Вспышки свободы

Тошнота накатила такой удушливой волной, что Игорь застонал, не открывая глаз. Послышались шаги и перепалка вполголоса. — Не смей его развязывать. — Мы должны. — Сергей. — Олег! Это зашло слишком далеко. Это уже какой-то шпионский роман. А если бы я вернулся завтра, я бы нашёл три трупа? Барановский судя по звукам приблизился, раздался тихий шорох ткани. — Серёжа. Я не мог рисковать. Голос второго стал глухим, как будто он утыкался в чьё-то плечо. — Я понимаю. Но мы всё равно должны его развязать. — Пусть сначала в себя придёт, — холодно отозвался Барановский. Гром попытался заговорить, но тошнота подкатила снова, и он только шумно вздохнул. Шаги тут же приблизились, к затылку прижалось что-то холодное, за воротник побежала щекотная капля. — Дышите ровно. Простите, я не мог знать, что у вас уже было сотрясение. Вы меня слышите? Голос звучал то уверенно и твёрдо, то срывался на нервные звонкие нотки. Вот так должен был звучать псих-Барановский, подумал Гром и замычал. Голова поднималась с трудом, но он всё же заставил себя сесть ровно, приоткрыть глаза. Рядом с ним, прижимая к его затылку мокрую тряпку, стоял рыжеволосый, очень бледный молодой мужчина в рубашке настолько белой, что она Игоря ослепила. Игорь сглотнул и перевёл взгляд. Барановский сидел напротив, по другую сторону от верстака, используемого им как стол, сцепив пальцы рук в замок. Пистолет лежал перед ним, дулом в сторону Игоря. Гром испытал удовлетворение, увидев, как Барановский касается борозды на горле и морщится. — Кто вы? — спросил Гром у рыжего, точнее, хотел спросить это, а вышел какой-то сдавленный невнятный звук, за которым последовал приступ кашля. Рыжий каким-то чудом понял, сказал в ответ значительно: — Я — Сергей Разумовский. Потом он попытался протянуть Игорю руку для пожатия, забыв, что руки Игоря сцеплены, смутился и неловко сжал свою ладонь в кулак. Игорь едва-едва кивнул, но это движение всё равно отозвалось в голове гулом. Подышав, он решился на следующий вопрос, стараясь формулировать его так же коротко и ёмко: — Бомба? На этот вопрос хрипло отозвался Барановский. — Обезврежена. Гром задался было вопросом, почему должен в это верить, но потом подумал, что вряд ли бы они сидели здесь и чинно ждали, пока Игорь очнётся, если бы продолжался смертоносный отсчёт. Игорь огляделся, стараясь не вертеть головой. Видимо, они находились на первом этаже того же здания, чуть в стороне была темная лестница наверх. Тогда Игорь задал следующий вопрос. Хотел спросить «Хазин?», но понял, что от первого звука снова подкатит к горлу, и выбрал более безопасное: — Петя? Сергей бросил на Барановского полный осуждения взгляд, Барановский ответил своим хмурым. Игорь сглотнул вязкую слюну, хотел поторопить с ответом, но тут со стороны лестницы послышались лёгкие шаги. Хазин определённо был жив, а ещё очень зол. Он шёл, будто не замечая перед собой ни Барановского, ни пистолет, шёл прямиком к Разумовскому, которого ещё с лестницы нашёл взглядом. Игорь ощутил смесь облегчения и беспокойства. Потому что Хазин нарывался на пулю, потому что с такими глазами мог натворить что угодно, потому что Игорь не мог его ни защитить, ни остановить, даже если бы его руки были свободны. Барановский положил ладонь на рукоять пистолета, Разумовский шагнул навстречу, и они с Хазиным вцепились в плечи друг друга, столкнулись грудью, и Игорь с изумлением услышал, как Хазин выдыхает с незнакомой нежностью в чужое плечо: — Серёжа. — Петя, — вторил ему Разумовский, оглаживая