Вспышки свободы

Игорь отчего-то думал, что на стрельбищах будет только их кабинет, но Фёдор Иванович погнал туда всё управление, и даже лично явился. От этого Грому было как-то не по себе, причины были. И первой из них было то, что Хазин за это время уже успел в отделе себя зарекомендовать. При этом слово Хазин держал, и Цветкова в самом деле оставил в покое. Костя первые пару дней ходил настороженный, ждал подвоха, поглядывал искоса, но Хазин знакомился с инструкциями, приставал с вопросами к Дубину и делал вид, что никакого Цветкова тут нет, да и не было никогда. А потом ему в первый раз вожжа под хвост попала, и после этого было уже не остановить. Игорь об этом узнал случайно, чуйка какая-то подсказала, та самая, что на войне подсказывала пригнуться, когда вроде и повода не было. Сидел в кабинете, писал отчёт по ерундовой бытовухе, куда сходил накануне, просто засвидетельствовать факт, супруг был очевидно мёртв, супруга не отпиралась. И вдруг потянуло что-то, он спросил рассеянно: — А где Хазин? — Курить пошёл, — отозвалась всезнающая Зайцева, — только что-то долго его нет. Вышел Игорь как раз вовремя, чтобы застать разгар драки. Почему-то, наверное из-за их личного опыта, Игорю казалось, что Хазин скорее будет словесно унижать и размахивать пистолетом, но в драку не полезет. Он ошибался. Хазина пытались оттащить двое, он успевал раздавать и им, а сам в это время сидел на третьем. Игорь подошел и поднял его подмышки, поставил на ноги и тут же отпустил, раньше, чем тот успел вслепую махнуть назад локтем. Лежащему руку не протянул, гарантий, что Хазин не бросится снова, не было никаких. Петя часто дышал приоткрытым ртом, губы у него были в крови, а пальто в снегу. — Пойдём внутрь, — сказал Игорь ровно. Конечно, ему хотелось спросить, что произошло, но вряд ли это могло закончиться чем-то хорошим. Петру надо было время, чтобы остыть. Он подчинился-то, кажется, только потому, что удивился, почему его никто не расспрашивает, не ругает, не пытается уличить. Игорь просто прекратил драку и увёл его, только когда крикнули вслед, сжал Петину руку повыше локтя, заглянул в лицо не строго, просительно. Петя зыркнул, но не остановился, подчинился. Игорю, несмотря на глупость происходящего, стало приятно. Они прошли до уборной, Петя с шипением умывался, Игорь стоял рядом, опершись на стену, ждал. — Кто это был? — спросил Петя, закрыв воду. Игорь пожал плечами. — Молодые, стажеры, наверное, какие-то. А что, не познакомился, прежде чем в драку лезть? Петя, разглядывавший в зеркале разбитую губу, глянул враждебно. Игорь хмыкнул. — Умеешь заводить друзей. — Не нужны мне никакие друзья, — тут же окрысился Петя, но Игорь этого ждал, сказал веско: — Я твой друг, Петь. Хазин замолчал. Смотрел хмуро, пытливо, как будто прикидывал и взвешивал. Игорь так же упрямо смотрел в ответ. Он не бросался такими словами. Не говорил, чтобы кого-то убедить или умаслить, ещё отец учил, что у коммуниста каждое слово должно быть твёрдое, за каждое слово должен уметь ответить перед товарищами. Товарищи были все, друг — это особое слово. С другом в разведку — раньше было фигурой речи, потом стало его реальностью. И тогда же стало ясно, что друг — это не тот, который со всех сторон тебе приятный, кто удобный и с ним только весело. Не тот, кто с тобой всегда согласен. И даже не тот, кто твои убеждения разделяет. Ох и горячо спорил Игорь с грубым Бондаревым, и про коммунизм, и про советскую власть, Игнат только посмеивался с его горячности. Деревенский парень, Бондарев видел всякое, и про голод рассказывал, и про тюрьму, где успел ещё по малолетке побывать, а Гром всё настаивал — это враги, вредители, их много, но Сталин… Бондарев ему под ноги плевал и уходил, смеялся над ним, пацаном. А потом последний кусок хлеба с ним делил, и выносил раненого. Может, Петя и трудный был человек, замкнутый, грубый, но Игорь бы пошёл с ним в разведку. А значит, Хазин ему друг. Петя первым отвёл взгляд, шмыгнул носом, утёрся ладонью, сплюнул в раковину розовую слюну, сказал раздражённо: — Не знали, как я выгляжу. Болтали, я думал, стерплю. Но они про мать мою сказали… Он глянул на Игоря яростно, будто ждал, что тот тоже станет нападать. — Я бы тоже вмазал, — сказал Гром просто. Петя недоверчиво моргнул, глаза его посветлели, он отвернулся, бормотнул хмуро: — Написать что ли сразу рапорт. Всё равно дойдёт. — Какой рапорт? — удивился Игорь, — Ты что, хочешь до верха довести? Да мальчишки же, Петь. Проучил и будет. Хазин усмехнулся криво, дёрнулся от боли, потрогал губу и кивнул на выход. Игорь пошёл первый. — Твои мальчишки меня и заложат. Это же я первым ударил, значит виноват. Игорь промолчал о том, что, если бы его таскали за каждый мордобой, быстрее было бы сразу у Фёдора Ивановича в кабинете рабочее место организовать. Пожал плечами. — Если сомневаешься, сходи сам к Прокопенко. Я б не стал, не полезут они. Их же спросят, как так случилось. Петя промолчал. Игорь за него просить не пошёл, то, что мужчина за свои поступки должен отвечать сам, тоже было объяснено ему отцом. Он не знал, ходил ли Хазин, но слухи по отделу про него поползли быстро. Игорь видел, как на них косятся, когда заходили в буфет, и если просто проходили по коридору, обсуждать больше не решались, по крайней мере при Игоре, но он всё равно видел, какая напряжённая прямая спина у Хазина, как громко и зло тот смеётся, как стреляет по сторонам чёрными глазами. Гром чувствовал, что собирается гроза, и сделать с этим ничего не мог. Не был он тем лидером, чтобы призвать других к порядку, да и даже если бы прийти на партсобрание, что бы он сказал? Перестать смотреть, перестать за спиной шептаться? Выставил бы себя дураком, а Петра жалобщиком, и кому бы от этого стало лучше. Нет, нельзя было вмешиваться, должен был Хазин разобраться сам. Тот держался гордо, привычек своих не менял, компании не искал, и так же постоянно выходил курить, ходил за кофе, и вот с буфетчицами как раз подружился, настолько, что они позволяли ему неслыханное, выносить из буфета стаканы, с возвратом, конечно, но прежде за такое даже Фёдор Иванович мог получить выговор. Хазин умел при надобности прикинуться ласковым котиком, но в налаживании отношений с коллективом это ему никак не помогало. Всё стало ещё хуже, когда он обидел Ксюшу. Подробностей Игорь не видел, они с Цветковым вернулись в кабинет, когда Зайцева уже всхлипывала в платочек, Дима неловко пытался её утешать, а Хазина в зоне видимости не было. Игорь ощутил досаду, что не настоял, чтобы Хазин ехал с ним, тот уже несколько раз выбирался на дела с Игорем, и работать с ним Грому было комфортно. Он был дотошным до занудства в вопросах вещдоков, со свидетелями говорил деловито, без грубости, но и без лишнего сочувствия — из-за первого на Цветкова жаловались, из-за второго допросы Дубина вечно затягивались. Но в этот день Хазин взбрыкнул, бросил что-то презрительное про то, что он в опеке не нуждается, и вызвался ехать с Зайцевой. Они взяли машину, потому что ехать было далеко, и Игорь невольно усмехнулся от того, как Зайцева покраснела, когда Хазин подал ей руку, чтобы помочь забраться в автобус. Сам Гром отправился на поножовщину в центре, с ним неожиданно увязался Костя. Походил молча, потом спросил: — Так Хазин тоже разведчиком