Вспышки свободы

апрель 1945, Силезия

«Родная моя! Я с каждым днем всё дальше от тебя, и в то же время всё ближе. Мы уже почти на границе Германии, ещё немного, и кончится война. Как же все мы ждём этого дня. Мыслями я уже дома, с тобой». Гром задумался. Где он будет, этот их общий дом. Сколько времени пройдёт до демобилизации, сколько сил потребуется, чтобы отстроить разрушенные города. Всё это было так неважно, так меркло перед весной, перед витающим в воздухе ощущением скорого возвращения. — Игорь, Игорь, — закричали с улицы, и он оторвался от письма, подхватил фуражку и выглянул в окно. Внизу, на булыжной мостовой, стоял Митя, совсем зеленый паренек, прибывший в роту с последним пополнением. Он выглядел встревоженным, пилотка его сползла набок, и щека была в чем-то измазана. Гром нахмурился. Горе луковое, а не разведчик. — Там особисты Бондарева задержали, — свистящим шепотом выкрикнул Митя, и Игорь, ругнувшись, побежал вниз по лестнице, стуча сапогами. Проклятье, так и знал же, что до этого дойдёт, надеялся только, что победителей не судят. Город взяли два дня назад, и их подразделение вошло в город в числе первых. Хлопцы подтрунивали над Митей — без году неделя на фронте, а уже жди медальку за взятие. Игорь всеобщего веселья не разделял, но и настроение другим не портил, покрикивал только, чтобы по одному не ходили, и, если соберутся отмечать, делали это под защитой выставленных часовых. Остальное пускай политрук вещает. Гром подобрал приличный домишко — на первом этаже был магазинчик, в котором торговали посудой, на втором жил хозяин-поляк с семьей, благообразной матроной и средних лет дочкой. Напуганные вторжением военных, поняв, что ни грабить, ни бесчестить их никто не собирается, они с готовностью потеснились в одной комнате, уступив вторую Грому и Игнату. Бондарев со скучающим видом оглядел товар и хозяев, и сообщил, что подыщет что поинтереснее. Подыскал, скотина. Игорь на повороте вырвался вперед, увидел две группы бойцов друг против друга, с одной стороны стояли разведчики, что-то горячо крича, потрясая кулаками, с другой — пара красноармейцев с автоматами, между которых стоял безоружный Бондарев в неподпоясанной гимнастерке. Он был пьян, и смотрел вокруг мрачно и неприязненно. Между группами стоял офицер, спиной к арестованному, и смотрел на разведчиков, поджав брезгливо губы. Игорь сам поразился, как с первого взгляда узнал того, кого видел единожды, как сердечно и бездумно вырвалось у него радостное «Петя!» Так было заведено, любой знакомец, с которым в мирное время в другой раз и не стал бы на улице здороваться, казался особенно значительным, будучи встреченным на фронтовых дорогах. Однажды на марше рядом с их колонной остановился вдруг танк, откинулась крышка люка на башне, и на Игоря сверху прыгнул Гудков, танкист с обожженным лицом, крестный отец их с Юлей любви. И они обнимались, как братья, потому что нет на войне большего счастья, чем встретить старого друга. Хазин этого мнения очевидно не разделял. Даже головы не повернул, будто не заметил. Стоял и смотрел перед собой черными дулами глаз, будто не отряд разъяренных разведчиков, а расшалившиеся школьники перед ним были. Игорь сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Оправился, застегнул пуговицу, подошел, чеканя шаг, рявкнул: — Товарищ старший лейтенант… — Гром, — перебил он, не дослушав, и не повернув головы, — Убери людей. А то все пойдут, за препятствие исполнению приговора. — Какого приговора? — Переспросил Игорь, привычным взглядом разведчика оглядываясь вокруг. Взгляд не цеплялся ни за что чужеродное. Несколько домов на улице были повреждены артиллерией, обломки валялись на улице, и их некому было убрать. Были выбиты некоторые стекла, и на углу щерился обгоревшими досками магазин, но это были следы старого пожара, и ничего не наводило на мысль о проступке Бондарева. — Расстрела, — как-то любезно пояснил Хазин, и наконец повернул свои провалы глаз к Грому, кивнул острым подбородком. Гром проследил направление, прошел — тут, наверное, прежде был дом, но крыша обвалилась, и теперь взмывали вверх стены, а вместо потолка было видно небо, голубое и по-весеннему прозрачное. На груде кирпичей, кое-где поросших травой, лежал лицом вверх труп, Игорь скользнул по нему равнодушным взглядом. Труп был свежим, кровь, натекшая с него, ещё не успела высохнуть. Это был пожилой мужчина, убитый выстрелом в грудь. Игорь оглянулся. Петр стоял рядом, и внимательно