Вспышки свободы

Хазин, к его чести, не засмеялся, хоть и ямочки на его щеках обозначились явно даже в полумраке парадной. Он заглянул в квартиру, посмотрел на Игоря, спросил серьёзно: — Где у тебя разуваться? — Честно говоря, можно нигде, — с некоторым смятением отозвался Игорь, который попытался вспомнить, когда в последний раз мыл полы, и не смог этого сделать. — Ну, ты запустил себя, дядь, — сказал Хазин и вошёл. А Игорь всё вспоминал, когда у него в последний раз были гости. С женщинами он давно не доходил до визитов, да и разве это можно было назвать гостями. Когда отец был жив, у них часто бывал Юра, и он тоже не был гостем, Юру можно было найти утром в кухне с газетой, или ремонтирующим кран, или доедающим холодную картошку со сковородки. Юра был своим. Потом их с отцом не стало в один день, и Игорь законсервировался в квартире. Он помнил — и это почти наверняка были воспоминания, а не воображение — как в детстве у них собирались толпы народу, и приходилось бегать к соседям за табуретками, и класть между ними доску. Как в кухне было накурено, шумно, весело. Как отец, стоя на одном колене, играл на гитаре что-то быстрое, ритмичное, его пальцы летали по струнам, а взгляд был прикован к танцующей матери. Игорь был почти уверен, что помнил это. А потом отец захотел отменить всё, что напоминало о ней: веселье, песни, гостей. У Игоря были её глаза. И улыбка отца при взгляде на него теперь всегда была немного грустной. По всем понятиям их квартира была слишком велика для двоих и непозволительно огромна для одного, спасало разве что то, что в ней как будто не было отдельных комнат, было просто пространство, перетекающее из прихожей в комнату так же логично, как комната становилась кухней. И никакие перегородки этого бы не изменили, но Игорь всё равно порой собачился с управдомом, угрожающим к нему кого-нибудь подселить. Спасало то, что здесь хорошо знали их семью, и то, что Игорь лично до отправки на фронт обработал все балки под крышей противогорючей смесью, которую тогда выдавали на химзаводе, и это во время бомбежек спасло дом от пожаров. Он посмотрел на квартиру сторонним взглядом и признал с сожалением: да, разруха. Это было вторым рубежом обороны против управдома, жить в квартире, где тут и там были расставлены банки и тазы для дождевой воды, а от окна дуло так, что шевелился отклеившийся кусок обоев, дураков не было, хоть бы и в самом центре. Игорь закрыл дверь, сверху посыпалась штукатурка. Хазин снял пальто, пристроил на прикрученную к стене вешалку, Игорь поймал её — вечно шуруп вылетает, надо бы поправить — и ударом вогнал обратно. Нарядный Хазин в квартире смотрелся дико, инородно, но оглядывался с интересом. Оценил он и банки, и продавленный диван, который почти никогда не бывал сложен, и грязное окно. Протянул задумчиво: — А ты вообще законно здесь находишься? В плане, кто-то в курсе, что это жилое помещение? Игорь, который первым делом пошел вешать в шкаф шинель и китель, отозвался хмуро: — А что, планируешь меня заложить? Хазин его мрачностью не обманулся, засмеялся. — Конечно, сейчас выпьем и пойду, — и вдруг переменился, как выключателем щёлкнули, — Ого, печь? Ты топишь печь? В его голосе прорезались какие-то совсем мальчишеские восторженные нотки. Игорь встретил его взгляд, сверкающий в полумраке, покачал головой, отозвался почти виновато. — Нет. Там дымоход чистить надо, да и дров нет. Он тут же пожалел о своём ответе, непривычное оживление пропало с лица Хазина, будто он застыдился своей порывистости. Пётр нахмурился, кивнул, сказал презрительно: — Конечно, зачем она нужна. Разобрал бы вовсе. — Память, — отозвался Игорь тихо, и прошел в кухню, зажёг там свет. Он знал, что сейчас будет, нарочно оглянулся посмотреть. Но Хазин смотрел не на ванную в кухне, смотрел почему-то на него. Игорь тоже себя оглядел — белая рубаха навыпуск, форменные галифе, сапоги. Он дома обычно не ходил обутым, но предлагать Хазину замызганные тапки было странно, а босым ходить было, наверное, не очень, особенно учитывая, как по полу тянуло сквозняком. Это Игорю, выращенному в этой