был? — Нет, — не стал врать Игорь, — а тебе какое дело? — Интересно, — пожал плечами Цветков, — Работаем вместе, а не знаем о нём ничего. — Если захочет, сам расскажет, — сказал Гром сдержанно, — Пётр не тот человек, которому стоит в душу лезть. Костя помолчал, попинал столбик сапогом и спросил хмуро: — Ты за меня попросил? Игорь отмолчался. Цветков сухо, неохотно бросил «спасибо» и первый пошёл прочь. Больше о Хазине они не говорили. Попытки расспросить Ксюшу о случившемся успехом не увенчались. Зайцева не была кисейной барышней, от вида крови в обморок не падала, от направленного в свою сторону обреза тоже, что выгодно отличало её от обывателей и доказывало право состоять в рядах милиции. Но всё же она была в первую очередь женщиной, и даже увиденные ужасы этого не меняли. Игорь и сам был грешен, привычный на войне общаться с мужчинами, и к общему грубоватому тону, он поначалу сильно смущался наличию в отделе женщины, и колебался от отстранённой сдержанности, когда он Ксюшу игнорировал, до откровенной грубости, когда силился показать, что Зайцева — такой же член команды, как и другие, и для него она товарищ, а не женщина. Зайцева терпела и то, и другое, а потом плакала в архиве — там её как-то нашёл Игорь после очередной летучки, и, снедаемый виной, не смог подойти. Зато сходил аж на Лиговский в недавно открывшуюся кондитерскую, и купил Ксюшиных любимых лимонных кексов, и подтолкнул коробку к ней по столу костяшками, отводя глаза и досадливо поджимая губы. С того дня Зайцева на него не обижалась, даже когда Игорь взрывался, а первое время с ним часто случалось. Со всеми фронтовиками случалось, это не было чем-то необычным, на что обращали внимание. Но после его взрывов в отделе всякий раз было чаепитие. Однажды Зайцева шепнула по секрету, что Костя пару раз нарочно его доводил, чтобы разжиться дармовыми сладостями. Но, обиженная Громом, Зайцева не выглядела такой несчастной. Не в силах это вынести, Игорь вышел из кабинета, оставив спасательную бригаду из Дубина и Цветкова внутри. Хазин нашёлся снаружи, шёл к отделу, делая быстрые затяжки, бросил издалека: — Гром, что смурной такой, умер кто? Игорь молча ждал, пока Пётр ближе подойдёт. Тот отстрельнул сигарету в сугроб, приблизился, глянул с вызовом. — Ты что Зайцевой сказал? — спросил Игорь сдержанно. Знал же, что с Хазиным надо спокойно, он тогда, может, и расскажет, и повинится. Петя был отзывчив на хорошее отношение — по крайней мере, на хорошее отношение от Игоря — и был совсем обычным человеком с ним. Но с другими это почему-то не работало. И терпения Игоря на все Петины выверты не хватало. — Ничего особенного, чего б она не знала, — бросил Хазин небрежно, попытался пройти, но Игорь заступил дорогу, и Петя тут же вызверился, — Пусти. Предупреждаю, Гром, только попробуй замахнуться. Руку отгрызу. Игорю хотелось. Не ударить, взять за шкирку шинели и встряхнуть, как кота нашкодившего. И Хазин это почувствовал, набычился, кулаки сжал. Игорь выдохнул, попытался успокоиться, но кровь застучала в ушах. — Что ты ей сказал? — внятно и медленно повторил он. — Правду, — заулыбался дикой своей улыбкой Хазин. Как он это делал. Красивый же был парень, Игорь видел, как встречные девчата на него поглядывали, когда вместе шли по улице, Хазин стройный, ладный, притягивал взгляды. И улыбка у него была открытая, светлая, совсем меняющая лицо. Но куда чаще он скалился вот так, и этот оскал его обезображивал. Игорь досадливо поморщился, сказал хмуро: — Петь, хватит кривляться. Ксюша расстроена очень. Я хочу понять, что у вас случилось. — А ты нам отец или начальник, чтобы решать, кто прав, кто