Вспышки свободы

— Гром. — Вот что, — гнусаво отозвалась трубка, не потрудившись представиться, — Давай-ка ты повторно допросишь водителя Бехтиева. Запиши все адреса, куда ездили за последний месяц, да надави хорошенько, будет же брехать наверняка. — Давай ещё работать меня поучи. — И поучу. Слышно было, как Хазин, задохнувшийся от долго речи, шумно дышит. Он кашлянул и продолжил так же гнусаво: — Без меня никуда не лезть, ясно? Грому хотелось огрызнуться, но он взял себя в руки и вместо этого спросил: — Тебе из лекарств что-нибудь нужно? Повисла тишина, потом снова послышалось тяжелое дыхание. — Отъебись, Гром, — сказал Хазин и повесил трубку. Игорь хмыкнул. Он знал, какое выражение растерянности было на лице Хазина, пока тот молчал. Как будто он не привык ждать от людей нормального отношения. Игорь часто видел такое у детдомовских, но у Хазина это смотрелось странно. Игорь решил бы, что это очередная игра, но очень уж честно Хазин каждый раз терялся. А к водителю он и сам уже собирался. Дело Бехтиева сильно осложнялось тем, что в отдел шофера не вызвать, и выходило, что вся деятельность Игоря по нему была самодеятельностью. Впрочем, Федор Иванович был в курсе, а Дубин в желании быть полезным хватался за все дела, которые попадали ему в руки. Цветков ходил по отделу и собирал ставки, через сколько Дубин сгорит на работе. Гром разгонял эти сборища спорщиков и распределял дела сам. Цветков говорил, что Игорь не умеет развлекаться. Зайцева носила Дубину пирожки и в сторону Игоря посматривала обиженно, как будто тот ей был денег должен. Игорь даже переспросил у всезнающего Цветкова, но тот только хмыкнул и ответил: «Дурак ты, майор». Игорь решил, что это означает, что не должен. Водитель и правда попытался отмолчаться, но давить на него не пришлось. Изначально Игорь его для этого на улицу отозвал, примерялся прижать к кирпичной стене и всё вытрясти, но потом посмотрел на его открытое скуластое лицо, прикинул, что годами они почти ровесники, спросил, где тот служил, и уже через пять минут шофер, пересыпая названиями знакомых мест, куда закинула его война, выложил Игорю полный список. И сам отметил там как уже знакомые Игорю места, как дом Бехтиева и адрес его службы, так и квартиру матери, ресторан, куда иногда ходил по вечерам один, и странный адрес — остановку автобуса. Игорь посмотрел непонимающе. — И что, он сидел на этой остановке? — Нет, — с удовольствием отозвался шофер, — Это я сидел, а он уходил во дворы, там, знаешь, направо. А иногда совсем меня отпускал. — И ты не смотрел, куда он дальше? — без особой надежды спросил Гром. Шофер заулыбался. — Да ну ты что, мне моя работа дорога. Известно куда, до бабы. Куда ещё мужик тайно ездить станет. «Знал бы ты», — подумал Игорь с досадой, хотя сам бы как раз предпочел не знать. — Может, подвозили кого? — уточнил он В списке остался всего один адрес, про который водитель сказать вообще затруднился, мол, были пару раз недолго, может, по работе, а, может, личные дела. — Не, куда там, — улыбнулся водитель, — Я ж жену его тоже возил, видно, боялся, что сболтну. — А в вечер убийства, он сам захотел раньше выйти? — Сам, — мрачнея, кивнул шофер, — Погодка, говорит, шепчет. Отшептался. Нормальный он был мужик, не злой. Жалко. Гром кивнул, погруженный в свои мысли. Ему сложно было воспринимать Бехтиева как живого человека, он был задачей, загадкой, которую нужно было решить, оформить и поставить на полку к другим. Он простился и поехал обратно в отдел. Рассказывать по телефону то, что он узнал, было нельзя, Игорь не доверял телефону ничего важного. Но ехать к больному Хазину не хотелось сразу по многим причинам. Хватило бы двух — это был Хазин, и больным он был ещё более невыносим. Пообещав себе завтра заняться этим вопросом, Игорь поехал на выезд по поводу грабежа. Всё же не Бехтиевым единым заниматься.