ладонями по спине. Гром посмотрел на Барановского. Тот не выглядел удивлённым, скорее критичным, и руку с рукояти убрал раньше, чем эти двое друг друга отпустили. Разумовский поддержал Хазина, помогая сесть. Пётр был всё так же бледен, так что веснушки выступили отчётливее, и пальцы у него мелко дрожали. На Игоря он не смотрел. — Я не думал, что ты так быстро очнёшься, по моим подсчётам ты должен был ещё полчаса спать, видимо, Олег напутал с дозой, — сказал Разумовский спокойно и серьёзно, а Хазин внезапно усмехнулся, глядя в пол. — Нет, всё верно. Просто не учёл резистентности. Разумовский засмеялся, Барановский смотрел мрачно на его веселье. — Почему Грома не освободили? — спросил Пётр сдержанно. — Решили, что нужно сначала ему всё объяснить. Он дважды за сегодня пытался убить Олега, не хотелось бы третьего. Гром недовольно кашлянул, ему не нравилось, что о нём говорят так, будто его здесь нет. Ресницы Хазина затрепетали, но на Игоря он так и не посмотрел. — Так освободите. Барановский начал говорить что-то против, но Хазин поднял глаза, глядя на Сергея, и сказал со значением: — Это Игорь. В лице Разумовского что-то неуловимо переменилось, он посмотрел на Грома с интересом и жестом показал Олегу, чтобы делал, что говорят. Олег приблизился, с явной неохотой, но очень ловко разомкнул браслеты. Игорь не шевелился, стараясь не провоцировать новых приступов головокружения и тошноты. Запястья ныли, изрезанные, пока дрался, Игорь не думал о том, чтобы пощадить руки, он в целом не рассчитывал пережить эту ночь. А теперь ощущались все синяки и ссадины, и накатывала тяжёлая усталость. Гром облизал нижнюю губу, было солоно. Царапины на лице от попытки поморщиться вспыхнули короткой болью, как ни иронично, самой неприятной из всех его повреждений. Игорь понял вдруг, что ему в целом всё равно, что тут дальше будет происходить, потому что спасать было больше некого и незачем, а ответы… Он был не так уж уверен, что хочет их знать. Поначалу он пытался поймать взгляд Хазина, но, поняв, что тот нарочно не смотрит, повернулся и стал смотреть в стол. Голова гудела и поворачивалась как танковая башня, так же медленно и с хрустом. Медленно и аккуратно Игорь поднял руку и расправил мокрую тряпку на шее, с тошнотой стало как-то полегче. Разумовский посмотрел на него с сожалением, поддёрнул штанину и устроился бедром на краю верстака. — Наверное, вы ждёте объяснений, — сказал он, переводя взгляд между Громом и Хазиным. Гром тупо смотрел в стол и пытался понять, в каком ухе звенит. Хазин смотрел на свои руки. — Олег, — попросил Сергей, оглядываясь на Барановского. Тот потёр горло и сказал хмуро: — Завтра вы оба подпишете бумаги о неразглашении, надеюсь, это понятно. Прошу отнестись к этому со всей серьёзностью. В другой ситуации Гром бы засмеялся. Допуска нет, да, точно. Но сейчас было как-то не до смеха. Хазин дёрнул уголком губ и промолчал. Видимо, после укола его тоже мутило. — Меня зовут Олег Волков, я полковник второго главного управления МГБ СССР, — ровно продолжал Барановский, — наше ведомство занимается контрразведкой. Думаю, никому не нужно пояснять, что это означает. Все промолчали. Барановский, то есть Волков, продолжал. — Чем именно занимается Сергей вам знать не нужно, дольше проживёте. Достаточно будет информации, что его разработки хотели бы заполучить разведки всех ведущих стран, поэтому за ним установлено постоянное наблюдение. Игорь краем глаза увидел, как Хазин поднял взгляд, и уголок его губ пополз вверх. Он смотрел на Разумовского