виноват? — насмешливо спросил Хазин, достаточно громко, чтобы стоящие в курилке сотрудники стали на них оглядываться. В ушах шумело всё громче, Игорь тяжело выдохнул, прежде чем сдержанно сказать: — Я товарищ ваш, и не хочу, чтобы у нас в отделе конфликты были. — Ммм, — отозвался Хазин, огляделся и впился чёрным взглядом в Игорево лицо, чеканя, — Тогда шлюху свою научи рот закрытым держать. Игорь окаменел. Уважать женщин было у него в крови, на подкорке, никогда ему не говорили этого словами в семье, «не обижай девочек», «помогай старшим», «защищай тех, кто слабее», ни к чему было, он впитывал это из того, как бережно отец обращался с матерью, как внимателен был к другим людям, и помогал, часто в ущерб себе. Игорь разбирался с теми, кто таскал девочек за косички, став постарше, говорил по-мужски с одноклассниками, которые не понимали нежелательности своих ухаживаний. И драться приходилось, защищая девочку от хулиганов. А ещё помнилось, как хотелось женского тепла на войне. Не похабного, до чего страшным охотником был Игнат, при любом удобном случае отправлявшийся на поиски любви, а сердечного, нежного, которое только женщина и может дать, без которого они дичали. Игорь помнил, как они не спали всю ночь, слушали, как пела Маша, санинструктор, сидя у входа в их блиндаж. Это был сорок четвёртый год, они были в шаге от того, чтобы освободить последние километры Родины, и впервые с начала войны вдруг заметили, что наступила весна. Как будто не было ни весны, ни цветов, ни песен, пока враг шел по родной земле, а теперь эта двадцатилетняя девчонка не могла спать от переполняющих чувств, и пела, пела, одну за другой, и плакали, скрываясь друг от друга, мужчины, приказавшие себе забыть о том, что где-то есть их жёны, дочери, есть нежность весеннего вечера и сладкое томление от звучащего в сумерках женского пения. Утром бойцам было подниматься в атаку, но всякий, кто посмел бы сказать Маше, что её тихая песня мешает, был бы смят, уничтожен волной гнева. Такая же волна сейчас поднялась у Игоря в груди. Добрая ко всем, простоватая, сердечная Зайцева, объект шуточек и ласковых поддразниваний коллег, никак не заслуживала такой злости, яда, которым плеснул Хазин. Игорь смотрел на него ещё мгновение, по глазам понял — ждёт удара, нарывается на новую драку. Понял и отступил, развернулся на пятках, ушёл внутрь. Не захотел марать руки. Подробности случившегося в итоге вызнал Цветков. Как обычно, манера утешения Кости с Зайцевой работала безотказно, когда Гром вернулся, она уже улыбалась, хоть и торчали ещё иголочками ресницы, и оставался в руках истерзанный, мокрый платок. Эти двое были настоящими, давними друзьями, и Игорь, не понимающий природы дружбы хитрого, пронырливого Цветкова с простодушной, бесхитростной Зайцевой, всё же её уважал. — Пошли, Константиныч, за кексами? — спросил Костя, поднимаясь с Ксюшиного стола. Дима глянул непонимающе, при нём в отделе ещё не случалось бурь. А вот Зайцева засмеялась. — Возьмите мне творожное колечко, если будет! — Короче, — сразу за дверью сказал Цветков, пихая руки в карманы выдающим его нервозность, жестом, — Ксюха сама не поняла, что случилось. Там всё ничего было, Хазин сам труп осмотрел, предложил ей не лезть, там овраг, грязно. Пока она с патрульными общалась, уже всё сделал. А обратно ехали, разговаривали… Ну, скорее всего, она разговаривала. Спрашивала его про всякое, про семью там… Гром скривился. Было ещё как предсказуемо, на что ещё Хазин мог так яростно вскинуться. Они отошли от двери кабинета, Игорь кивнул на выход, Костя сморщил нос. — У меня сапоги рваные, а там сырость. Сходишь сам, а? Игорь кивнул. Лентяй