***

Вечером его поймал Фёдор Иванович, и, не слушая возражений, увёл с собой. Сопротивлялся Игорь вяло, говоря начистоту, он в самом деле давно не гостил у Прокопенко. Отчего-то всегда чувствовал себя в их доме немного неловко, и никогда у них не жил, даже когда отца только не стало. Тётя Лена тогда мягко увещевала его, что трудно будет одному, а Игорь, оглушенный своим горем, ответил ей почти равнодушно ту ложь, от которой, казалось, может стать проще: «Я и так всегда был здесь один». Но на самом деле он остался в квартире именно потому, что всё было как раньше, и можно было, засыпая, думать, что отец задерживается на работе, а утром — что просто убежал рано, не позавтракав. Игорь жил механически, мазал утром бутерброды на двоих, и на следующий день съедал второй, с заветренным, потемневшим с краю куском сыра. Играл в шахматы, переворачивая доску после хода, чтобы, подойдя в следующий раз, задуматься, будто видел впервые. Делал уроки, будто было, кому отчитываться об оценках. И всё так же, когда судья вскидывал вверх его перчатку, искал в толпе на трибунах знакомую кепку. Пока Константин был, Игорю казалось, что его не было в его жизни, до обидного не было, а, когда его не стало, оказалось, что было так много, и неясно стало, как не потеряться в пустоте вокруг. Сначала его рубашки перестали пахнуть отцом, а потом и сносились. Игорь никогда не начал курить, потому что не курил отец, и в доме стало бы не так, как было при нём. И, конечно, при нём он не смог бы никуда переехать, они ходили в гости к дяде Феде и тёте Лене, помогали им с огородом и таскали матерчатые сумки с закрутками, но ночевать возвращались домой. Прокопенко были счастливы тем простым и понятным счастьем, от которого Игорь особенно остро ощущал себя другим. И хотелось такого, как у них, и понимал, что никогда так не будет. Было бы с Юлей, он точно знал. И теплый свет от опущенного абажура, и испачканные мукой руки, и смех без причины, просто, от счастья. Большая лохматая собака, запах пирожков, который аж с лестницы слышно. Не случилось, а, значит, и жалеть не о чем. Только с годами всё сложнее было не замечать в глазах тёти Лены жалость. — И, представляешь, оказалось, это директор химкомбината во всём виноват, — Фёдор Иванович от удовольствия привстал со своего места и тут же снова опустился в кресло, — сливали отходы в местную реку. — Судили? — без интереса спросил Игорь, погруженный в свои мысли. — Конечно, и его, и замов. Его расстреляли, а замов в лагеря. Разве так можно, людей травить. Заметив, что от его истории Игорь не воодушевился, Федор Иванович налил ещё по рюмке. — Давай, Игорёк, пока Ленка не видит. Гром невольно улыбнулся. Эта игра, как будто оба ничего не знали, тётя Лена — что дядя Федя выпивает, а дядя Федя — кто наполняет графинчик, всегда его забавляла. Было в ней что-то очень уютное, те условности, на которые люди могут идти только из той любви, что никогда не становится привычкой. Что-то, совсем ему непонятное. Они выпили, Игорь засобирался домой, но Федор Иванович усадил его обратно, заглянул в глаза проникновенно. Началось. — Игорь, что там с Бехтиевым? Ты скажи как есть, если тебе трудно с Хазиным работать, я ж пойму. Что про него, что про отца, говорят всякое, он просто просил тебя лично, но, если невмоготу, ты скажи. Ты ж не чужой мне человек. — Не чужие же люди, — повторил Игорь, и хлопнул Федора Ивановича по плечу крепкой ладонью, — Не волнуйся, дядь Федь. Как-нибудь разберемся. Вроде что-то сдвинулось. Прокопенко повеселел. — Ну вот и хорошо, это вы молодцы! А то сам понимаешь, Москва. Игорь понимал. Он посидел ещё немного, и, уже не давая себя убедить задержаться, пошел одеваться. В прихожей тётя Лена сунула ему узелок, зачастила, уговаривая: — Такая погода сейчас, Игорёк, там шарф и носки тёплые, я связала, и баночка клубничного варенья, я помню, ты любишь. — Спасибо, — пробормотал Гром. Его всегда трогала забота, и принимал её он так же неловко, как когда был подростком, глаза прятал, благодарил невнятно и крепко обнимал на прощание. На улице уже стемнело, накрапывал мелкий дождь. Игорь постоял под козырьком, потрогал узел. Судя по теплу под ладонью, тётя Лена завернула ещё и пирожков. Гром посмотрел на небо и скривился. После вечеров у Прокопенко возвращаться в темную квартиру иногда было тяжело, и тогда он торчал на крыше, там ему никогда не было одиноко. Только в такую погоду разве что шею свернуть, пробираясь по скользкому накату. Он пошёл вперёд, не задумываясь о направлении, и ноги сами принесли его к Англетеру. Дождь усиливался, и Игорь вошёл в холл, не пытаясь объяснить себе, зачем это делает.