погоде, было нипочём. — Что? — спросил Гром непонимающе, так и не найдя в этом облике ничего, заслуживающего внимания. Пётр покачал головой, отвёл взгляд, поставил на кухонный стол бутылку, прошёл к ванной. — Даже без занавески, — проговорил он задумчиво, — Невероятно. Игорь усмехнулся, загромыхал дверцами шкафов. поставил на стол гранёный стакан и эмалированную кружку, предложил: — Ты садись давай. И расскажи уже нормально по Бехтиеву, что знаешь. Хватит нам в шарады играть. Хазин посмотрел на стол критично, провёл кончиками пальцев, но остался удовлетворён чистотой. Поддёрнул штанины, сел, закинул ногу на ногу. Спросил: — Пепельница у тебя есть? Игорь хотел сказать, что тут не курят, но тогда Хазин стал бы то и дело шастать на улицу, и разговора бы опять не вышло. Он огляделся, кивнул. — Да вон там, на столе возьми. — Это конфетница, — после секундной заминки заметил Хазин. — Ничего, конфет у меня обычно не бывает, — успокоил его Гром и принялся за готовку. Вытащил из холщового мешка с консервами банку, изучил, поставил её на стол, отсыпал в кастрюлю картошки, подтянул пустое мусорное ведро к столу, упёр локти в колени и посмотрел на Петра. Тот наблюдал с интересом и явно не планировал предлагать помощь. Игорь кивнул, мол, можешь начинать, наколол ножом первую картофелину и принялся быстро и умело крутить её в руке, очищая узким кухонным ножом. Хазин щёлкнул зажигалкой, прикурил, сказал, глядя на его руки: — Ну, про ленинградское дело ты слышал. Гром помрачнел и ничего не ответил. Вряд ли в Ленинграде был кто-то, хоть бы и бесконечно далёкий от партийных дел, кто не был в курсе этого дела. Было оно, как и все дела, касающиеся верхушки, запутанным, закрытым и грязным. Игорь к нему никак не относился, но разделял общее, витавшее в воздухе ощущение, что москвичи в вечной борьбе столиц снова сыграли нечисто. Это не было его отношением к партии, и ничего не меняло, потому что для Игоря партия была тем же, что и советский народ, и он служил им, не ища объяснения и выгоды. Как среди народа, так, пожалуй, и среди партийных хватало мерзавцев, но работой Грома было не про это думать. — Что, Бехтиев по нему проходил? — спросил Игорь, беря следующую картофелину. — Нет, он скорее активно содействовал следствию, — поморщился Хазин, — Пожалуй, даже слишком активно, но в его ситуации это понятно. Поэтому изначально была версия, что его убийство связано с этим делом. Так сказать, покарала рука товарищей предателя. А в этом случае убийство было бы политическим, и запустило новую волну. — Ты… — Игорь поднял глаза, посмотрел удивлённо, — То есть я дело раскрыть помогаю, за которое ещё новых людей расстреляют? Тех, кого к нему подтянуть смогут? Хазин помолчал, стряхнул пепел, сощурился. — Был бы человек, а статья найдётся, — наконец отозвался он суховато, — Ты делаешь свою работу, помогаешь раскрыть убийство. А заговоры верхушки ленинградской партии — не твоё и не моё дело. Гром молчал, поджав губы, очистки непрерывной лентой вились из-под его руки. Хазин зажал сигарету губами, посмотрел на свет стакан, проверяя чистоту, и покривился, но мыть не пошел, обтёр ладонью и разлил коньяк. — Вообще, судя по всему, дело тут совсем в другом, — сказал он задумчиво, выдыхая дым уголком рта, — ты труп видел? Игорь молчаливо кивнул. — И как тебе хулиганы? — Умелые, — скупо отозвался Игорь. Хазин кивнул. — Вот и оно. А Бехтиев в последнее время внезапно заинтересовался передовыми достижениями нашей науки и техники. По институтам и заводам зачастил. И тут этот Отто… Игорь молчал, обдумывая сказанное. Интересно. Хазин приехал, чтобы подтянуть дело под политику, а оно, выходит, тянуло на международный шпионаж. Только никак не вязалась с этим смерть Бехтиева, убивать его Отто смысла не было, если только он не передал уже всё нужное. Да и в этом случае, зачем следить лишний раз. — Так что тебе сказали в ресторане? — вспомнил Гром. Хазин хмыкнул, глаза его засверкали от удовольствия. — А там, Игорь Константинович, произошла интересная история. В начале сентября, а именно третьего числа, у них в ресторане случился