смотрел на его лицо, дожидаясь реакции. — Это Бондарев его? Хазин молчаливо кивнул, опустив длинные ресницы, и снова посмотрел с жадным любопытством. — У него, верно, оружие было, — сказал Игорь убежденно. Лицо у Хазина поскучнело, не осталось и тени живого интереса, он отозвался с прежним неприятным растягиванием слов. — Дочь у него была. Не то чтобы красавица. Твой Бондарев узнал, что они этнические немцы, сначала отца убил, а потом и с дочкой порезвился, призывая товарищей присоединиться. Игорь помолчал. Почему-то, увидев Петю, он подумал, что так будет проще, что с Петей он сможет договориться. А теперь смотрел и не мог понять, откуда это взял. — У Ивана тоже была семья, — отозвался он наконец, Петя поморщился, отвел взгляд, но не пристыженно, а брезгливо. Игорь продолжил упрямо, — Когда пришли немцы, первым делом узнавали, у кого мужья на фронте. Никого не пожалели, ни стариков, ни детей. Что с женой было, он не говорил даже. Ненавидит он всю породу. — Это, конечно, повод, — сказал Хазин устало, вздохнул, достал портсигар. Игорю не предложил, подкурил, посмотрел вверх. Пробормотал рассеянно и тихо: — Сколько я вашей дряни насмотрелся. Иногда кажется, мы с вами в каких-то разных мирах живем. Как, наверное, удобно быть в вашем, с этой вашей круговой порукой, — его взгляд остановился на лице Игоря, он сказал твердо, — Солдат твоего подразделения, старшина, совершил военное преступление. И по законам военного времени будет наказан. — Петь, — попросил Игорь тихо, без особой надежды, — Он ж всю войну… У него ордена, медали, он не щадил… Глаза у Хазина полыхнули злостью. — Он мирного жителя убил, Гром, безоружного. А может и двух, если девка эта сейчас пойдет и от позора повесится. Гром покачал головой упрямо. — А до этого сколько фашистов положил. Он выпил, ошибся, мы его на поруки возьмем, веревкой к себе привяжу, сам следить стану. Хазин смотрел брезгливо и кривил свои тонкие губы. — И после войны станешь на веревке за собой водить? А что ты так смотришь. Думаешь, домой вернется и резко станет сознательным? А, если он напьется, и твою женщину захочет силой взять, ты ему что скажешь? Что он твой боевой товарищ и заслуги имеет, так что ты подержишь? Гром шагнул к нему, нависая, в глазах потемнело. Хазин даже не подумал отстраниться, только голову запрокинул и смотрел со злым вызовом. — Что, нет, твою нельзя? А чужую можно? А взять чужое? Ничего ж не должно быть жалко для героя, а, Гром? Ни дома, ни еды, ни жены. — Это ж сестра твоя, — побелевшими губами выдавил Гром. В голове бухало, отдавало гулко в уши, он уже знал эти признаки надвигающегося припадка, отступил, потер лицо. Хазин фыркнул разочарованно, заговорил спокойно, но, накручивая себя, все повышал голос: — В этом вы все. Сверхлюди, чтоб вас, все право имеют, а кто дал его вам, право, — он почти кричал, а потом как-то разом успокоился, улыбнулся почти виновато, пожал плечами, — Да, что про Юлю… Игорь взглянул жадно, но Петя глаза увёл. — Погибла она. Мне жаль. Не хотел в письме…- он пожевал тонкими губами, будто думая, сказать ли что-то ещё, но промолчал, отошел к груде обломков. Игорь молчал. Кровь стучала в висках, и сказанное никак не хотело укладываться в голове. Ему казалось, это ошибка, какая-то отвратительная шутка, но Хазин больше ничего не говорил, морщился и курил торопливо, с выражением брезгливости на лице рассматривал труп. — Как? — разлепил непослушные губы Игорь. Петя на него не обернулся. — Долго болела, — как само собой разумеющееся ответил Хазин, тщательно затушил окурок о кирпичную стену и убрал в пачку, глянул мимо Игорева плеча, — Мне жаль. Война, тут ничего не поделать. Идём, старшина, решим, и мне нужно ехать. Игорь механически пошел за ним, сработала привычка исполнять приказы, не думая. Уже у дверного проема поймал за локоть — Хазин вырвал руку, глянул раздраженно. — Петь, пожалуйста, — сказал Игорь задушенно, глядя остановившимся взглядом ему в горло, — Отправь Ивана под арест. Я командующему армии, я лично ему напишу… Хазин покачал головой, будто в самом деле сожалел. — Это не моё желание, дядь. Это закон, — и, шагнув на улицу, сказал уже другим тоном, весело, расплылся в незнакомой хищной улыбке, — Да какие вопросы, Игорь. Не чужие же люди. Игорь тупо смотрел, как он пружинящим бодрым шагом идет к своим солдатам, в голове у него шумело, уши заложило, и словно сквозь вату он слышал голос Игната: — Так и шо, Игорь? Игорь? Потом раздался выстрел.