и смеялся хриплым, лающим смехом. Разумовский немного неловко пожал плечами, мол, вот так. — То есть… Это вы решили, что я… Оййй, — Хазин потёр глаза и переносицу и снова замолчал. Сам Гром пока ничего не понимал. Волков, убедившись, что все взгляды вернулись к нему, продолжил. — Да, ситуация вышла именно такой. Очередной товарищ, который оказался нам вовсе не товарищ, вышел на контакт с представителем иностранного государства и вступил в сговор с целью… — Олег, — устало и как-то капризно сказал Разумовский и Волков замолчал. Сергей продолжил сам, уже без этой таинственной торжественности: — Бехтиев крутился вокруг меня на заводе, заливался соловьём о том, как он интересуется космической программой. Он даже пролез в «Ленметропроект», каким-то консультантом, у него, оказывается, образование геологическое. Конечно, мы сразу решили проверить причины такого интереса. — Вы, — значительно повторил Хазин, глядя на Волкова с оценивающим прищуром. Разумовский спокойно кивнул. — Мы с Олегом выросли вместе. Наши карьерные притязания немного разошлись, но мы всё равно остались очень близки. Хазин уставился на Волкова, шевеля губами, а потом звонко шлёпнул себя по лбу, и, явно немедленно об этом пожалев, замычал в ладонь: — Твоя фотокарточка! Идиот, а я всё думал, что-то знакомое. Не узнал, он же там без бороды. Волков сощурился, усмехнулся. Разумовский коснулся легко его плеча. — И на десять лет моложе. Олег работает сейчас с одним немцем. Было несложно выяснить, что Бехтиева работают американцы. И перебить цену тоже несложно, в свете всех событий предателем вдруг стало быть выгоднее, чем партийным функционером. Оба посмотрели на Хазина, Хазин засмеялся. — Ну да. Это же я спровоцировал, конечно. Меня просто направили проверить, не политическое ли убийство. Если бы кто-то больше старался над инсценировкой, я бы подтвердил версию с хулиганами и не торчал в этом сраном Ленинграде. — Эй, — сказал Гром, не поворачивая головы. Хазин смешался и больше ничего не сказал. Гром слушал их, но как будто не слышал. Он чувствовал себя песчинкой, остановившей огромные жернова, рано или поздно они двинутся снова, и неминуемо его перетрут, но пока он скрипел и зачем-то держался. Больше всего Игорю сейчас хотелось к себе в отдел. Слушать глупые шуточки Цветкова, ловить застенчивые взгляды Зайцевой, смотреть, как Дубин выстраивает фигуры на доске в удобную ему комбинацию, пока Макаров ничего не замечает, нацелившись на пешку. Все они в эту минуту показались ему такими близкими, какими он никогда коллег не ощущал, привычный воспринимать их неизбежностью, повешенной ему на шею волей обстоятельств. И каким чужим, далёким был сидевший на соседнем стуле Хазин. Кресла из актового зала, понял Игорь механически, ободранные, исписанные, с облезлым лаком, сбитые по три в ряд. Их оставили тут, а детишкам сделали новые, ровные, чистенькие. — Игорь, вы в порядке? — спросил Разумовский. Гром ограничился согласным мычанием. Он не был в порядке, но никого из присутствующих это в самом деле не интересовало. — После того, как предатель был устранён, в городе появляется человек под чужим именем с доступом к его личным вещам и записям. И едва ли не в первую очередь пытается связаться с Сергеем, — продолжил Волков хмуро. — Почему ты мне не позвонил, — явно не в первый раз страдальчески произнёс Разумовский, глядя на Олега. Тот глянул в ответ молчаливо и выразительно. Разумовский потёр устало переносицу. — Да, я постоянно забываю. Здесь же нас не слушают? — Я скоро на себе