Вспышки свободы

Игорь сам не мог бы объяснить, почему ждал звонка. Никаких причин ждать его не было. Но он даже сам позвонил «Юле», и за головной болью и тоскливым предчувствием даже забыл испытать ещё что-то. Зайцева, сжалившись, сбегала ему за таблетками, Дубин сам съездил к криминалистам, даже Цветков немного умерил талант, и просто поглядывал со своего места, не пытаясь соваться с комментариями. Они не понимали, что происходит, но понимали, что что-то нехорошее, потому что Прокопенко был сердитее обычного, и, кажется, Гром как всегда был в этом виноват. Дима вернулся от криминалистов, почему-то с виноватым видом подсунул Игорю пистолет, запакованный в бумажный пакет. Отпечатки были предсказуемо паршивыми, и большая часть была заляпана пальцами Игоря, но как будто можно было что-то разглядеть. Проблема была в том, что сравнивать их было не с чем. Игорь всё равно попросил Зайцеву — как наиболее бесполезную для всего прочего, но всё же более старательную, чем Цветков — поднять дела за прошлый месяц, где всплывали отпечатки, но не было задержанных, и сравнить. Занятие было бессмысленным и служило одной цели — делать хоть что-то. Сам Гром неохотно составлял описание Барановского: рост высокий, примерно метр восемьдесят, волосы тёмные, глаза светлые, борода. На особых приметах он задумался, постукивая карандашом по столу. Под описание попадало такое количество людей, что можно останавливать на улице пачками, хорошо, хоть была борода, не самый распространённый аксессуар. Но от него можно избавиться в любой момент, не стоит тоже особенно надеяться. Дима подобрался ближе, Игорь рефлекторно перевернул листок, а потом подвинул ближе к Дубину. — Привычка. Можешь посмотреть. Дима пробежал глазами, покусал по-детски пухлую нижнюю губу. — Хочешь, я нарисую? Игорь непонимающе нахмурился, и Дима пояснил: — Нарисую по твоему описанию, а ты мне будешь подсказывать. Гром отказался, потому что не хотел тратить время. Но, когда стало ясно, что времени у них куда больше, чем ему бы хотелось, он изменил своё решение. Делать было нечего, он попытался почитать отчет Дубина по делу банды, и понял, что перечитывает одно и то же место в третий раз. Потому что в голове была только одна мысль, какая-то отстранённая, прагматичная, но ужасно упрямая. Лишь бы был жив. Пусть Хазин окажется предателем, пусть он просто бросил Игоря, решив, что тот больше не нужен, пусть умчал, озарённый догадкой, неважно, что, почему, как, просто пускай будет живой и подальше от Грома. Его кладбище и без того было переполнено. Он не собирался брать на себя вину за ещё одного, но почему-то казалось, что будет. Ведь Хазин привлёк его в качестве физической силы, а Гром с этой задачей не справился. Он даже позвонил Гречкину, вытерпев и его снисходительный тон, и начальственное напоминание, что за машину он ответит, если что. Уяснил главное — Хазин у него больше не появлялся. И теперь они сидели с Димой за одним столом, Дима рисовал, а Игорь думал, какой бессмысленной ерундой они занимаются, и комментировал. Вышло похоже. Бестолково это было, но рисовал Дубин в самом деле хорошо. Игорь съездил с этим рисунком в ресторан просто для того, чтобы не сидеть в отделе, оставил вместо себя Диму, наказав не отходить от телефона. Официантка посетителя опознала. Хотя, Игорь ведь и так знал, что так будет. Поверил, когда Хазин сказал, что уверен, что это он. Поверил на слово чужой чуйке, Игорь Гром, который кроме себя и своих кулаков больше не верил никому, делая сноску для нескольких человек на то, чтобы принять сказанное ими к сведению. Конечно, тут было не его дело, и это он тут помогал, но было в Хазине