конфликт. Один из посетителей решил запечатлеть свою компанию на личный фотоаппарат. Игорь замер и поднял голову, как борзая, почуявшая дичь. Хазин рассказывал медленно, смакуя, явно довольный производимым эффектом. — После того, как посетитель сделал снимок, другой посетитель в грубой форме потребовал уничтожить плёнку. В ходе конфликта пострадали плёнка, одна штука, и посетитель, одна штука. Милицию вызывать не стали, всё же товарищ Бехтиев — человек в Ленинграде не последний, а именно его спутник хулиганил. Разошлись мирно, после данных объяснений, что товарищ из органов, и на случайные снимки попадать никак не должен. — Эх, нам бы эту плёнку, — воскликнул Игорь в сердцах, а потом покачал ножом и уточнил, — Если, конечно, это не очередная связь Бехтиева и попытки свой срам прикрыть. — А что, Виталий на тебя произвёл впечатление человека, способного решить вопрос кулаками? — улыбнулся неприятно Хазин, затушил истлевшую до фильтра сигарету и упёрся в стол локтями, — Это он, Гром. Я чувствую. Но снимка у нас в самом деле нет. А словесный портрет очень уж вольный. Интересный, говорит, мужчина. Высокий, с бородой, раньше не видели, позже не появлялся. В гражданском. Даже зацепиться не за что. Гром закончил чистить картошку, поднялся, отошёл к раковине, слить воду. Сказал задумчиво: — Но у нас, выходит, есть свидетель, кто сможет Отто опознать. Хотя, чёрт, опознать только на предмет того, что он был с Бехтиевым в ресторане. Он громыхнул сковороду на плитку, плеснул масла и стал крупно рубить картошку прямо на ладони, сразу ссыпая её в сковороду. Хазин, поставив кулак один на другой, уместил на них подбородок и наблюдал. — Да, добыть бы фото…- проговорил он задумчиво, — Стоило бы и официанткам показать, и жене, и, чем чёрт не шутит, в конторе. У нас осталась одна зацепка, с адресом. И нужно быстрее её раскручивать, пока он слежку не почуял. — Думаешь, там будут его снимки? Игорь глянул через плечо. Хазин, чуть запрокинув голову, пожал плечами, отозвался гнусаво: — Надеюсь. Где у тебя уборная? Гром показал пальцем направление, блудить у него было негде. Дорезая картошку, он прислушивался к звукам, судя по щелчку выключателя, Хазин нашёл. Судя по паузе, искал дверь. Потом Игорь стал слушать, как шкворчало разогретое масло, и улыбался, потому что легко представлял себе озадаченное выражение лица Хазина, который оглядывался, не в силах поверить. — У тебя нет двери, — сообщил Пётр, вернувшись. — Угу, — согласился Игорь, — это стратегическое решение. У меня норма жилой площади для одного человека велика. Иногда находятся желающие на подселение. Создаю, так сказать, условия. — Впечатляет, — сухо отозвался Хазин, вымыл руки в раковине и обтёр о висящее рядом полотенце, — А, если и это не берёт? — Пока настолько стойких не было, — признал Гром, — либо отсутствие двери, либо ванная отпугивает. Либо утренняя зарядка под «Пионерскую зорьку». Хазин усмехнулся, вернулся за стол, но ему не сиделось, он подошёл к ванной, рассмотрел её, пошёл в комнату. Игорь слышал, как он щёлкает зажигалкой, видимо, рассматривая печь — больше там рассматривать было нечего. Раздалось несколько шлепков, так бьют по кожаному мешку, проверяя твёрдость костяшками. Игорь разделался с картошкой, полез за луковицей. Хазин возник в дверном проёме, сощурился. — Не надо. Гром глянул в ответ вопросительно. — Не надо лук, не люблю, — сказал Пётр хмуро. — Ты что, маленький? — спросил Игорь как-то рефлекторно. Хазин вызверился мгновенно. — Ты, главное, большой. Добавляй что хочешь, я всё равно твои помои есть не стану. Он скрылся в темноте, Игорь прислушался, не хлопнет ли входная дверь, но шаги остановились. Гром обтер ладони о полотенце, выглянул в комнату. Хазин нашёлся у окна, стоял, скрестив руки на груди. Хотел, наверное, выглядеть грозно, но выходило обиженно. Знал бы Пётр Хазин, майор, московское начальство, как он порой напоминал Игорю самых битых, самых тёртых жизнью беспризорников, которые тянутся, а, чуть что не по их, готовы зубами впиться в протянутую руку, наверное, оскорбился бы ещё больше. Но Игорь к таким пацанам