был Костя известный, но Игорь не особенно пытался его воспитывать. Уже какой есть. Обрадованный его согласием, Цветков продолжил: — В общем, она спросила, почему он переехал, и женат ли, он то отмалчивался, то отшучивался. И она стала говорить сама, ну ты знаешь, она особенно в душу-то не лезет, не хочешь говорить — она тебе про себя расскажет. Начала что-то про дело, на которое ездили. А он вдруг взорвался. Наорал на неё, она говорит, так смотрел, как будто набросится, испугалась его даже. Водителю крикнул, чтобы остановил, чуть ли не на ходу выскочил, и ушёл. Костя шмыгнул носом, сказал, глядя исподлобья: — Наговорил такого, что тёмную ему мало устроить. Ты как хочешь, Игорь, а я ему руки не подам. Гром кивнул. — Я понял. Спасибо, Костя. Цветков как-то неловко дёрнул плечом, хмурясь, ушёл в кабинет обратно. Игорь вышел на улицу. Хазина видно не было. Ночевать он тоже не пришёл. На следующий день Петя пришёл, бледный, хмурый и молчаливый, ни с кем не здороваясь, он сел за свой стол, стоящий напротив Диминого, попытался открыть папку, затянул узлом завязки, выругался. Костя делал вид, что не замечает его присутствия, Ксюша съежилась и смотрела в стол. Игорь, откинувшись на своём стуле, просматривал материалы дела и рассеянно ерошил волосы на затылке. Записи, сделанные наискось летящим почерком Хазина, описывали место преступления скупо и ёмко. Труп лежал в овраге, перерезано горло, крови не было, то есть, вероятно, был туда перемещён с места убийства. Молодой человек, до двадцати лет, на теле и лице кровоподтёки и ссадины, прижизненные — Гром выпятил нижнюю губу, покивал уважительно, он бы такое на глаз не определил — а также следы инъекций на локтевых сгибах. Просмотрев бегло описания внешности, местности и ориентиров, Игорь отметил одно место в отчёте и спросил, поднимая глаза: — Пётр Юрьевич, а что вы имели в виду под «физиологическими жидкостями на теле жертвы»? У покойников вариантов несколько. — Я имел в виду сперму, Игорь Константинович, — сдержанно отозвался Хазин, не поднимая глаз, — Крайне сомневаюсь, что принадлежащую жертве. Игорь скривился. История с каждой минутой становилась неприятнее. И стоило бы с фото убитого наведаться к осведомителям Петра, но тот же теперь закусит удила, договорись с ним. — Его опознали, — продолжил Хазин, всё так же ровно, продолжая нервными пальцами терзать узел, на который затянул папку, — Видели несколько раз. Предлагал услуги. А, значит, и искать его убийцу смысла нет, дерьмо ведь антисоветское. Гром нахмурился непонимающе, посмотрел на Хазина. Тот буравил взглядом Зайцеву, которая, кажется, снова хотела расплакаться. — Игорь Константинович, я такого не говорила, — выдавила она тихо, маленькая и беспомощная. — Я знаю, Ксюш, — сказал Гром спокойно, — Видимо, вы с Петром Юрьевичем неправильно поняли друг друга. Хазин брезгливо фыркнул и наконец порвал свою папку. Игорь понадеялся, что конфликт сойдёт на нет, Петя перебесится и успокоится. Видимо, его задело, что Зайцева выразилась неосторожно, она была слишком доброй, чтобы сказать прямо так, но ведь они часто думали так. Когда вытаскивали из коллекторов тела, за которыми никто не являлся, когда выезжали на дела, где главным виновником был не человек, а сивуха, которая понемногу его личность замещала, невольно проскакивали мысли, что человека жаль, но он как будто сам в произошедшее угодил. Работал бы честно, хватились бы на работе, соседи, товарищи бы не позволили оступиться. Петра зацепило что-то, может, он просто заведённый был из-за вопросов о семье. — Личность установили? — спросил Игорь, закрывая дело. — Да, — отозвался Хазин