что-то, что Игоря по шву вскрывало. Какая-то его, спрятанная за дорогими вещами, неустроенность, озлобленное недоверие, прорывавшееся после каждого случайного приступа откровенности. Вечное ожидание шпильки, насмешки, удара. Хазин вовсе не производил впечатления человека, которого обижали в школе, откровенно говоря, Игорь скорее мог представить, как он сам над кем-то издевается. Про его семью Гром не знал почти ничего, слышал в отделе про генерал-майора Хазина, предполагал, что родственник, а потом Петя за родителей пить отказывался, но у этих, с золотой ложкой, такое частенько, по слухам, Гречкин тоже папаше крови попортил и вразумлялся только угрозами отправить в армию. А Петру, выходит, угрожать было уже нечем, разве что ссылкой в какой-нибудь дальний гарнизон. Или в Ленинград. Что-то вырисовывалось. В отдел он возвращался в стылых сумерках. Там помимо тех же обнаружился Макаров, который пил чай вприкуску с сахаром и играл с Дубиным в шашки. Дима подскочил, отчитался, что звонков не было, на Игоря смотрел с любопытством, но вопросов не задавал. Гром посмотрел сквозь него, подумал, что расслабился в последнее время, размяк. Спросил хмуро: — Почему посторонний в отделе? Дима побледнел, а Макаров улыбнулся нахально. — Гром не в духе? — На выход, — мрачно отозвался Игорь, показывая рукой направление. Лёша отставил кружку, поднялся медленно, поджал губы. Обычно он всячески старался избегать стереотипов о беспризорниках, но сейчас всем собой отыгрывал обиженного сиротинушку, за которого некому заступиться. — Простите, Игорь Константинович, — сказал он вроде вежливо, но с таким вызовом, что Игорю захотелось оттаскать его за ухо, — что помешал. Я же думал, в милицию пришёл. С важными сведениями. Но, если не надо, так я пойду. Собирался он медленно, обстучал о колено свою кепку, натянул её, за руку попрощался с Дубиным, на Грома не глядел. Игорь уже с трудом терпел эту комедию, всерьёз размышляя, не закрыть ли мальчишку в отделе на ночь. Всё равно, стоит ему выйти за порог, дежурные Лёшу выпустят, и либо отвезут на патрульной машине в интернат, либо оставят с собой, накормят и научат играть в козла. От этой перспективы Игорь посмурнел. — Говори, что хотел, и иди уже, — рыкнул он. Макаров замер с видом оскорблённой невинности. — Зачем же я навязываться стану. Всё равно же мне тут не верят, говорят, всё выдумывает детдомовский, внимания хочет. А я, между прочим, сам выяснил, кто у нас в старом корпусе засел. Без вашей помощи. Игорь хотел бы сказать, что это делом милиции как не было, так и не является, но вперёд влезла любопытная Зайцева: — И кто же, Лёша? Хулиганы какие-нибудь? — Хулиганы, — патетично воскликнул Макаров, рисуясь, — ничего себе, хулиганы. — Уши надеру, — мрачно сказал Гром. — Угрожаете, — не перестал Лёша, но от Грома отскочил, — А я поделиться хотел. Думал, вдруг вам интересно, что это от интернатовских Гречкину надо. Грому потребовалось три секунды. Три секунды он тупо смотрел на Макарова, потом спросил коротко, отрывисто: — Машина его, у интерната? Лёша попытался что-то ещё говорить, но Игорь сгрёб его за воротник, и Лёша только торопливо закивал. — Дубин, — Гром говорил уже на ходу, — Макарова под надзор до моего возвращения. Он громыхнул дверью. — Ничего себе, — начал было Цветков, а побледневший Лёша опустился на краешек стула, как дверь снова распахнулась и все замерли. Игорь прошёл до стола, раскрыл бумажный пакет, вытряхнул пистолет, проверил обойму — почти полную, без одного патрона — загнал её обратно и, сунув пистолет под куртку, вышел снова. На улице пошел мелкий дождь. До интерната пришлось добираться на автобусе.