***

Хазин долго не открывал. Сначала он не отзывался вовсе, и Игорь задумался, что стоило узнать внизу, в номере ли он вообще. Потом за дверью послышались тихие шаги, и он раздраженно и немного гнусаво спросил: — Кто там? — Гром, — отозвался Игорь хмуро. За дверью помолчали. Потом Хазин хрипло сказал: «Подожди», и шаги удалились вглубь комнаты. Минут через пять дверь открылась. Хазин был бледен. В зеленом свитере под горло он выглядел непривычно по-домашнему, а без привычной кобуры каким-то беззащитным. Тёмные глаза его смотрели мрачно. — До утра никак не ждало? — спросил он, пропуская Игоря внутрь. «Заправил постель», — отметил про себя Игорь, и ощутил укол какой-то жалости. — Вот список адресов за последний месяц, — ответил Игорь, доставая из внутреннего кармана сложенный лист, — Надо понять, какой его личный интерес, или их несколько было. Может, второй как раз этого Отто? Хазин кивнул одобрительно, взял листок и присел на стул. Бумага в его пальцах мелко дрожала. Он вдумчиво читал, неосознанно оттягивая ворот свитера. — Кипятильник у тебя тут есть? — спросил Гром. Пётр поднял на него взгляд, но ещё какое-то время обдумывал прочитанное, потом моргнул и посмотрел недоуменно. — Нет, зачем. Я хожу в ресторан внизу. — Конечно, — хмыкнул Гром, — Только тебе нужно больше пить сейчас. Лучше чая. Вот… Игорь замялся на мгновение, это было каким-то отвратительно неловким, но справился с собой, и равнодушно развязал узел, достал баночку. — Клубничное любишь? Хазин улыбнулся как-то беспомощно, шмыгнул носом, пожал плечами. — Наверное. Гром хмуро кивнул. — Сейчас за чаем схожу тогда. Стаканы есть? Ага, вижу. Вот тебе ещё, пирожков передали. И шарф с носками, чтобы не мёрз. — Твоя жена? — спросил Хазин, опуская листок. — Да, — зачем-то соврал Игорь и вышел из номера. Глупость, конечно. Хазину же и дела нет, есть ли у Грома жена. Гром вот про него тоже не знал, наверное, есть, всем положено. Наверняка, как и всё у Петра, выглядит как картинка. Может, и детишки есть. А он тут по ленинградским гостиницам второй месяц рассиживается. И всё это — пирожки, носки там, только чтобы его сплавить поскорее. Не заслуживал Хазин его жалости. И товарищеского участия тоже не заслуживал. Тем более что стиляга Хазин наверняка простой домашний шарф, связанный заботливыми руками тёти Лены, и примерить на себя побрезгует. Надо сказать, чтобы не выкидывал, если что, вернул, подумал Игорь, и стало совестно — и так уже передарил подарок, теперь ещё и назад потребовать? Нет уж. Он не знал, где вечером достать чая, не идти же по соседям. Самым простым казалось спуститься на стойку внизу, и попросить девочек, объяснить, что для больного. Он направился к лифту, когда из-за угла выкатилась тележка, которую толкал его старый знакомый. — Валера, — поприветствовал Гром. Парень замер, посмотрел на Игоря и попытался попятиться, но тележка не ожидала такой маневр, и колесики её забуксовали. — Не переживай, не по твою душу, — сказал Игорь благодушно, — Товарищ у меня тут. Болеет. Не знаешь, где чаем разжиться? Валера перестал рывками дергать тележку, посмотрел исподлобья. Сказал тихо: — Какой номер? Я принесу. — Да известный тебе номер, Валер, — отозвался Игорь насмешливо. Парень опустил глаза, кивнул. — Принесу. Игорь хотел уже уйти, но помедлил, спросил: — Ты сам чемодан брал или по наводке? Тебе же с него ничего не досталось, так? — Тут, в холле сидят обычно, смотрят, кто заезжает, — когда он говорил развернутыми фразами, заметно становилось, что он заикается, — Говорят, какой номер открыть, а иначе бьют. Гром кивнул. — Ладно, разберемся. Не болтай пока про это. И чай давай поживее. Хазин сидел в подаренных носках и держал в одной руке список, а пальцами другой рассеянно водил по губам. Игорь смотрел на это пару мгновений. Почему-то было приятно. Пётр поднял глаза, пояснил спокойно: — Холодно. У меня для тебя плохие новости, Гром. Игорь нахмурился, подошёл ближе. Хазин поднял лежавший на столе небольшой листок, протянул ему. Игорь взял. Аккуратным женским почерком был записан номер телефона и подписано «Катя». — Кажется, твоя жена ищет тебе новую жену, — ехидно сообщил Хазин и мальчишески шмыгнул носом. Игорь нахмурился, спрятал листок в