давно привык. Им надо дать своё перепсиховать, а там обратиться спокойно, как ни в чём ни бывало, и он отзовётся охотно, довольный, что его не поучают за грубость. Гром вернулся к сковороде, перемешал картошку, открыл консервным ножом банку тушенки, вдумчиво изучил содержимое, решил, что можно, и позвал: — Петь. Хазин появился в проёме, глаза у него были напряженные. — Ты солёные огурцы любишь? Он смотрел ещё несколько секунд, ожидая подвоха, а потом кивнул. — Хорошо, — Игорь кивнул тоже, — закуска у нас, правда, под водку получается. А коньяк чем вообще закусывают? — Ягодами и фруктами, сыром, орехами, морепродуктами, — отчеканил Хазин, как будто отвечал урок. Глаза у него всё ещё были напряжёнными. Игорь демонстративно задумался, потёр подбородок ладонью. — Слушай, у меня, вроде, килька есть. В томате. Подойдёт? — Дурак, — ответил Хазин и потеплел, засмеялся, влез обратно за стол, кивнул на стакан, — Давай уже выпьем что ли. Игорь перемешал ложкой картошку, убедившись, что схватилась до корочки, кинул луковицу обратно в мешок и подошел к столу. — За что там теперь? — спросил он, поднимая кружку. — За любовь? — отозвался Хазин с сомнением. Гром опустил взгляд, пожал плечом. — Ладно, неважно, давай за любовь. Глупо как-то. Хазин неловко кивнул, будто тоже смущённый этим неприятным совпадением. Они коротко чокнулись, выпили, Игорь отошёл к плитке и остался там, глядя бездумно на шкворчащую картошку. Раньше бы, наверное, стал спрашивать, его особенно долго мучило это, почему Юля не сказала ему ничего о болезни, почему Хазин сказал так, вскользь, между делом, как будто нарочно выжидал момент, чтобы ударить побольнее. Понимал, конечно, что ничего он не выжидал, просто совпало так. За спиной щёлкнула зажигалка, потянуло запахом хорошего табака. Хазин сказал сдержанно, тихо, как будто сомневался, стоит ли вообще этот разговор затевать: — Я всю ту весну провёл, объезжая города, занятые нашими войсками. В войну всякое было. И дезертиров ловили, и перебежчиков, и предателей приходилось расстреливать. Понятное было, обычное. Но что в первые месяцы творилось в Германии, ты не видел, Гром. Для вас это были единичные случаи, а для меня уже это стало рутиной. Я бы этого Эренбурга сам придушил, идиота, журналиста, который призывал немцам устроить возмездие. Хазин потёр ладонью лицо, продолжил со злостью, всё больше себя накручивая: — И везде они, кто расстреливал мирных, насиловал женщин, детей, жёг чужие дома, они были хорошие, они просто устали, они просто ошиблись. В меня стреляли дважды, свои. И тогда, когда ты мне то же самое начал рассказывать про своего солдата, меня такая злость взяла. Как будто у нас с тобой разная была война, и разная страна. Только у тебя всё было такое героическое, как в книжках пишут. А я в дерьме по горло, чтобы другие могли на демонстрации флажком помахать. Пётр помолчал, затянулся крепко, глубоко, закашлялся. Игорь молчал, не оглядываясь. — Ты ж меня сам бы там пристрелил, будь твоя воля. Не видел я что ли. Я всю войну…- он снова замолчал, затянулся, выплюнул зло, — Поэтому тогда и сказал тебе так. Злишься на меня? Думаешь, зря? А я бы снова его пристрелил, как собаку. Гром перемешал картошку. Посолил щедро, вывалил тушенку в сковороду, перемешал снова. Сказал ровно: — Налей ещё, Петь. Сейчас есть будем. Хазин весь был как обнажённый нерв, его колотило аж, или опять к вечеру затемпературил. Гром посмотрел на него, покачал головой, полез в ящик за банкой огурцов от тёти Лены. Сказал оттуда, чтобы не смотреть в глаза Хазина, казавшиеся почему-то несчастными: — Да не пристрелил бы я тебя, что ты городишь. Наоборот обрадовался тогда. Просто есть вещи выше закона, Петь. — Деньги, — отозвался Хазин с неприятным смешком, — и власть. Вот что выше закона. А ты мне сейчас про дружбу рассказывать начнёшь? Не надо, я в сказочки не верю. Игорь достал банку, посмотрел сквозь неё на свет, хмыкнул. — Хорошо, не буду. Не сержусь я на тебя. Себя никак не прощу, что тогда не углядел. Знал, что Ивану трудно, и отпустил от себя. Надоел он мне, пошёл в город один, я останавливать