***

Машины не было видно, но в словах Макарова Игорь не сомневался. Тот, как всякий мальчишка, любил прихвастнуть, и всё же во лжи не был замечен ни разу. Если сказал, что видел, значит, видел, и, если сказал, что машину Гречкина, с которым у Макарова была особая любовь, значит, именно её. Тут вопрос был не в доверии, с которым у Грома были проблемы. Просто добродушный Лёша Макаров никого на свете не ненавидел как младшего Гречкина. Была там какая-то давняя, совсем детская история, Гром не помнил подробностей. Кажется, произошло это в Артеке, куда Макаров попал за успехи в авиамоделировании, а Гречкин понятно как, и вроде как Кирилл накануне каких-то важных полётов на Лёшкином самолёте нарисовал что-то неприличное. Не факт, что ныне студент Гречкин вообще знал о наличии у себя заклятого врага, но враг у него был, и сейчас Гром был этому рад. Потому что иначе он бы маялся от безделия в ночном отделе, а сейчас имел возможность себя занять, даже если версия была пустая. Голова кружилась, но адреналин стучал в висках и не позволял расклеиваться. Игорь тихо обошёл корпус по широкой дуге, чтобы не оставлять следов под окнами, нашёл следы протекторов, ведущие к задним дверям, проверил, но дверь, конечно, оказалась заперта. Досадуя на себя за то, что прежде отправил сюда Цветкова, Игорь осмотрелся. Корпус в самом деле выглядел заброшенным, окна первого этажа были заколочены, никаких посторонних звуков, о которых твердил Макаров, Игорь не слышал. Зайдя со стороны нового корпуса, он прикинул, где Лёшина спальня, и какие окна могли быть ему видны. По всему выходило, что нужно лезть внутрь и производить разведку боем. Гром подумал, что надо было с собой взять Дубина, чтобы, если всё пойдёт плохо, было кому вызвать подкрепление. Или лучше Цветкова, с Дубина бы сталось полезть спасать. Влезть в окно второго этажа было несложно, Игорь завис, прижавшись к стене, заглянул внутрь, и, убедившись, что комната пуста, забрался внутрь, затих в тени, прислушался. Хоть бы звук, шорох, какой-то намёк на направление. Но корпус был таким же тихим и мёртвым. Гром достал пистолет, снял с предохранителя, оглядел свои сапоги, влажные, с налипшей грязью и травой, и задумался. Бежать по битому стеклу босым будет отвратительной идеей даже для него, но наследить в коридоре и дать врагу преимущество он не хотел. Посомневавшись, Игорь тщательно обтер сапоги и, проверив, что влажных следов не остаётся, решил остаться обутым. Что оказалось верным решением — в коридоре пол был усыпан острой каменной крошкой. Здесь были спальни воспитанников, просторные помещения, из которых вынесли всё, но местами на стене виднелся обрывок стенгазеты или детский рисунок. Гром заглядывал в комнаты, медленно продвигаясь по коридору, в пустом здании требовалась вся его собранность, чтобы идти беззвучно, не выдавая себя гулким эхом шагов. Он почти дошёл до конца коридора, когда во второй от лестницы комнате увидел ширму, и медленно, ведя перед собой пистолетом, прошёл внутрь. Справа от двери нашёлся стол, на котором лежали подписанные от руки папки. Красиво лежали, явно демонстративно. На одной было написано «Гром Игорь Константинович», на второй «Хазин Пётр Юрьевич». Игорь не стал их трогать, уверен был, что внутри найдутся и фото, и личные дела. Расчёт был ясен, но Грома всеми этими психологиями было не впечатлить. Он так же тихо двинулся дальше, вертясь на носках, чтобы проверять спину, дошёл до угла и оттуда, коротко заглянул за ширму. А вот тут проняло. Игорь дал себе даже пару секунд, прежде чем заглянуть снова, восстановить картинку целиком. На строительные леса была опёрта широкая доска, и на ней, привязанный, полулежал Хазин. Без куртки и кобуры, со свежей ссадиной на нижней губе. Он был так бледен, что в первое мгновение Игорю показалось, что Петя не дышит, но потом ресницы дрогнули, и в свете тусклой лампы, стоящей у его ног, глаза Хазина окатили уже привычной чернотой. — Ты какого… хера…- Хазин говорил невнятно, медленно, и Игорь подошёл ближе, чтобы расслышать, — у меня тут… операция. — Удачная? — спросил Гром сухо, касаясь его верёвок. — Стой, — неожиданно твёрдо сказал Хазин и показал глазами на закрученные вокруг верёвки провода. Игорь ощутил, как холодеет всё внутри. Он видел всякое зверство, его не удивить было жестокостью, и когда-то он настолько выгорел