начну носить глушилку, — тоном, будто это было их старой шуткой, отозвался Олег. — Я был на конференции в Торонто, — сказал Сергей, снова обращаясь к своим слушателям, — Без связи, разумеется. А Олег здесь улаживал дела. — Тайны мадридского двора, — раздражённо отозвался Хазин, откидываясь на деревянную спинку, — Почему нельзя было просто объяснить, почему ты не попытался со мной встретиться? Он смотрел в упор на Волкова. Волков посмотрел невозмутимо. — Для чего? Спросить, не предатель ли ты? Я проверил твои вещи, твои звонки, твои контакты. Олег перевёл взгляд на Игоря, но тот продолжал смотреть в верстак, никак не участвуя в разговоре. — Откровенно говоря, твои связи с американцами и сомнительный для советского гражданина моральный облик сыграли не в твою пользу. Хазин предсказуемо вызверился. — И что ж меня не устранил? Руки коротки оказались? Волков посмотрел ему в глаза, Хазин не отвёл взгляда, губа его дёрнулась, как будто Пётр хотел оскалиться. — Хотел прежде проверить, кто из ленинградцев в этом замешан, — холодно улыбнулся Олег. — Так, хватит, — Разумовский спрыгнул на пол, шагнул к Хазину, — Мне жаль, что так вышло, Петя. Это действительно совершенно нелепое стечение обстоятельств. Олег делал свою работу, ты свою, и вы оба могли пострадать. К счастью, Олегу не пришлось на себе проверить, как ты стреляешь. Никто не считает тебя предателем. Он произнёс последнюю фразу с таким давлением, что оборачиваться не пришлось. Волков сказал с досадой, хмуря густые брови: — Ты мог бы рассказать о друге, который не появлялся в твоей жизни десять лет, но мне необходимо о нём знать. Они, кажется, собирались снова спорить. Игорь закрыл глаза. Слова щелкали гладко, как косточки на счётах, он больше не вслушивался. Низко порыкивал Волков. Заведённо взлетал на окончаниях слов Хазин. То увещевал, то срывался на звенящий нерв Разумовский. — Кто такой Отто? — уронил Игорь в эту какофонию звуков, и всё смолкло. Он неохотно открыл глаза. Смотрел на Волкова, но ответил ему Разумовский. — Отто — это имя, под которым Олега знают как наёмника. Его немецкий наниматель в курсе, что Олег — сотрудник советских спецслужб, но считает его перебежчиком. — Это лишняя информация, Сергей, — поморщился Волков, но Разумовский в ответ посмотрел твёрдо. — Я хочу, чтобы Игорь знал, что мы ему доверяем. Грому было всё равно, доверяют ли они ему. Он знал о себе, что не имел намерения никого предавать, ни Родину, ни Хазина, ни Фёдора Ивановича, и этого знания ему хватало. Оставался вопрос, который ему особенно сильно не хотелось задавать, но пришлось, и он снова прикрыл глаза, прежде чем спросить: — Так кто в итоге убил Бехтиева? После короткой паузы снова отозвался Разумовский, но на этот раз он звучал уже совсем не так уверенно. — Его потребовалось устранить… — Не нужно, Серёжа, — перебил его Волков нетерпеливо, припечатал равнодушно, — Его убил я. Бехтиев, хоть и был невеликого ума человек, действительно умел добиваться своего. Не то чтобы сведения, которые он добыл, были ключевыми, но по нашим расчётам они бы сэкономили американцам полгода, а в гонке вооружений это огромный срок. Мирно решить вопрос не удалось. Повисла короткая тишина, Разумовский вдохнул, как будто собирался продолжать мягко увещевать Грома, но тот успел первым. — Но… как же закон, — сказал он тихо, и Волков рассмеялся, громко и неприятно. — Вот уж не думал, Игорь Константинович, что вопросы законности возникнут у вас. Вы покровительствуете незаконной деятельности гражданина Шпунько. Воспитываете