карман. Он всегда смущался, если его ловили на лжи, и никогда не мог продолжать выкручиваться. Можно было бы сказать, что это имя той, кто носки связала, а жена передала, или выдумать историю про знакомую, которая непременно хочет замуж за москвича, но Игорь только угрюмо замолчал. Хазин улыбался насмешливо, но без злости. — Да ладно. Я тоже в своё время оплошал. С перчатками, помнишь? Гром посмотрел с интересом. — Я думал, ты мне случайно передал. — Не случайно, — ответил Хазин, и тут же поднял руку со списком, — Завтра пойдем проверять адреса. Если повезет, один из них действительно окажется адресом этого Отто, но, честно говоря, я бы не рассчитывал. Раздался стук в дверь. На пороге стоял Валера. Не поднимая глаз, он передал Грому литровую банку, кипятильник и пачку чая. Игорь кивнул. — Спасибо, Валер. С возвратом. Тот, не поднимая глаз, несмело улыбнулся и ушел. Игорь набрал из-под крана воды, приладил кипятильник, потер ладони. — Так почему ты думаешь, что не повезёт? Бехтиев не так много куда ездил, водитель говорит, что такси он не доверял, боялся, что обворуют, а в автобусах не ездил со студенчества. — Слишком просто, — признался Хазин, рассматривая список, — Если вычленить отсюда адрес его полюбовника, то и вовсе один вариант останется. Либо там какая-то конспиративная квартира, тогда ещё может быть. Либо они встречались в ресторане. Зачем ещё ему ходить в ресторан. Игорь показал на застеленную кровать. — Я присяду? На лице Хазина отразилась борьба, потом он кивнул. Стул в комнате был один, на нём сидел Пётр. А стоять перед ним навытяжку Гром не собирался. Он опустился на край, посмотрел на Хазина, хмурясь. — Может, жена готовит плохо? — При его работе есть столовая, очень приличная, — уверенно отозвался Хазин, — Сам подумай, кто ходит в рестораны есть. В общем, наведаемся туда тоже. Может, кто из официанток вспомнит Бехтиева. Возьми с собой его фото. По этим двум адресам нужно конкретнее узнать. Я уточню, который из них нас не интересует и позвоню. Закончив свою речь уже с запрокинутой головой, он жестом показал на ванную и вышел туда, прикрыв дверь. Зашумела вода, Игорь услышал, как он сморкается. Встал, отключил кипятильник, насыпал чая в два стакана и, придерживая банку полотенцем, разлил кипяток. Хазин вернулся, нос был красным, а глаза болезненно блестели. — Проверю, — сказал Игорь, будто они и не прерывали разговор, — Только ты б долечился сначала. А то все преступники разбегутся, решат, что слон трубит. — Очень смешно, — ответил кисло Хазин. Игорь положил ему в чай варенья, размешал и достал бумажный свёрток с пирожками. — С чем? — требовательно спросил Хазин. — С капустой и с повидлом, — отчитался Игорь. Хазин смешно сморщил свой кривой нос. — Не люблю с капустой. Игорь подвинул ему стакан и выдал пирожок с повидлом. Хазин отламывал пальцами небольшие куски, ел сосредоточенно и аккуратно, и, кажется, не уронил ни единой крошки. Игорь, ушедший от Прокопенко до чая, и имевший слабость до тёти Лениных пирожков, первый целиком сунул в рот, и теперь жевал, шумно прихлебывая чай, чтобы не было сухо. Хазин посмотрел на него, обозначил ямочки, но ничего не сказал. — Вкусно, спасибо, — сказал Петр, расправившись с пирожком, обнял стакан обеими ладонями и стал думать, периодически отпивая чай мелкими глотками. Игорь кивнул, жуя третий, подумал, что ему, кажется, непривычно вежливо намекают на то, что пора бы убраться. Он поднялся. — Пей чай и лечись. Я сам узнаю про этого, только скажи, как его найти. Хазин поморгал. Видимо, хотел посмотреть тяжелым взглядом, но никак не выходило. Поэтому ответил четко: — Он вагоновожатый на двадцать девятом маршруте, представился Виталием, около двадцати двух-двадцати пяти, волосы светлые. Игорь кивнул. — Найду. И про второй адрес с дворником поговорю, если кто-то появился в последний месяц, он точно будет знать. — Только без лишней самодеятельности, — нахмурился Хазин. Гром встал, натянул кепи, пошел к двери, но вдруг остановился. — У ленинградских трамваев есть система цветных огней. Пять цветов, чтобы проще было ориентироваться в маршрутах. Знаешь, какие у двадцать девятого? Хазин посмотрел вопросительно. — Синий-синий, — хмыкнул Гром, — доброй ночи, Петя.