изнутри, что вовсе запретил себе думать, что что-то может быть слишком. Но война же прошла. Они же победили. Как может быть так, что в мирном, восставшем из пепла после войны Ленинграде, минировали живого человека? Ему приходилось ставить мины на войне, рук не хватало, и все они при необходимости умели справиться с этой задачей. Разминировать было куда сложнее, требовало не только ловкости и верности рук, но и знания, опыта. Руки у Игоря не дрожали, и, будь это обычная мина, растяжка или старая-добрая ПМД-6, он рискнул бы обезвредить сам. Но здесь конструкция была явно самодельная, и требовалось время, чтобы просто определить, где заряд, а после… — Игорь, — сказал Хазин тихо, — уходи. Он знает… ждёт. Он мне вколол что-то. Знал, что ты идёшь. — Ничего, — отозвался Гром хмуро, — Разберёмся. — Гром, — в голосе Хазина послышалась усталая, бессильная злость, — Иди нахуй, ты не понял? Это приказ, майор. — Ага, — сосредоточенно пробормотал Игорь, ведя пальцами по веревке, опустился на колено, рассматривая ящик, стоящий у Хазина под ногами, — Потом объявишь мне выговор. Знаешь, Цветков всё ставки собирает, когда меня уволят. Может, самое время? — Самое время…- Хазин перевёл дыхание и зашипел, — в задницу тебе свой героизм засунуть. Ты реально тупой? Меня предупреждали. Юлька говорила. Глупый. Жалела тебя. Игорь стиснул зубы и молча ощупывал провода, видимо, механизм был прижимной, в целом, как раз очень похоже на ПМД. Деревянный корпус, разлетаясь в щепки, поражал всё вокруг не хуже свинца, и незаметное на рентгене дерево гнило внутри того, что оставалось от ног наступившего на мину. Не может быть, что нельзя было подобраться к взрывателю. Нужно просто подумать. И чтобы Хазин не мешался. А тот после паузы заговорил ещё тише, так что Игорь невольно вслушивался, хоть и не хотел, не стоило. — Нищий и тупой. Вот так партия. Никогда бы она за тебя не вышла. Эй, Гром. Это ты в папашу такой? — Говори, Петь, — попросил Игорь тихо, ощупывая пальцами ящик под его ногами, — Не молчи только. — Сука, — простонал Петя тихо и бессильно, а потом из-за спины раздался другой голос, приятный, глубокий. — Он не сможет. Препарат действует в первую очередь как релаксант. Игорь поднялся и развернулся одним движением, выставил перед собой пистолет. Барановский стоял у ширмы, в простой серой рубашке со свободным воротом, заправленной в брюки, смотрел весело. Руку с пистолетом он держал у бедра, направляя дуло на Хазина. — Это, кажется, моё, — он кивнул на пистолет в руке Игоря, — Не дури. Я в любом случае успею выстрелить. На первом этаже заряда достаточно, чтобы воронка была как от авиационной бомбы. Хочешь с детишками в братскую могилу, Игорь Гром? «Думай», — билось в висках, но никак не выходило. Его никогда в самом деле не пугала мысль о смерти в бою, это было чем-то таким же естественным, как честная работа и счастливая жизнь, так он был воспитан. И, если бы не слова Барановского о детях, возможно, Гром бы рискнул проверить, кто окажется быстрее. Даже с заторможенными рефлексами Игорь всё ещё был в себе уверен. А, если и не успеет, они с Хазиным заберут Барановского с собой, и всё равно не проиграют. Но в новых условиях ему стало отчётливо ясно, зачем Барановский сюда забрался. И подумал, что, если выживет, он обязательно извинится перед Лёшей Макаровым. И что Цветков такого зрелища не переживёт. — Что ты хочешь? Игорь стоял, закрывая собой Хазина, и всё ещё торговался, всё ещё прикидывал мысленно траекторию. — Отдай пистолет, — спокойно отозвался Барановский, — клади на пол и пинай в угол. Потом наденешь на себя наручники. И поговорим. — А нельзя было начать с разговоров? Это, с Хазиным, зачем? Это было капитуляцией. И Игорь шёл на неё, потому что, пока он был жив, шанс был. У безоружного, скованного, был. Ему не раз приходилось убивать голыми руками, он думал, что забыл, думал, что оставил это в прошлом, он оружия-то не брал в руки именно потому, что смертей ему хватило на жизнь вперёд. Но сейчас чувствовал себя так, будто что-то выбирается из него, что-то, что всегда с ним было. И становилось спокойнее. — С ним как раз всё ясно, он здесь останется. Про тебя поговорим, — ответил Барановский невозмутимо, кивнул на пистолет. Игорь послушно отопнул пистолет в сторону, предохранитель ставить не стал, мало ли, как эта ставка сыграет. Барановский