сожрать это.       — Так вот что значит... сохранение крайних форм эмоций, — глухо, сквозь стиснутые зубы прохрипел Миша. — Неполноценный. И ведь не поспоришь.       Ему вдруг стало абсолютно плевать на всё. Плевать, откуда Титиров узнал о драке так быстро. Плевать, почему он нарушил устав и забрал только двоих, оставив его здесь. Плевать на бесценную Книгу Парсифаля. Ядовитая, липкая обида затопила сознание, вымывая любые рациональные мысли. Миша так и остался сидеть, сгорбившись над столом и уставившись невидящим взглядом в деревянные щепки. Минуты складывались в часы, но время для него потеряло всякий смысл. Ему просто некуда было идти. Да и сил подняться всё равно не осталось.       Его тяжелую изоляцию нарушили без малейшего пиетета. В дверном проеме бесшумно выросла высокая брюнетка с идеальной осанкой. В её холодных, точеных чертах мелькнуло отдаленное сходство с той коротковолосой девицей, что недавно перекрыла им отход, но эта особа была совершенно иного калибра. В голове Миши вспыхнула сухая выдержка из дневника: Анастасия Жукова. Девушка с ледяным взглядом и характером под стать. Сейчас этот взгляд был устремлен прямо на него — изучающий, немигающий, неприятно пронизывающий насквозь.       — Есть ко мне дело? — грубо, почти с рычанием бросил Миша. Ему до одури не хотелось, чтобы кто-то, тем более из элиты, видел его в таком жалком, растоптанном состоянии.       — Проходила мимо, — голос Анастасии прозвучал ровно, без единой эмоциональной окраски, что взбесило Симонова еще сильнее.       — Значит, иди дальше! Дверь сзади.       Но Жукова не сдвинулась с места. По логике записей в дневнике, она должна была ненавидеть его за унизительное поражение в недавнем спарринге. Миша ждал, что она начнет язвить, наслаждаясь его беспомощностью. Однако Анастасия вела себя иначе. Словно сапер, обнаруживший нестабильную, готовую сдетонировать мину, она действовала с предельной, почти неестественной осторожностью. Девушка молча подошла к столу, аккуратно положила на край свою книгу и плавно опустилась на корточки, начав собирать разлетевшиеся по паркету обломки трости.       — Оставь, — выплюнул Миша, источая токсичную, радиоактивную ауру обозленного калеки. — Твои подачки мне не нужны.       — Ты сам не сможешь их собрать, — так же спокойно, не поднимая головы, констатировала она.       — Я сказал… — он захлебнулся собственной бесполезной яростью, судорожно пытаясь найти аргумент, чтобы заткнуть её, но крыть было нечем. Он действительно не мог даже наклониться без риска рухнуть на пол.       Аристократка, для которой чистота собственной репутации и одежды стояла на первом месте, бесцеремонно расстегнула дорогую сумку и сгрузила грязные деревянные щепки в боковой карман. Миша буравил её тяжелым взглядом, ища подвох. Зачем она марает руки? Выпрямившись, Анастасия посмотрела на него сверху вниз и задала прямой, как выстрел, вопрос:       — Как ты себя чувствуешь?       — Премного благодарен за трогательную заботу, но я не в настроении для светских бесед, — ядовито процедил Симонов. — Сделай одолжение, просто исчезни.       Жукова просто скрестила руки на груди. Она не пыталась жалеть его, как Алиса. Она не пыталась уколоть. Она стояла и молча смотрела на него с выдержкой человека, не желающего вскрывать гнойник чужой обиды резкими движениями. И это спокойное, железобетонное ожидание пробило гнилую оборону Симонова быстрее любых уговоров.       — Дерьмово я себя чувствую. Сама не видишь? — наконец сдался Миша, отведя потухший взгляд в сторону.       — Вижу, — едва заметно кивнула Анастасия. — Нужна помощь?       — Нет, — огрызнулся он. — Справлюсь. Не впервой.       — Неубедительно.       — Я сказал. Справлюсь. Сам.       Чтобы доказать обратное — и в первую очередь самому себе — Миша с силой оперся ладонями о столешницу и рывком поднялся на ноги. Схватив портфель, он замер, оценивая расстояние до дверного проема. Для здорового человека — пара пустяков, жалкие несколько метров. Для него сейчас — непреодолимая пропасть.       Он глубоко вдохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, отпустил спасительный край стола и сделал первый самостоятельный шаг.       Попытка сыграть в независимость с треском провалилась в ту же секунду. Стоило перенести вес на левую ногу, как бедро прострелило ослепительной, кислотной болью. Вживленная в кость титановая пластина ничуть не смягчила удар — нога просто подкосилась, отказываясь держать тело. В панике Миша попытался резко перекинуть вес на здоровую правую, неуклюже взмахнул руками, выронил портфель и полетел вниз.       Удара о паркет не последовало. Анастасия среагировала с пугающей скоростью: она шагнула наперерез, жестко перехватив его поперек груди и зафиксировав здоровой рукой за плечо. Никаких объятий — только сухой, выверенный захват, словно она удерживала падающий манекен.       — Я не просил... помогать, — прохрипел Миша, тяжело дыша и судорожно цепляясь за её плечо, чтобы восстановить баланс. — Просто оступился.       — У тебя серьезные проблемы с координацией и принятием реальности, Симонов, — холодно констатировала Жукова, не спеша отпускать его, пока он твердо не встал на правую ногу.       — Нет у меня проблем.       «Я не балласт. Я не неполноценный. Я докажу им всем... Хватит с меня этой жалости!»       Стиснув зубы до скрежета, Миша грубо оттолкнулся от Анастасии. Цепляясь свободной рукой за спинки стульев и края стеллажей, он рывками, тяжело волоча левую ногу, всё-таки добрался до дверного косяка и навалился на него всем телом. Грудь ходила ходуном, на лбу выступила холодная испарина. Он бросил затравленный взгляд в пустой коридор.       Дальнейшая перспектива пугала: хромать так через всю Академию было не просто глупо, это было абсолютным, публичным унижением. Искореженный, трясущийся от боли парень, цепляющийся за стены, выглядел в тысячу раз более жалким, чем если бы принял чужую помощь.       Анастасия спокойно подняла с пола его выроненный портфель.       — Раз ты настаиваешь на этом самоистязании, я дойду до медицинского крыла, — ровным, лишенным эмоций тоном произнесла она, подходя ближе. — И принесу тебе костыль.       — Только не костыль, — Миша вскинул голову. В его глазах мелькнула настоящая паника, смешанная с отвращением. — Что угодно. Только не костыль. Не надо.       Жукова молча наблюдала за этим актом отчаянного саморазрушения. В её бесстрастном взгляде не было ни жалости, ни издевки — лишь холодный анализ чужой нелогичности. Миша упрямо продвигался вдоль стеллажей, цепляясь побелевшими пальцами за деревянные полки и тяжело подтягивая левую ногу. Присутствие Анастасии — безмолвное, неотступное, как тень — выводило его из себя куда сильнее, чем если бы она сыпала оскорблениями. Эта неестественная для неё сдержанность казалась изощренной пыткой.       Стиснув зубы, он отпустил спасительное дерево и попытался сделать полноценный шаг без опоры. Боль ударила наотмашь, жгучая и бескомпромиссная. Колено подкосилось. Миша с глухим стоном навалился плечом на соседний шкаф, чудом удержавшись на ногах. Он тяжело, со свистом втягивал воздух. Психологический барьер рухнул, оставив после себя лишь горькое, опустошающее бессилие.       — Я знаю, что веду себя как идиот, — хрипло выдавил он, не поднимая глаз от паркета. — Знаю. Я привык к боли, когда ходил с тростью. Но сейчас... без опоры... это невыносимо. Я никогда не смогу нормально ходить сам. Давай, смейся. Самое время.       — Зачем? — ровно спросила девушка.       — Реагируй хоть как-то! — вскинулся Миша, в бессильной злобе ударив кулаком по стеллажу. — Твое молчание вымораживает!       — Перестань истерить, — осадила она его ледяным тоном. — Тебя раньше травили за инвалидность?       — Не помню... Но меня бесит не сама травма, — Миша судорожно сглотнул. — Это правда, что в Академии и вообще среди магов не принято терпеть таких, как я?       — Я не знаю ни одного выдающегося мага с подобным физическим дефектом.       — Значит, всё действительно так запущено, — горько усмехнулся Симонов, до хруста сжимая кулаки.       — Обычно нерабочие конечности просто заменяют боевыми протезами, — всё так же бесстрастно продолжила Жукова. — Никто не хочет добровольно ограничивать свой потенциал куском слабой плоти.       — Ты сейчас предлагаешь мне отпилить ногу? — Миша вскинул на неё тяжелый, исподлобья взгляд.       — Воспринимай мои слова буквально. В них нет двойного дна, — сухо отрезала Анастасия.       Отсутствие в её тоне жалости почему-то отрезвило лучше любой пощечины.       — Какой же я кретин... — Миша прикрыл глаза, окончательно капитулируя. — Кому я что-то пытаюсь доказать? Это дерьмо не работает. Ладно. Помоги мне. Пожалуйста.       Анастасия подошла вплотную. Для аристократки, привыкшей к строгой личной дистанции, роль живой опоры была явно в новинку. Она действовала напряженно, чуть угловато: подставила ему плечо и жестко перехватила за талию, словно фиксируя механизм. Миша тяжело навалился на неё. Это было унизительно, но всё же лучше, чем ползти по коридорам Академии по стенке.       — Я всё равно зайду в медицинское крыло и принесу костыль, — непреклонно заявила она, помогая ему сделать первый шаг.       Мишу ощутимо передернуло. Пальцы, сжимавшие её плечо, судорожно впились в ткань кителя.       — Нет, — его голос внезапно дрогнул, потеряв всю колючую агрессию.       Одно лишь слово «костыль» сработало как спусковой крючок. Перед глазами на долю секунды вспыхнули нестерпимо белые стены, а в нос ударил удушливый фантомный запах хлорки и медикаментов. Восемь лет из детства, запертых в стерильных боксах. Этот мерный, жалкий стук металла о больничный линолеум вызывал у него нерациональный, первобытный ужас. Миша буквально затрясся, покрываясь холодной испариной.       — Никаких костылей, Анастасия. Что угодно, только не это. Прошу тебя.       Анастасия неуклюже пыталась подстроиться под его рваный, хромающий ритм. Её тонкие пальцы то неуверенно сжимали его запястье, то переходили на локоть, то жестко впивались в плечо. Для идеальной отличницы она на удивление плохо понимала механику движения травмированного человека. Впрочем, её аналитический ум работал безотказно: уже к дверям библиотеки Жукова вычислила нужный вектор тяжести и стала идеальной, бездушной, но максимально надежной опорой.       Седая, чопорная заведующая за кафедрой проводила эту странную пару напряженным взглядом. Её дежурное предложение немедленно вызвать медиков разбилось о глухое, категоричное «нет» Симонова.       Но когда они поравнялись со стойкой, женщина сухо, с явным осуждением бросила:       — Мисс Жукова. В следующий раз, какими бы благородными ни были ваши цели, извольте обходиться без порчи редких изданий.       Миша резко затормозил, едва не потеряв равновесие. Пазл в голове мгновенно сложился.       — Так это ты натравила на нас цепного пса из Комитета? — хмуро спросил он, повернув к ней голову.       — Именно, — Анастасия даже не сбила дыхание, продолжая крепко удерживать его. — Мой первоначальный план предполагал вступление в конфликт на вашей стороне. Но против двоих А-ранговых это бы лишь перевело меня в статус участника драки. Радикальный вариант с активацией защитного блока сработал эффективнее. Небольшой надрыв страницы первого тиража гарантировал немедленную материализацию Титирова.       — Цинично.       — Прагматично.       Они вышли в центральный холл Академии. В любой другой день помпезность этого места — мрамор, золото, слепящий свет хрустальных люстр — вызвала бы хоть какую-то эмоцию. Но сейчас восприятие Миши было затянуто серой, глухой пеленой. Яркий свет безжалостно резал воспаленные глаза, а вид парадной лестницы с ее бесконечными, высокими ступенями вызвал приступ удушливой тошноты. Он физически не мог её преодолеть.       Его сил хватило лишь на то, чтобы рухнуть на массивную дубовую скамью прямо под колоссальной статуей Тихонова. Холодная каменная глыба основателя Академии нависала над ним, тяжело давя своим монументальным авторитетом. В воспаленном мозгу Миши мелькнула болезненная мысль: вложи этому каменному судье в руки лезвие гильотины, и картина станет завершенной. Идеальный способ избавить великую Академию от неполноценного мусора и прекратить это жалкое самокопание.       — Тебе нужно домой, Симонов, — сухо констатировала Анастасия, возвышаясь над ним. В ее голосе не было ни грамма сочувствия — только голая логика. — Без трости ты не функционален.       — Что там у нас по расписанию? — глухо спросил он, откинув голову на деревянную спинку и прикрыв глаза.       — Практика родственной магии.       — Замечательно. Буду лежать там как бревно, — Миша горько усмехнулся. — Нет. Я никуда не пойду один. Буду ждать Алису здесь.       — Очередная глупость, — Жукова скрестила руки на груди. — Устав Академии предельно строг. Тебя с явной травмой и сломанной опорой обязаны отпустить домой. Но Алису никто с пар не снимет просто за то, что она твоя сиделка. У неё нет объективных причин покидать территорию.       — Выкрутимся, — упрямо процедил Миша, вцепившись пальцами в край скамьи. — Не впервой.       Они остались сидеть на жесткой дубовой скамье в гнетущей тишине.       Миша искоса взглянул на Анастасию. Она застыла рядом с безупречной, статуарной осанкой, не делая ни малейшей попытки заговорить или проявить навязчивое сочувствие. Чего она ждет? Пока он остынет? Своим непредсказуемым милосердием эта ледяная аристократка окончательно сломала все шаблоны, бережно выписанные в его дневнике. Это добивало и без того рухнувшую уверенность Миши в том, что он способен хоть как-то «читать» людей.       Тяжелая тишина парадного холла неумолимо заталкивала его обратно в собственную голову. Миша откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза и попытался нащупать дно. Часто ли он вот так сидел — разбитый, беспомощный, ненавидящий себя?       В ответ подсознание выдало лишь звенящую, стерильную пустоту.       Он попытался зацепиться хоть за что-нибудь. Вот он гуляет по парку Академии. Он помнит хруст гравия под подошвами, помнит прохладу ветра. Но пространство рядом с ним размыто серым, безликим пятном. Путешествие на дирижабле из Лонгрессы? Он слышит гул моторов, чувствует вибрацию палубы, но соседнее кресло зияет пустотой. Выживание в Гробнице? Запах затхлого камня, вкус собственной крови на губах, но лица тех, кто стоял с ним плечом к плечу, стерты до основания.       Чума работала с хирургической жестокостью. Она вырезала из реальности живых людей, оставляя Мишу в каждом воспоминании абсолютно, фатально одним.       Но именно сейчас, ковыряясь в этих искусственных дырах, он ясно осознал всю тяжесть того, о чем недавно предупреждал его Рутцен. Чума стирает всё, кроме абсолютных крайностей. И одна такая крайность — плотная, въевшаяся в подкорку — удерживала его от неминуемого психоза каждый раз, когда он просыпался с пустой головой.       «Привычка», — с горькой усмешкой понял Миша.       Его нервная система просто привыкла терять воспоминания. Забвение давно перестало быть шоком, превратившись в такую же рутину, как дыхание. Встроенный защитный механизм.       Слова наставника о несгораемых чувствах обретали пугающе буквальный смысл. Животный страх перед больницами въелся в него еще в детстве — долгие восемь лет изоляции, задолго до того, как Чума начала свои цикличные зачистки памяти. Эта фобия успела пустить такие глубокие корни, что превратилась в ту самую «крайность», неподвластную болезни. Точно так же, как и его жгучая, токсичная ненависть к собственной инвалидности, накрывшая его с головой полчаса назад в библиотеке.       Миша сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Вывод был паршивым.       Его рассудок сохранял целостность не благодаря привязанностям, дружбе или светлым моментам — всё хорошее Чума вычищала без остатка. Его психическое здоровье держалось исключительно на жестком, ржавом каркасе из застарелых детских фобий, комплексов и тупой, выработанной годами привычки терять самого себя.       Одиночество навалилось стремительно, как удушливая бетонная плита. Сколько бы Миша ни цеплялся за свои якоря, факт оставался неизменным: каждую неделю он оставался один в абсолютно чужом мире. От этого могильного холода внутри рождалось дикое, иррациональное желание сорваться на крик, разбить что-нибудь или просто шагнуть в пустоту с крыши Академии.       Но его личный, тщательно оберегаемый комок мрака нагло растормошили.       