не стал, решил, что может случиться. Победа же. А вон оно чего. Он отколупнул крышку и поставил банку на стол. Хазин, разливающий коньяк, скривился как от кислого. — Я ж говорил, начнёшь. Такой ты, персонаж из книжки, для младшего школьного возраста. Тимур и его команда. Гром хмыкнул, подумав, что теперь вряд ли сможет перестать ассоциировать Дубина с Колей Колокольчиковым. В последний раз перемешал картошку, попробовал. Лука не хватало. Он отключил плитку, захватил вилки, железную подставку, поставил сковороду на стол между ними и протянул Хазину вилку. Тот смотрел с интересом, покрасневшие крылья его носа трепетали. — Не отравишься, зараза к заразе не пристаёт, — подбодрил Гром, и первым отправил вилку картошки в рот, вытащил крепкий, в мелких пупырышках, огурец, захрустел им. Хазин помедлил, но всё же попробовал, пожал плечами. — Ничего. — Не выделывайся, — посоветовал хмуро Гром, и Хазин засмеялся. — Ладно, неплохо. Игорь кивнул. Поели молча, и молчание было комфортным, поглядывали друг на друга, усмехались, но не говорили ничего, как будто всё главное было уже сказано. Хазин первым отложил вилку, достал сигарету и принялся крутить её в пальцах. Игорь хотел было пошутить про то, что, если будет мало есть, то не вырастет, но решил всё же не нарушать шаткой гармонии. Спросил вместо этого: — Завтра в квартиру полезем? Хазин глянул исподлобья, загадочно как-то улыбнулся и покачал головой. — Не полезем. Тебе там делать нечего, это незаконное проникновение, между прочим. Я сам. — Да уж конечно, — отозвался Игорь, придвигая сковородку поближе к себе, — так я тебя одного и отпустил. А потом перед всей Москвой отдуваться, тебя то порежут, то продует. — А тебя никто и не просил отдуваться, — нахмурился Хазин и закурил, буркнул под нос, — Нянька нашёлся, тоже мне. Сегодня схожу и всё выясню. Игорь удивлённо взглянул на часы. — Сегодня? Ночью что ли? Пётр глянул в ответ снисходительно. — Самое время. Точно застану дома. — Или он тебя пристрелит, а потом скажет — решил, что грабитель лезет, — хмуро сказал Гром, вертя вилку в руке, — Тебе на венке что написать, «московскому коллеге от благодарных ленинградцев» пойдёт? — Без тебя разберусь, — огрызнулся Пётр, — хоронит он меня уже. Игорь наклонился ближе к столу, чтобы заглянуть ему в глаза. — Хазин, не дури. Никто не сомневается, что ты сам справишься. Но к чему рисковать. Убьёт он тебя, ладно. А дальше что? Квартиру сменит, конечно, и что тогда мне прикажешь делать? Ни фамилии, ни фотокарточки. Отпечатков, и тех нет. Пётр хмурился и упрямо поджимал губы, но больше не рвался никуда бежать. Гром кивнул ему на рюмку, подумал, что Хазина вообще-то должно было уже срубить с такого количества, но у того только щеки загорелись румянцем. Появилась простая мысль, напоить его и оставить спать тут, чтобы не наделал глупостей. Пётр взял стакан, выдохнул, сказал мрачно: — За то чтобы скорее закончить это дело. Надоел мне Ленинград. И тебя видеть не могу. Гром не обиделся, отозвался иронично: — Взаимно, Пётр Юрьевич. Выпили, и Хазин поднялся, раздавливая пальцем окурок в своей импровизированной пепельнице. Игорь следил за ним хмуро и напряжённо. — Не пойду, не гляди так, — сказал он, проверяя по карманам, ничего ли не забыл, — Завтра к четырём подходи, съездим туда, осмотримся для начала, а там посидим, посмотрим за дверями. Игорь кивнул, но продолжил смотреть недоверчиво. Прошёл до прихожей, спросил негромко: — Может, останешься? Хазин замер, обернулся, поглядел снизу вверх остро, изучающе. Блеснул в полумраке улыбкой. — Ни к чему. До завтра, Гром. Игорь постоял на лестнице, слушая, как Петя напевает под нос, спускаясь. Тихо снял с вешалки куртку, беззвучно побежал следом. Он шёл по тени, скрытно и быстро, уверенный в своей незаметности, пока Хазин не обернулся и не крикнул со смехом, засовывая ладонь за воротник пальто: — Сказал, не ходи! Стрелять буду! Он смотрел на несколько метров влево, но обращался определённо к Грому. Игорь не пошевелился, и Хазин, сощурившись в темноту, повернулся и пошёл прочь. Гром повернулся и так же тихо пошёл к себе.