так же по полу пнул ему наручники. — Давай без глупостей, — сказал он, ни на секунду не отводя взгляда, и, кажется, вовсе не моргая, — Если окажется, что ты ни при чём, я тебя отпущу. Наручники вообще не были проблемой, их Игорь защёлкнул легко. Барановский наблюдал. — Почему с ним всё ясно? — Игорь кивнул подбородком на Хазина. Тот висел на верёвках, уронив вперёд голову. Игорь понадеялся, что привязан он достаточно крепко, чтобы не скатиться с ящика. — Не тяни время, Гром, — посоветовал Барановский дружелюбно, — Внутри механический взрыватель, отсчитает время и рванёт сам. — Не может быть, — вырвалось у Игоря. Он не то чтобы был сильно сведущ в вопросах сапёрных работ, всё же для этих целей были специально обученные люди. Но, как и у многих, у него на фронте возникала мысль, нельзя ли так сделать, чтобы взрыв происходил с задержкой, чтобы отряд мог успеть уйти. Обычно приходилось растягивать шнур и нажимать на взрыватель в зоне видимости немцев. Инженеры разводили руками — вроде как такие эксперименты велись, но устройства были до того нестабильны, что взрывались буквально в руках при попытке завода. — Проверь, — оскалился Барановский, — А лучше чётко отвечай на вопросы. Что Хазин тут расследует? — Убийство Бехтиева, — ответил Игорь без запинки, но этот ответ Барановскому не понравился. — Чушь. Зачем он приехал на самом деле? — Сам бы у него спросил, — огрызнулся Игорь, — мы с ним расследовали убийство Бехтиева. И вышли на тебя. Не хочешь рассказать, облегчить душу? — Как на исповеди? — засмеялся Барановский. Гром смотрел на него и всё ждал признаков безумия, истеричности, тех черт, которые отличали идейных убийц. Но Барановский не ходил из стороны в сторону, не жестикулировал, не закатывал глаз, рука у него была твёрдая, а нервы стальные, и это невольно заставляло сомневаться Игоря. Может, он в самом деле знал не всё. Но в его ситуации это было даже лучше, он не мог выдать ничего, что не знал. И мог стоять на своём, потому что другой правды у него не было. — Вроде, — согласился Игорь. Барановский покачал головой. — Работа такая. Почему ты? — С Хазиным? Он попросил, — Игорь решил в самом деле отвечать коротко, выжидал момент и старался ни о чём не думать. — Почему? — Мы были знакомы. — Когда? — В войну. По личным причинам. Барановский усмехнулся неприятно, спросил снова: — Видел его документы хоть раз? — Нет, — отозвался Игорь после короткой паузы. Зачем ему было их видеть. Их же не нужно было представлять. Хазин пару раз махал корочкой, но делал это так, что ни фото, ни фамилии нельзя было увидеть. — Знаешь, что он в гостинице под другой фамилией? Гром кивнул. — И как, похоже на то, как работает советская милиция? — уже откровенно глумился Барановский. — Я получил приказ, — хмуро отозвался Игорь. Он мог сомневаться в Хазине. Что уж там, он бы охотно поверил в то, что Хазин шпион или предатель — прежде бы поверил — но не Прокопенко. Барановский поморщился. — Просто исполняли приказы, да? Хорошо, а что по связям заграницей. — У меня нет никаких связей, — удивлённо отозвался Игорь, — С тех пор, как ногами туда дошёл, не был. — А у него? — Не знаю. — Причины знакомства были недостаточно личными? Игорь набычился, но промолчал. — Как я и думал, тебя использовали, Гром, — сказал Барановский спокойно, — Отпустить я тебя, конечно, не могу, но… — Олег! Крик раздался откуда-то снизу, удивлённым, раздражённым, звонким, но совершенно точно мужским голосом. Гром увидел, как на мгновение расфокусировался взгляд Барановского и прыгнул на него всем телом, взмахивая замком из сцепленных рук, как будто замахивался дубинкой, и нанося удар по руке с пистолетом. Он уже знал, что в комплекции они примерно равны, и врукопашную ему с Барановским будет справиться трудно, но, кажется, это было их последним шансом. Он смог выбить пистолет и сбить с ног, и они покатились, Игорь молотил яростно и беспорядочно, локтями, руками, а Барановский наносил короткие, точные удары, и пытался дотянуться до отлетевшего в сторону пистолета. — Олег, ты здесь? — раздалось уже на лестнице, и Игорь изо всех сил вжал короткую цепь от наручников в чужое горло. Пальцы Барановского царапали по его рукам, цеплялись за лицо, скребли, но Игорь, запрокинув голову, всем собой налёг вперед. Барановский захрипел, выгибаясь под ним. А потом наступила темнота.