Роберт материализовался перед скамьей бесшумно, как призрак. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и сканировал Симонова своим фирменным, препарирующим взглядом. Его глаза, как лучи поискового прожектора, методично скользили по фигуре Миши, подмечая малейшие детали, сопоставляя факты и безжалостно вскрывая чужие секреты.       Взгляд блондина на секунду задержался на пустых руках одногруппника, и он задал вполне логичный, бьющий точно в цель вопрос:       — Где трость?       — Сломал, — нехотя, сквозь зубы выдавил Миша, отводя потухший взгляд в сторону.       — Ого! Как же так, Михаил? Вроде твоя палочка-выручалочка выглядела весьма надежной, — Роберт бесцеремонно плюхнулся на скамью рядом, по пути отвесив легкий, почти издевательский кивок Анастасии, и по-свойски закинул руку на деревянную спинку прямо за плечами Симонова. — Колись, что стряслось?       — Какая разница? Сломал и сломал.       — Не-е-е-ет, друже, так не пойдет, — протянул блондин, хитро прищурившись. — Я же вижу, что ты ее не сам об колено переломил. И не случайность лишила тебя опоры. Кто тебя обидел?       — Шел бы ты отсюда со своей маниакальной страстью ковыряться в чужих проблемах, — ледяным тоном посоветовала Жукова, скрестив руки на груди.       — Настенька, не будь такой колючей! — картинно надулся Роберт, хотя в его глазах плясали откровенно довольные бесята. Ему нравилось выводить эту Снежную Королеву на эмоции.       — Какой тебе прок от этой информации? — Миша раздраженно дернул плечом, скидывая руку одногруппника. Ему было физически тошно от любых прикосновений. — Ты мне за сегодня уже все мозги выел.       — Я просто вижу, что ты не в порядке. Сидишь тут, вялый, как побитый черт. Но никому ни слова, — Роберт чуть подался вперед. — Алиса не в счет, она у тебя вместо игрушки. Ты нам настолько не доверяешь?       — Всё куда глубже, Роберт.       — О, я люблю поглубже.       Эта сальная, двусмысленная шутка, брошенная с абсолютно невозмутимым лицом, заставила Мишу брезгливо поморщиться и инстинктивно отодвинуться вплотную к Анастасии. Блондин лишь шире улыбнулся, явно наслаждаясь произведенным эффектом.       — Нам ведь бок о бок семь лет куковать, — Роберт развел руками, словно излагал прописные истины. — Плохо будет, если в нашем маленьком коллективе начнет гнить паранойя. Нам важно выстроить партнерские отношения прямо сейчас, чтобы иметь железобетонные связи в будущем. Стратегически верный подход, согласен?       Миша молчал, сверля взглядом носки своих ботинок. Вытащить его на искренность было невозможно, но блондинистого манипулятора это ничуть не смутило. Он просто сменил тактику и надавил сильнее.       — Ты ведь А-ранговый, Миханя. И Настенька у нас А-ранговая.       — И что?       — А то, что вас многие хотят прибить. Подавить, подчинить, заманить в свою свиту... или просто хотят. Держу в курсе: в кругах наших прекрасных дам бытует стойкое мнение, что ты парень крайне привлекательный и загадочный. А по Настеньке так вообще пара преподавателей слюни пускает. Но я сейчас о другом, — Роберт вальяжно откинулся на спинку скамьи и закинул ногу на ногу, заметив, как дрогнуло лицо Миши. — Стоп. Да ты что, совсем зеленый?       — Не понимаю, о чем ты.       — Зеленый! Ты вообще когда-нибудь встречался с девушками? Ну, или влюблялся хотя бы?       Роберт явно рассчитывал вогнать его в краску, но эффект оказался совершенно иным. Этот простой, дурацкий вопрос ударил Мишу под дых. Влюблялся ли он? Он попытался заглянуть в черные провалы своей стертой памяти, и грудная клетка болезненно сжалась. Он не знал. Чума могла сожрать его первую любовь точно так же, как сожрала имена школьных друзей.       — Нет... — тяжело, свинцово уронил он, низко опустив голову.       — Ладно, проехали. Вернемся к сути, — Роберт мгновенно считал перемену настроения и свернул с опасной темы. — Я завел этот разговор, чтобы указать на твою привлекательность. И в хорошем, и в плохом смысле. В Академии полно принципиальных хищников, обожающих ломать тех, кто не готов к местным пищевым цепочкам. И все они терпеть не могут, когда в их песочницу заваливаются неоднозначные новички с высоким потенциалом. А ты, с твоим рангом и переломанной ногой — ходячая аномалия.       — Без тебя знаю.       — Поэтому я предлагаю вам сделку. Всё предельно просто, — голос Роберта потерял шутливые интонации, став деловым и цепким. — Я гениально собираю информацию. Вам, для выживания и спокойной жизни, жизненно необходимо заручиться поддержкой кого-то вроде меня. Глаза и уши Академии.       — Хочешь стать нашим личным информатором? С чего вдруг такая благотворительность?       Анастасия рядом выразительно, презрительно цокнула языком, всем своим видом показывая абсолютное недоверие к этому цирку. И Миша был с ней полностью солидарен.       — Никакой доброты душевной, исключительно бизнес, — Роберт склонил голову набок. — Вы станете моей «крышей». Физическим прикрытием. Студентики здесь бывают отбитые на всю голову, а я хочу, чтобы моя задница оставалась в целости и сохранности. От вас с Анастасией требуются только кулаки и ваш статус. Не более того.       Он выдержал идеальную, театральную паузу и, глядя Мише прямо в глаза, тихо добавил:       — Твою трость ведь сломали в потасовке, верно?       Миша дернул щекой. Он позволил себе лишнюю эмоцию, и Роберт мгновенно прочитал это подтверждение на его лице.       — Если ты заранее знаешь своего противника — ты не теряешь трости и не сидишь потом разбитый в холле. Ну так что, по рукам?       Роберт протянул ему ладонь. На его лице сияла располагающая, дружелюбная улыбка, за которой скрывался абсолютно холодный, математический расчет.       Миша не отвел взгляд. Он смотрел в эти насмешливые, хищные глаза, взвешивая риски. Библиотека наглядно доказала: без глаз на затылке он в этой Академии просто кусок мяса. Если наглый блондин способен обеспечить ему информационное преимущество — сделка того стоит.       Миша протянул руку и крепко сжал ладонь Роберта.       — А наша ледяная принцесса? Согласна? — блондин перевел взгляд на Жукову.       — Зачем мне информатор вроде тебя? — брезгливо нахмурилась девушка. — Я способна решить свои проблемы сама.       — Безусловно. Силы тебе не занимать, — бархатно согласился Роберт, чуть подавшись к ней. — Но знаешь... в Академии полно гурманов, которые обожают ковырять чужие панцири из спортивного интереса. И даже за самой хладнокровной маской А-ранговой первокурсницы проницательный человек всегда найдет трещины. А я могу заранее подсказать, кто именно готовит кирку для твоих скелетов в шкафу.       Спина Анастасии напряглась, словно натянутая тетива. Намек Роберта ударил точно в цель — он либо уже разнюхал ее скрытые мотивы, либо блефовал с пугающей точностью. Жукова не терпела потери контроля, но сейчас крыть было нечем.       — Я в деле, — процедила она, нехотя признавая его полезность.       — Отлично! — просиял информатор. — Тогда выкладывай, Миханя. Во всех красках.       Миша сухо, отсекая лишние эмоции, пересказал стычку. Он говорил рублеными фразами, фиксируя расстановку сил, действия старшекурсников и их конкретные реплики. Роберт слушал, не перебивая, лишь изредка довольно щурясь — его явно впечатлила не сама драка, а то, с какой холодной, машинной точностью Симонов анализировал детали произошедшего.       — Это не была банальная демонстрация силы, — резюмировал блондин, задумчиво потирая подбородок. — Они били по твоим комплексам, целенаправленно и методично. Стандартная тактика зажравшейся элиты: унизить неоднозначного новичка, чтобы самоутвердиться.       — Они отстанут?       — Они пустили тебе первую кровь, друже. Конечно, не отстанут. Тебе придется вбить их зубы обратно в паркет, чтобы отбить аппетит. Сразись с ними.       — Они старшекурсники. Физически и магически они превосходят его, — вмешалась Жукова, оценивая ситуацию с позиции голой прагматики.       — Сильнее, — кивнул Роберт. — Но тупее. Я подниму на них досье, найду слепые зоны, а потом мы обсудим твои шансы. А пока — морально готовься к тяжелой мясорубке.       — Ясно... — Миша тяжело выдохнул, почувствовав мрачное облегчение от того, что теперь у него появился хотя бы контур плана. — Спасибо.       — Любой каприз за вашу крышу, — подмигнул Роберт.       Симонов оперся руками о скамью, попытавшись приподняться, но левое бедро тут же отозвалось ослепительной, стреляющей болью. Он со стоном осел обратно.       — Ладно, — тяжело дыша, произнес он. — Дождусь Алису и пойдем домой.       — Плохие новости, капитан, — Роберт сочувственно поцокал языком. — Не дождешься.       — В смысле?       — Титиров — это бюрократический садист. Он обожает мариновать нарушителей в Комитете. Твою сестру и того белобрысого ублюдка будут допрашивать, оформлять и мариновать уставом как минимум до вечера.       — Что?.. — Миша оцепенел.       Стена его выдержки дала окончательную трещину. Он буквально обмяк на жестком дереве скамьи, раздавленный новостью. Без трости. С пустующим резервом магии. Абсолютно один в этом огромном, враждебном здании.       — Я в дерьме...       — Попроси кого-нибудь из преподов тебя сопроводить. Или, что еще проще — дохромай до медицинского крыла, — Роберт беззаботно пожал плечами. — Возьмешь там костыль и спокойно...       — Нет. — Слово вылетело как хлесткий удар. Коротко и жестко.       — Миха, не тупи. У нас что, в Академии палок не осталось? Ну не хочешь костыль — возьми швабру у уборщицы! Что за упрямство?       — Я сказал: нет, — Миша сжал челюсти так, что заболели скулы. Липкий, удушливый страх перед больничными стенами снова начал подбираться к горлу, но он усилием воли загнал его обратно. — Я что-нибудь придумаю... Наверное.              

***

             Кабинет был погружен в плотные, искусственные сумерки. Лев Алексеевич Терентьев задернул тяжелые шторы еще с раннего утра, наглухо отрезав себя от внешнего мира. Единственным источником света оставалась лампа с зеленым абажуром, выхватывающая из полумрака разложенные по сукну оперативные сводки разведки.       Подполковник устало потер переносицу и не глядя потянулся к чашке. Сделав глоток, он лишь разочарованно поморщился — на дне осталась только холодная, горькая кофейная гуща. Послеобеденное время всегда давалось ему тяжело, но сегодня многочасовой мозговой штурм выжал из него все соки. Однако звенящее напряжение, сквозившее между строк в этих чертовых документах, не позволяло расслабиться ни на секунду. Терентьев пытался сложить фрагменты пазла воедино.       Факты вырисовывали пугающую картину. Гробница, считавшаяся неприступной твердыней, на деле оказалась решетом. Кто-то заботливо оставил нетронутыми десятки лазеек через старые канализационные коллекторы. Конфедеративные власти знали о брешах, замяли информацию, но — и это было самым странным — никак не использовали этот козырь сами.       Сначала Терентьев списал это на бюрократическую импотенцию и банальную растрату стратегических возможностей. Но теперь, раз за разом прокручивая в голове скоординированную атаку фанатиков, он наконец прозрел. Культ раскинул свою сеть гораздо глубже, чем предполагал аналитический отдел. От осознания истинных масштабов этой теневой паутины подполковник не почувствовал страха. Наоборот — по его губам скользнула хищная, предвкушающая усмешка. Масштаб угрозы будоражил кровь.       — Столица — это треснувшая плотина, — тихо, смакуя каждое слово, произнес Терентьев в пустоту кабинета. — Конфедераты здесь больше ничего не контролируют. Либо мы, либо фанатики. Охренеть.       Он резко мотнул головой, сбрасывая опасный азарт и возвращая себе ледяное офицерское хладнокровие. Эмоциям здесь не место, хотя видеть гниение режима наяву было чертовски приятно. Терентьев отложил схемы коммуникаций и придвинул к себе последнюю папку — свежий рапорт прибывшего Карателя. Бейкер был хорошо известен в кругах Красных своим маниакальным стремлением приступать к зачисткам в первую же секунду, как только ступал на новую территорию.       Большая часть отчета представляла собой скучную канцелярщину: оповещение о прибытии, статус снаряжения, формальная готовность к работе. Ничего выдающегося. Но подполковник перевел взгляд в самый низ страницы, и воздух в легких внезапно стал тяжелым.       Последняя строчка выбивалась из машинописного текста. Она была нацарапана от руки, небрежным, жестким почерком, превращая бюрократическую бумажку в предвестник бойни:       «Уже с сего дня полетят головы, господин Т. Ценность в опасности».       Терентьев молча снял трубку стационарного телефона.       — Лейтенанта ко мне. Немедленно.       Ровно через пять минут тяжелая дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась. Полумрак надежно скрывал фигуру вошедшего, но подполковнику не нужен был свет, чтобы узнать своего первого помощника. Ему хватало одного ритмичного, впечатывающегося в ковер шага военных сапог. В голове мгновенно всплывал образ: выправка, отлитая из стали, и россыпь уродливых шрамов на жестком лице.       — Товарищ подполковник, — голос лейтенанта прозвучал сухо, по-уставному громко. Он замер по стойке «смирно» у края стола, оставаясь в спасительной тени. — Прибыл по вашему приказанию.       Терентьев даже не поднял глаз. В тишине кабинета раздавался лишь торопливый, но выверенный скрип перьевой ручки. Подполковник методично выводил строки мелким, каллиграфическим почерком.       — Я хочу, чтобы ты передал это письмо Симонову Михаилу, — произнес он, не отрываясь от бумаги. — Лично в руки.       — Мне? — в железном голосе помощника мелькнуло профессиональное сомнение.       — Именно тебе. Задание не терпит отлагательств и третьих лиц. Навестишь его около семи вечера, когда он закончит с учебой. И еще... — Терентьев поставил размашистую точку и наконец поднял взгляд. Стекла его очков блеснули в свете зеленой лампы. — Будь готов к тому, что на твоей спине скрестятся взгляды наших новоприбывших «друзей».       — Вы не доверяете Бейкеру? — прямой, как выстрел, вопрос лейтенанта заставил подполковника замереть.       — На основании чего такие выводы?       — Мое личное наблюдение.       Терентьев медленно отложил ручку и сцепил пальцы в замок.       — Ты ведь не понимаешь, что на самом деле представляет собой наш Каратель, верно? Ты знаешь лишь сухие сводки: его отряд долгое время выполнял грязную работу Ордена в Пепельных Пустошах.       — И выполнял ее безукоризненно.       — Под его сапогами там легли сотни. И врагов, и сопутствующих жертв, — ледяным тоном отрезал подполковник. — Бейкер абсолютно, фанатично предан идеалам Ордена, но его методы — это методы мясника.       — Если Командование прислало его в столицу, значит, время полумер прошло.       — Значит, здесь начнется бойня, — Терентьев подался вперед, входя в круг света от лампы. — Геноцид неугодных. Он устроит такой кровавый хаос, что наша оперативная сеть может захлебнуться. Я не оспариваю приказы сверху, лейтенант. Но моя первостепенная задача — сохранить изоляцию нашей Ценности. Сберечь мирную среду вокруг Михаила, чтобы он мог функционировать. А Бейкер не станет считать сопутствующий ущерб. Для него студенты Академии — такой же расходный материал, если они встанут на пути выполнения приказа.       — Но это наш шанс перейти в активное наступление! — сдержанно, но горячо возразил лейтенант, сделав полшага из тени. — Товарищ подполковник, мы слишком долго гнили в тенях. Как нам вообще поможет это бесконечное изучение Святого Царства? За годы исследований мы не вычленили ни крупицы полезного! Мне кажется, мы даем Михаилу и Ректору слишком много свободы. Ресурсы тают, а с прибытием Ценности в Академию риски взлетели до небес.       Терентьев тяжело вздохнул.       — У тебя тактический кругозор штурмовика. Нетерпение слепит тебя, — он аккуратно сложил написанное письмо вдвое. — Мы стоим на пороге феноменального прорыва. Тайна Святого Царства — это ключ ко всему. И любая суета, которую устроит Бейкер вокруг Михаила, сорвет нам этот замок. В интересах Карателя только защита Ценности как физического объекта. Ему плевать на исследования.       Подполковник выдержал долгую паузу, позволив густой тишине кабинета остудить пыл подчиненного.       — Знаешь... у меня есть для тебя еще один приказ, — голос Терентьева упал до глухого, заговорщицкого шепота. — Куда более фундаментальный. Я не хотел форсировать события, но обстоятельства гонят нас в спину. Эта задача будет выполняться в строжайшей тайне от всех...              