кулаками тех, кто, по вашему мнению, этого заслуживает. Регулярно нарушаете протокол задержания. Или закон — это для избранных? Игорь молчал. Он вряд ли мог объяснить равнодушному Волкову с его холодными, ничего не выражающими глазами, что ему даже не нравился Бехтиев. Он не испытывал никаких тёплых чувств к абстрактному функционеру, которого совсем не знал. И сострадания в нём не было, он был убеждён, что Бехтиева нужно было судить. Но не убивать в подворотне. Потому что он был человеком, и других причин не требовалось. Потому что он когда-то был молодым, и ездил в свои геологические экспедиции с ещё стройной и смешливой гражданкой Бехтиевой. А потом оказался зажат в тиски, но продолжал в них дёргаться и бороться, по-своему, по-тараканьи, но пытался искать свободу. Решался на встречи, которые могли привести его в тюрьму. Решался искать выход из стеклянной колбы, которой его накрыли москвичи со своим расследованием. Он барахтался отчаянно и был живым, пока полковник Волков не посчитал это проблемой. Кому тут он мог что-то объяснить. Но, если закона не существовало, и он не значил ничего, из-за чего умер Ваня Бондарев. — Мы же не на войне, — сказал Гром, не поднимая головы. — Мы на войне, майор, — отрубил Волков, — на передовой. И заканчивайте истерику. Игорь поднял взгляд. Внутри было пусто и стыло. — А на той войне вы тоже убивали своих? Волков рванулся с рыком, Игорь даже не попытался отшатнуться. Разумовский, выглядевший так, как будто его можно было смести щелчком, с неожиданной силой удержал Волкова за плечо, усаживая обратно. Голос его звучал с прохладцей. — Вы устали, Игорь. Мы отвезём вас в больницу. Гром сглотнул кислую слюну и поднялся, придерживаясь за верстак. — Спасибо этому дому, мне ещё ребёнка из камеры выпускать. Приберите тут всё, завтра вернусь с собаками, искать взрывчатку. Волков фыркнул неприязненно. Разумовский пояснил напряжённо: — Олег блефовал. Мы выросли в этом детском доме, он бы никогда не причинил вреда воспитанникам. — Так бомбы не было? — Игорь нахмурился, и боль накатила новой волной. — Бомба была, — с мрачным удовлетворением кивнул Волков, — Вам бы хватило. Но не дальше. Что ж. Были какие-то пределы в их понятии «любой ценой», это не утешало, но всё же немного успокаивало. Сложно было сделать первый шаг, дальше проще. На улице сейчас холодно и воздух после дождя сырой, сразу станет легче. В родном городе и воздух помогает. — Игорь. Он ждал, окликнет Хазин или нет, или так и даст ему уйти молча. Тот долго сидел в тишине, не встревал, думал, видимо, что-то своё. Гром не стал оборачиваться, на это ушло бы слишком много сил. Вскинул руку, показал через плечо большой палец. — Давай, Пётр Юрич. Златоглавой привет. Живой. Подальше от него. Всё, как Игорь загадывал. На улице шёл дождь. Почему-то Игорь подумал, что Хазин попытается пойти следом, и они оба вымокнут, пока будут идти к остановке, и там, деля сухой краешек скамейки в ожидании ночного трамвая, смогут поговорить по-человечески, проститься. Хазин за ним не пошёл. В отделе было тихо, горела одинокая лампочка в каморке дежурного. В камере предварительного заключения было пусто. Гром нахмурился, скривился от боли и медленно прошел к кабинету. Внутри на сдвинутых стульях, по-детски подложив ладони под щёку, спал Дима Дубин. Лёша устроился на столе Цветкова, поджав ноги и накрывшись своей курткой. Игорь тихо прошёл внутрь, сел за свой стол. В тишине кабинета дыхание спящих звучало спокойно, убаюкивающе. Игорь улыбнулся и закрыл глаза.