***

             В итоге вместо практики по родственной магии Миша оказался в лаборатории профессора Браун.       Идти на занятие с выжженным резервом святости и переломанной психикой было бы изощренным самоубийством. Благо, медицинская справка от Битрокса надежно прикрывала этот прогул. Но бюрократическая безопасность не спасала от разъедающей пустоты внутри. Тошнотворное осознание того, что его рассудок держится лишь на застарелых фобиях, окончательно сломало Симонова.       Сейчас он сидел, забившись в самый дальний угол лаборатории. Словно загнанный, ощетинившийся зверь, он втиснулся в щель между массивными рабочими столами, где нагромождения пыльных колб и какого-то реактивного хлама надежно скрывали его от чужих глаз.       Браун обрушила на него катастрофическую, почти удушающую заботу. Стоило ей только освободиться от лекций, как она фурией ворвалась в центральный холл и буквально вырвала Мишу из цепких лап Роберта. Информатор явно рассчитывал продолжить обработку, но против авторитета профессора оказался бессилен. Браун вела себя так властно и по-хозяйски, словно искалеченный первокурсник принадлежал ей по праву.       Она не понесла его на руках, конечно, но была к этому пугающе близка. Ее маленькая, теплая ладонь жестко перехватила его запястье. Она терпеливо, подстраиваясь под его рваный ритм, тащила Мишу по лестницам и коридорам. В какой-то момент ее пальцы скользнули ниже, готовые переплестись с его пальцами в совершенно неформальном, интимном жесте... но она вдруг одернула себя и вернула хватку на запястье.       Затащив его в свою обитель, Браун безапелляционно приказала сидеть и не двигаться, а сама отправилась в агрессивный крестовый поход к Тёрнеру — выбивать для Миши новую трость.       Оставшись в одиночестве, Симонов откинул голову на стену и внезапно поймал себя на аномальной мысли.       В холле он узнал её мгновенно.       Ему не пришлось лихорадочно рыться в памяти или сверяться с записями. Да, в дневнике была отметка о вчерашнем договоре встретиться, но Чума должна была стереть её лицо! Однако стоило Браун появиться, как мозг без единой заминки идентифицировал этот невысокий рост, уникальный стиль одежды и пронзительный взгляд. Как такое возможно? Почему мозг не выдал привычное «серое пятно»?       Тревога ледяными мурашками скользнула по позвоночнику. Миша дрожащими руками вытащил из портфеля дневник. Ему нужно было срочно проверить её досье. Он помнил, что для большинства людей — Алисы, того же Рутцена или настырного Роберта — хватало пары коротких абзацев. Сухие факты, приметы, статус опасности.       Он открыл оглавление, нашел раздел «Браун» и перелистнул страницу. Потом еще одну. И еще. И еще...       — Какого черта... — Миша захлопнул тетрадь так резко, словно бумага обожгла ему пальцы. Дыхание перехватило от иррационального, животного страха. — Семь страниц? В смысле... семь страниц?! Как это вообще понимать?       Миша едва успел судорожно запихнуть дневник обратно в портфель, когда ручка двери дернулась.       Браун влетела в лабораторию быстрым, чеканным шагом. В ее руках не было новой трости — только сложенный вдвое лист гербовой бумаги. Профессор изо всех сил пыталась спрятать бушующее раздражение за дежурной мягкостью, но ее выдавал подрагивающий уголок губ. Она подошла вплотную и решительно всучила бумагу Симонову.       — Тёрнеру нужно два дня на изготовление новой, — выдохнула она, скрестив руки на груди. — Но я выбила для тебя временный допуск. Он разрешил проносить на территорию Академии твою основную, боевую трость. С одним жестким условием: ты не используешь ее как оружие.       — Да уж, конечно. Я же не маньяк, — криво усмехнулся Миша, убирая пропуск в карман. — Спасибо тебе.       — Будь я на твоем месте, я бы размазала их по стеллажам! — Браун внезапно всплеснула руками, ее голос взлетел на октаву. — Ну кто так делает?! Напасть на того, кто не может ответить — это неблагородно, подло и невероятно глупо! Взрослые парни, элита, а ведут себя как обиженные дети! Я просто в бешенстве!       — Всё нормально, Рики. Не переживай так.       — Нет, не нормально! Не смей принимать такое отношение как норму!       — Да что я могу сделать? — Миша тяжело откинулся на стену, чувствуя, как возвращается апатия. — Без резерва святости у меня ноль шансов.       — Твоя главная сила никогда не заключалась только в физике, — отрезала Браун. Она резко развернулась и подошла к единственному относительно «чистому» столу, на котором громоздился пузатый электрический чайник. — Будешь чай?       — Не стоит...       — Стоит-стоит, — она показательно, с громким щелчком вжала кнопку кипячения.       — Тогда в чем был смысл вопроса? — нахмурился Симонов.       — Ой, прости-прости! — она виновато заморгала. — Я же понимаю, что ты не в настроении, просто очень хочу о тебе позаботиться. Спросила из вежливости, извини!       Миша набрал в грудь воздуха для ядовитого ответа... и неожиданно для самого себя просто шумно выдохнул. Спорить с этой женщиной было физически невозможно.       Пока чайник закипал, гнетущая черная дыра в груди Симонова начала странным образом затягиваться. Наблюдать за суетливой, немного неряшливой Браун было на удивление уютно. И дело было даже не в самом чае. Профессор обрушила на него настоящий допрос: какой сорт он предпочитает? Насколько крепко заваривать? Добавлять ли сушеные ягоды или лучше дольку лимона? Сколько кристалликов сахара?       Сюрреализм происходящего достиг пика, когда Браун на полном серьезе спросила:       — Тебе кружку на двести миллилитров, триста или четыреста?       Вопрос был бы логичен в кофейне, но услышать его в захламленной магической лаборатории было по меньшей мере странно. В итоге Браун вручила ему идеальную кружку: ровно двести миллилитров, с выверенной до секунды крепостью и нужным количеством сахара. Напиток был приготовлен настолько безупречно, что Мише стало даже не по себе.       — О! Я же сегодня бисквитное пирожное урвала. Один момент... — Рики резво метнулась к столу, за которым сидел Миша, и распахнула нижнюю дверцу тумбы.       Там оказался встроенный холодильник. Чтобы добраться до сладости, профессору пришлось провести масштабные раскопки. Сначала она выставила на стол стеклянную банку с маринованными огурцами. Затем — банку с чем-то подозрительно напоминающим фиолетовые щупальца. Следом легла тарелка с подгоревшим светящимся желе, а потом...       Миша поперхнулся чаем. Браун невозмутимо вытащила из холодильника армейскую осколочную гранату.       — Стоп. Какого черта? — Симонов вжался в стул.       — О, не волнуйся, внутри просто спящие плотоядные бабочки, — отмахнулась Браун, перехватив гранату так небрежно, что та едва не выскользнула из её маленьких пальцев. У Миши остановилось сердце. — Кхм... В общем, на холоде они впадают в анабиоз. Не обращай внимания, всё абсолютно безопасно!       Она наконец извлекла пластиковый контейнер с шоколадным бисквитом, начав заталкивать весь этот паноптикум обратно.       — Я заметил, — сглотнул Миша. — А в банках тогда что?       — Какой неприличный вопрос! — возмутилась Браун.       — Что?..       — Это для исследований! — туманно пояснила она, захлопывая дверцу. — Просто забудь!       Она поставила перед ним пирожное. Миша с опаской покосился на угощение, которое только что делило полку с плотоядными насекомыми и щупальцами.       — Оно хоть не токсичное?       — Бредишь! Я сама час назад схомячила пять кусков, и жива-здорова!       — Сладкоежка, — слабо пробурчал Симонов.       Сдавшись, он подцепил ложечкой краешек бисквита и отправил в рот. Это оказалась не магазинная штамповка и не синтезированная магией безвкусица. Настоящий, влажный, истекающий шоколадом бисквит, настолько сладкий, что от него вполне можно было словить диабетическую кому.       Миша медленно жевал, запивая горячим, идеально заваренным чаем, и чувствовал, как напряжение, сковывавшее мышцы с самого утра, отпускает. Под довольным, сияющим взглядом Рики Браун кислотная злоба на себя самого таяла, сменяясь тяжелой, сахарной сонливостью. Забавно. Значит, слухи не врали: от хорошей еды и абсурдной компании психические травмы действительно болят чуть меньше.       — Алиса, кстати, на дух не переносит сладкое, — неожиданно для самого себя пробормотал Миша, грея замерзшие пальцы о горячую керамику кружки. — Я уже сто лет ничего такого не ел, так что организм этот сахарный удар принял в полном шоке. А то с её диетами половина жизни мимо проходит...       Рики слушала его, чуть склонив голову набок. В её взгляде было столько искреннего, неразбавленного участия, что вся выстроенная Симоновым параноидальная броня дала трещину. Это была не та удушливая жалость, от которой его тошнило в библиотеке. Это была чистая эмпатия — настолько глубокая и естественная, что Миша просто опешил.       — Я очень рада, — мягко произнесла Браун. — Но лучше скажи честно: как ты сейчас?       — Паршиво, — он опустил глаза в кружку. — Я не знаю, почему так сорвался из-за этой трости. Просто... всё навалилось.       — Тебе часто напоминают о травме?       — Нет, вроде. Никогда не обращал внимания. Просто сегодня какой-то бесконечный, проклятый день.       — Это никуда не годится, — Рики решительно хлопнула ладонями по коленям. — Значит, будем исправлять!       — Как?       — Пойдем к тебе в гости, конечно.       Миша повторно поперхнулся чаем. Закашлявшись так, что сладкий напиток едва не пошел носом, он округлил глаза и с абсолютным ужасом уставился на невозмутимую преподавательницу.       — К-куда?!       — К тебе домой, — как само собой разумеющееся повторила Браун. — Ты что, забыл? У нас со вчерашнего дня была запланирована встреча, а я терпеть не могу отменять планы. Заодно сменишь обстановку, отвлечешься. Всё просто!       — У меня там... б-бардак! — в панике выпалил Симонов, чувствуя, как предательски горят уши. — Мне стыдно будет!       — Да не парься ты-ы-ы! — Рики весело отмахнулась, обведя рукой свою лабораторию, заваленную реактивами, банками с щупальцами и гранатами. — Уж кто-кто, а я к чистоте точно не придираюсь. Ты мой рабочий стол видел?       Миша проследил за ее жестом и понял, что аргументы исчерпаны.       — Тем более, кто тебя сегодня до дома доведет? — продолжила она добивать его логикой. — Я понимаю, что можно и на остатках святости допрыгать, но резерв-то не резиновый. Тебе силы еще на вечер нужны. А тут я — персональный и совершенно бесплатный конвой. Какая же я всё-таки гениальная...       Миша молчал. Мысли спутались в тугой, пульсирующий узел. Он — параноик, ненавидящий, когда кто-то нарушает его личные границы. От сальных прикосновений Роберта его буквально воротило. Но Рики взламывала эту дистанцию так легко и естественно, что тело просто не успевало включить защитный рефлекс. Мало того, что он ведет в свою личную обитель девушку, да еще и профессора, так она еще и заставляет его сердце биться в каком-то совершенно глупом, рваном ритме.       — Как же много проблем из-за этой ноги... — тихо, с горечью произнес Миша, пытаясь спрятать смущение за привычным самобичеванием. — Мне снова стыдно. Я отвлекаю вас от работы...       — Алмазик, ну успокойся, — Рики вдруг подалась вперед, опершись локтями о стол.       Она сократила дистанцию до минимума. От нее едва уловимо пахло чем-то сладким, перебивающим озон лаборатории. Миша физически ощутил это приближение: лопатки рефлекторно свело, дыхание перехватило, но он не отшатнулся. Желания отодвинуться с отвращением, как это было на скамье в холле, не возникло.       — Тебя так сильно угнетает твоя травма? — тихо спросила она.       — Я порой сам удивляюсь, почему просто не позволил её ампутировать... — он нервно сглотнул.       — И почему же? — она смотрела ему прямо в глаза, не моргая.       — Ну... я сохранял её в надежде, что когда-нибудь смогу излечить. Восстановить кость. Глупая, наивная мечта, которая, скорее всего, никогда не сбудется.       — И ты готов вот так просто отбросить её? Сдаться?       — Я... не знаю, — Миша потерянно замолчал.       — А я думаю, тебе нужно просто дать себе время, — голос Рики стал непривычно тихим и бархатным. — Я видела тебя в деле. Ты ни в чем не уступаешь другим А-ранговым, несмотря на физический предел. И ты невероятно сильный внутри, раз до сих пор веришь, что сможешь всё исправить. Честно говоря, я восхищена.       — Чем?       — Твоим упрямством. Ты загоняешься, злишься на себя, но в глубине души отказываешься сдаваться. Пожалуйста, не обращай внимания на этих идиотов в коридорах. Верь в себя так же, как в тебя верят те, кто рядом. Не бросай свою мечту.       Она смотрела на него с пронзительной, обнаженной нежностью. И в этот самый момент, глядя в её удивительные глаза, Миша наконец всё понял.       Вот почему.       Вот почему в его дневнике Рики Браун было посвящено целых семь страниц. Чума могла выжечь из головы факты, диалоги и лица, но она не смогла стереть это. Его прежняя, забытая версия методично, строчка за строчкой, документировала каждую мелочь об этой невозможной женщине просто потому, что отчаянно боялась забыть ту химию и то спасительное спокойствие, которое она приносила. Семь страниц были не отчетом параноика. Они были криком о помощи самому себе: «Только не забудь её».       Вспыхнув до самых корней волос от этого осознания, Миша судорожно вцепился обеими руками в кружку, уткнулся в нее носом и начал громко, почти агрессивно хлебать чай. Он демонстративно отвернулся, не в силах больше выдерживать этот зрительный контакт.       Эта детская попытка спрятаться за посудой была настолько очевидной, что Рики не выдержала. Лабораторию огласил её звонкий, искренний смех.       — Прости-прости! — она со смешинками в глазах примирительно подняла руки. — Я слишком сильно на тебя надавила?       — Угу, — глухо, не отрываясь от чая, буркнул Миша. Ему было до одури неловко.       Она тактично перевела тему на какие-то бытовые мелочи Академии, но Миша уже не мог воспринимать её слова адекватно. В груди пульсировало странное, щемящее тепло. И с этой сумасшедшей женщиной ему теперь предстояло идти до самого дома.       «Катастрофа. Как же смущает...» — в панике билось в голове Миши, пока он делал очередной судорожный глоток остывающего чая.              

***

             Солнце уже давно провалилось за горизонт, когда Алиса наконец добралась до своего этажа. Многочасовой допрос у Титирова выжал из неё все соки. Член Дисциплинарного комитета оказался изощренным бюрократическим садистом: он не кричал, а методично, часами мариновал её и Миришко сухими параграфами устава, заставляя писать объяснительные одну за другой. Сейчас у Алисы гудело всё тело, а в голове перекатывалась звенящая, чугунная усталость. Больше нарушать правила Академии ей категорически не хотелось — второго такого «свидания» её психика просто не выдержит.       У самой двери она резко затормозила. На лестничной клетке замер незнакомец.       Серая шинель с алыми кантами и фуражка с красным крестом над козырьком мгновенно выдавали его принадлежность. Офицер Красных. Он стоял совершенно неподвижно, с занесенной для стука рукой, но медлил, словно локатор прислушиваясь к звукам за дверью.       Алиса молча протиснулась мимо него, намеренно грубо задев плечом, и с лязгом вогнала ключ в замочную скважину.       Они встретились взглядами. Офицер был старше нее лет на пять. Под козырьком фуражки скрывалось жесткое, рубленое лицо, которое не привлекало бы внимания, если бы не жуткие следы прошлого. Правую щеку пересекали глубокие шрамы, складывающиеся в рваную букву «Г». Метки уходили ниже, скрываясь за тугим воротом формы, а мочка правого уха была наполовину оторвана. Сомнений не оставалось: перед ней стоял матерый ветеран, повидавший на своем веку немало крови и грязи.       — Проблемы? — глухо, с откровенным вызовом бросила Алиса, проворачивая ключ.       — Вы сестра Михаила? — его голос прозвучал сухо, как лязг затвора. — Я от подполковника Терентьева. Важное поручение.       Алиса раздраженно цокнула языком, распахнула дверь и небрежным кивком пригласила его внутрь.       Едва они переступили порог, как из глубины квартиры, со стороны гостиной, донеслись голоса. И если звонкий, заливистый женский смех заставил Алису лишь удивленно нахмуриться, то второй голос заставил её замереть на месте. Это был Миша. Он не ворчал, не огрызался и не язвил — он говорил удивительно спокойно, с явной, нетипичной для него теплотой.       «Они там что, чаепитие устроили?» — непонимающе подумала девушка, стягивая тяжелое пальто. Увлеченные разговором хозяин и гостья даже не услышали щелчка входной двери.       Лейтенант Красных дальше коврика не шагнул. Вытянувшись по стойке «смирно», он профессионально, цепко сканировал коридор, намертво прижимая к груди кожаную папку.       — Так с каким поручением? — Алиса скрестила руки на груди, преграждая ему путь.       — Мне нужно видеть Михаила.       — Слушай сюда, служивый, — глаза Алисы недобро сузились. — Либо ты прямо сейчас называешь причину своего визита, либо я вышвыриваю тебя обратно на лестницу. И поверь, мне сегодня уже терять нечего.       Офицер нахмурился. Шрамы на его щеке побелели.       — Вы со всеми так разговариваете?       — Для тебя — эксклюзивный тариф.       Воздух в тесном коридоре мгновенно накалился. Сошлись два одинаково тяжелых характера: взвинченная до предела, импульсивная первокурсница и бетонный, не терпящий неповиновения армеец.       — Я. Хочу. Видеть. Михаила, — чеканя каждое слово, процедил лейтенант. — Выполняйте функцию хозяйки дома и не создавайте препятствий.       — О, Алиса? — внезапно донесся из комнаты голос Миши.       Назревающий конфликт прервали тяжелые, глухие шаги. Из глубины коридора, опираясь на свою боевую трость, показался Миша.       Алиса мгновенно просканировала его взглядом. К её огромному удивлению, брат выглядел... умиротворенным. В его глазах не было привычной колючей настороженности, а плечи расслабленно опустились. Это внезапное спокойствие сработало как громоотвод — напряжение Алисы чуть спало, и она решила не доводить перепалку с офицером до кровопролития. Но извиняться за грубость даже не подумала.       — К тебе курьер, как видишь, — бросила она, не сводя тяжелого взгляда со шрамированного гостя. — Утверждает, что выполняет поручение Терентьева, но...       — Позвольте представиться, — голос офицера лязгнул металлом, перерезая фразу Алисы. Он резко, по-уставному вскинул руку к козырьку, отдавая честь. — Первый помощник подполковника Терентьева Льва Алексеевича, лейтенант Александр Попадюк.       — Симонов Михаил. А это моя сестра, Алиса, — Миша слегка нахмурился, сбитый с толку столь жесткой формальностью в стенах своей квартиры. — Какими судьбами?       — Приказ передать пакет от подполковника. Лично в руки, — лейтенант расстегнул папку, извлек оттуда плотный конверт и вторым, выверенным до миллиметра движением снова отдал честь, вручая послание адресату.       Миша принял конверт. Настроение, согретое чаем и компанией Рики Браун, стремительно улетучивалось. Просто так помощников на дом не присылают. Пальцы нащупали на бумаге тяжелую сургучную печать — архаичный, но до сих пор используемый в верхах Ордена знак абсолютной секретности.       Симонов с осторожностью взломал сургуч. Пока он вчитывался в ровный, мелкий почерк подполковника, Алиса продолжала буравить гостя взглядом.       — Что-то я раньше не видела у Льва Алексеевича таких помощников, — с подозрением заметила она.       — Я поступил в его распоряжение два года назад.       — По своей воле или по приказу?       — По вызову командования.       — Понятно. Цепной пес...       Хруст сминаемой бумаги заставил её обернуться. Миша стоял побледневший, с плотно сжатыми челюстями. Вся его недавняя расслабленность исчезла, уступив место тяжелой, мрачной сосредоточенности.       — Что ж за проклятый день такой... — глухо выдохнул он, складывая письмо пополам и пряча его во внутренний карман.       — Плохие новости? — тут же подобралась сестра.       — Можно сказать и так. — Миша поднял уставший взгляд на офицера, по инерции пытаясь сохранить остатки гостеприимства. — Спасибо за доставку, лейтенант Попадюк. Не хотите чаю? Или кофе?       — Вынужден отказаться, — сухо отрезал армеец. Его изуродованное шрамами лицо оставалось непроницаемым каменным монолитом. — И мой вам совет, Симонов: будьте предельно бдительны. Ситуация накаляется. Мы находимся на пороге кардинальных изменений.       — Я уже заметил.       Лейтенант развернулся на каблуках, положил руку на дверную ручку и в третий раз вскинул ладонь к козырьку. Но перед тем как выйти, он на секунду замер. В его холодных, выцветших глазах мелькнуло нескрываемое презрение матерого фронтовика к тепличной "Ценности".       — Поступать в Академию было фатальной ошибкой, товарищ, — процедил он и шагнул за порог.       — Ты здесь всего лишь курьер! — злобно рявкнула ему в спину Алиса. — Вот и закрой пасть, и вали обратно в свою конуру!       Она с силой захлопнула дверь и повернула замок на два оборота.       — Бесит, — прошипела девушка, прислонившись лбом к холодному металлу двери.       — Ты видела, как он на меня смотрел? — Миша потер переносицу. — Он меня на дух не переносит. Словно я лично виноват в его шрамах. Интересно, почему?       — Да не бери в голову, он просто мелкая, вымуштрованная сошка, — Алиса пренебрежительно фыркнула. — Вон, как заведенный, руку к козырьку кидал. Санёк так скоро себе лоб раскроит, если будет при каждом слове салютовать. Забей на него. Лучше скажи: что там от тебя нужно Терентьеву?       Миша молча кивнул в сторону гостиной. Алиса шагнула следом и замерла на пороге.       За обеденным столом, раскинувшись с поистине домашним комфортом, сидела Рики Браун. Её неизменная шляпа небрежно висела на спинке стула. Столешница была погребена под ворохом каких-то распечаток и графиков, а поверх всего этого безобразия возвышалась прозрачная кружка с недопитым чаем. Профессор лучилась таким безмятежным, почти радиоактивным довольством, что Алиса, не выдержав контраста со своим паршивым днем, громко чихнула. Словно у неё внезапно открылась аллергия на чужую жизнерадостность.       — О, здравствуйте, Алиса! — Браун просияла еще ярче. — А я всё надеялась, что Титиров сжалится и отпустит вас пораньше. Вроде бы с утра он был в сносном настроении... Странно.       — Здрасьте-здрасьте, — буркнула девушка, проходя мимо неё прямиком на кухню. Звонко хлопнула дверца шкафчика. — Этот ваш дебил — конченый, патентованный садист.       — О да, он обожает именно так «перековывать» нарушителей, — ничуть не смутившись, отозвалась профессор.       — Таким ублюдским способом? — донесся с кухни возмущенный голос Алисы, перекрываемый шумом воды. — Ему самому своего времени не жалко на эту тягомотину? Форменный идиотизм!       — Титиров — студент маниакальной ответственности. Именно поэтому руководство сочло его идеальной кандидатурой, — Браун сцепила пальцы в замок, невольно переходя на лекторский тон. — Под его прессом пылкая молодежь физически боится переступать черту устава. По крайней мере, пока на них смотрят.       Миша тяжело опустился на стул. Его половина стола тоже представляла собой поле боя: разбросанные записи, открытые дневники и массивная, внушающая трепет Книга Парсифаля по центру.       — И ему реально позволяют так надолго брать людей в заложники? — хмуро поинтересовался Симонов.       — Ему дали полный карт-бланш. Он вправе даже отстранять от занятий, если сочтет это необходимой мерой пресечения. Куратор Комитета зубами вырвала для них эти полномочия под эгидой абсолютной безопасности. Академия превратилась в миниатюрное полицейское государство, забавно, правда?       — И не поспоришь, — Алиса вернулась в гостиную, обхватывая обеими руками дымящуюся чашку с фруктовым чаем. — Он читал мне и тому белобрысому придурку лекцию о моральном облике мага. Три. Долбаных. Часа. Одним монотонным голосом! Я думала, я вскроюсь прямо там, на столе.       Браун весело и звонко рассмеялась. Для неё методы Комитета были лишь любопытным социальным конструктом, но для вымотанной Алисы это стало настоящей пыткой.       Миша был единственным, кто не разделял ни веселья профессора, ни праведного гнева сестры. Тяжесть письма, лежащего во внутреннем кармане, давила на грудь свинцовым грузом. Он не понимал, в чем «прикол» этого академического садизма, да ему было и плевать. В его реальности ставки только что взлетели до небес.       Он положил сцепленные руки на стол и поднял на профессора тяжелый, потемневший взгляд. Уютная атмосфера в комнате мгновенно дала трещину.       — Ладно. Шутки в сторону, — глухо, лишая голос любых эмоций, произнес Симонов. — Рики. У меня очень серьезный разговор.       Уютная атмосфера гостиной треснула и осыпалась мелкими осколками. Улыбка медленно сползла с лица Браун. Заметив тяжелый, помертвевший взгляд Миши, она инстинктивно отложила распечатки. Алиса замерла с чашкой у губ, понимая: сейчас произойдет что-то скверное.       — Прости меня, — голос Симонова звучал надтреснуто, сухо.       Он медленно достал из внутреннего кармана смятый конверт и положил его прямо поверх исписанных Браун листов. Сломанная красная сургучная печать уродливым, кровавым пятном легла на чистую схему Святого Царства.       — Но нам придется свернуть наши исследования. Прямо сейчас. Насовсем.       — Что? Но почему?! — вспыхнула Браун. — Миша, мы же только-только нащупали суть!       — Потому что за мной идут, Рики. Красные. Орден. Я всё ещё их «ценность», которую они охраняют любой ценой. И они знают, что ты раскопала информацию, которую тебе знать не положено.       Миша сглотнул, не в силах оторвать взгляд от побледневшей Браун.       — Я думал, что Красные ограничатся наблюдением и моим статусом, — глухо продолжил он. — Но сюда прибыл Бейкер со своими цепными псами. Для его карателей ты — не ученый, а просто устранимая помеха. Мой куратор дал мне окно возможностей: Красные готовы вычеркнуть тебя из списков на ликвидацию, если ты навсегда забываешь о святости и обо мне. Так что...       — Алиса, ты только послушай, что мы выяснили! — звонко, абсолютно игнорируя гнетущую исповедь Симонова, Браун вдруг ткнула пальцем в край бумаги, торчащий из-под конверта. — Святое Царство делилось на три ветви власти! «Легион» — это их абсолютная армия. «Зигельская Церковь» — аналог министерств...       — Рики, прекрати! Я серьезно! — Миша с силой ударил ладонью по столу.       Браун замолчала. Она медленно повернула к нему голову, и от её привычной игривой маски не осталось и следа. На Симонова смотрела взрослая, жесткая женщина, пережившая не один шторм. Без малейших колебаний она смахнула конверт с красной печатью в сторону, словно это был просто грязный мусор, мешающий науке.       — Миша, я отклоняю твое предложение, — отрезала она ледяным тоном. — Я обещала помочь тебе. Значит, я доведу дело до конца.       — Вы же понимаете, что добровольно лезете в петлю? — Алиса выразительно провела большим пальцем по горлу, явно заинтригованная упрямством гостьи.       — Вы еще такие дети, — Браун тяжело вздохнула, и на её губах вновь расцвела улыбка — на сей раз не наивная, а жесткая и несгибаемая. — Я просчитала эти риски еще во время нашего второго спарринга. К гадалке не ходи: обладателя Души будут опекать и Белые, и Красные, готовые перегрызть глотки кому угодно. Я была к этому готова.       — Но я обрекаю тебя на верную смерть! — не выдержал Симонов.       — Знаешь, почему я вообще за тебя взялась? — Рики подалась вперед, глядя ему прямо в глаза. — Не только из научного любопытства. Я увидела в тебе себя. Моя магия — аномалия. Мне было жизненно необходимо разобраться в ней, пока она меня не сожрала. Я выросла в нищете. До меня не было дела академикам — зато до меня было дело ублюдкам из картелей, которые хотели продать меня на опыты психопатам.       Она усмехнулась, но в её глазах плескался холод:       — И тогда меня нашел человек, который просто протянул руку. Затащил в Академию, взял под опеку. К чему я это? К тому, что такому, как ты, тоже нужен проводник. Ученые Ректора смотрят на тебя через стекло микроскопа. А ты доверился мне. И мой долг — сделать так, чтобы ты не прошел через тот ад, через который прошла я. И меня совершенно не волнуют побочные эффекты в виде ваших карательных отрядов. Я. Готова.       В комнате повисла звенящая тишина. Аналитический мозг Миши, даже в состоянии стресса, мгновенно уцепился за её оговорку. Кто мог быть этим загадочным опекуном? Битрокс? Нет, он слишком отстраненный для благотворительности. Тёрнер? Этот старый ворчун вообще не похож на спасителя. Неужели сам Ректор притащил её с улиц?       — Ну вот... Теперь мне до жути интересно, что за человек вас тогда спас, — Алиса задумчиво постучала ногтем по чашке. — Умеете интриговать.       — Хотите, расскажу? — Рики хитро подмигнула.       — Ты правда уверена? — голос Миши всё еще дрожал. Броня его вины трещала по швам под напором её искренности.       — Алмазик, ну конечно! — Браун откинулась на спинку стула. — Меня не пугает перспектива быть убитой. На минуточку, меня пытались прикончить целых шесть раз! А Красные прагматичнее уличных головорезов. Моя задача — просто не отсвечивать перед ними.       Миша молча смотрел на неё. Где-то на задворках сознания шевельнулась мерзкая, обжигающая мысль: какой же я эгоист. Он понимал, что должен был прогнать её. Наорать, вышвырнуть из квартиры, сделать всё, чтобы она держалась от него подальше ради её же собственной безопасности. Но вместо этого он позволил ей остаться, потому что отчаянно, до дрожи нуждался в её свете и знаниях.       И это горькое осознание собственной слабости без следа тонуло в гигантской волне облегчения. Свинцовая плита безысходности наконец-то рухнула с его плеч.       — Тогда... — Миша с трудом выдавил из себя слабую, но искреннюю улыбку. — Я буду счастлив продолжить изучение Царства вместе с тобой.       — Еще бы! Погнали дальше!