хмуро, всё так же на Грома не глядя, — Приезжий, учился в военно-медицинской академии имени Кирова, уволен с третьего курса. — За что? — Воровал, — скупо сказал Петя, и поднялся, хлопая себя по карманам, пошёл к двери. Игорь посмотрел на напряжённого Костю, на притихшую Ксюшу, кивнул ей ободряюще и пошёл за Хазиным. Петя на него не смотрел. Закурил свои импортные сигаретки, только теперь Игорь подумал, что дома у него были папиросы, а вот на работу Хазин продолжил сигареты таскать. Сказал с такой тоской, что Игоря насквозь прошибло: — Пацан совсем. И уже морфинист. Что у него так свербело, что на тяжеляк подсел? Известно, чего, раз в Катькином саду ошивался. И теперь он труп, а в академии наверное только рады, что успели выгнать прежде, чем вся погань вскрылась. Как же, в звании, а наркоман и педераст? Гром стоял рядом, молчал. Петя курил, смотрел перед собой невидящим взглядом. Пальцы его подрагивали мелко. — Приходи вечером домой, Петь, — попросил Игорь хмуро, — То, что ты сволочь — это не повод по чужим углам ночевать. Хазин сухо, неприятно рассмеялся, но на Грома глянул тепло. — Посмотрим, — отозвался он и отошёл, показывая, что разговор закончен.

***

Хазин в самом деле пришёл. Они не разговаривали совсем, Игорю не хотелось искать оправданий Петиному поведению. Он готов был Хазина простить, если бы тот перед Ксюшей извинился, но Пётр явно о таком не думал. Обстановка в кабинете сохранялась напряжённая, Цветков продолжал Хазина игнорировать, Зайцева попыталась было объясниться, но натолкнулась на неприязненный отпор, и отступила. Только Дубин продолжал на Хазина бросать виноватые взгляды, и готов был с ним вместе ездить на дела, но и он однажды остановил Игоря в коридоре, смущённый, красный как-то неравномерно, пятнами, и попросил его с Петром никуда не направлять. Гром только кивнул. Он и не собирался, Хазин был его камнем на шее, и работать тот продолжал хорошо, сдавал подробные отчёты, из которых видно было, что Пётр методично и старательно, как по учебнику, отрабатывает все версии. В итоге он и вышел на убийцу. В какой-то момент шепотки за спиной Хазина стали громче, и Игорь, который привык игнорировать подобное, невольно прислушался. И похолодел. Обсуждали коллеги то, где служил Хазин во время войны. Обсуждали без злости, скорее с осторожностью, но слово «заградотряд» звучало неизменно пренебрежительно. Гром стоял в буфете и слушал, как у одного столика нарастает тон от всеобщего одобрения, поначалу шептались, а потом уже говорили во весь голос, перебивая друг друга. — Говорили, он фронтовик! — Много доблести, по своим стрелять. — А слышали, у него отец — предатель Родины. Гром развернулся на пятках, подошёл. Все замолчали, глядя на него, Игорь нашёл взглядом самого голосистого. — Лейтенант. Что на фронте делал? Парень поднялся, одёрнул гимнастёрку. — Я по году не прошёл, товарищ майор. В эвакуации был. Гром кивнул, посмотрел на других. Из троих никто не воевал, один работал в милиции, двое были в тылу. — Так вот чтобы я не слышал такого, — низко рыкнул Гром, буравя их взглядом по очереди, — Думаете, НКВД разведчиков немецких не ловили? Думаете, в бою не были? Парни потупили взгляды, пристыженные и явно сердитые от того, что их, как мальчишек, отчитали. — Гром, — окликнули от двери. Хазин смотрел на них, кривил неприязненно губы. — Позвонили соседи, явился к себе Мартынов. Я на задержание. — Я с тобой, — отозвался Игорь, напоследок оглядел сидевших за столом милиционеров. Не было надежды, что поймут, но, может, приструнённые, хоть болтать станут меньше. Хазин по дороге к машине закурил, сказал брезгливо: — Не связывайся. И не болтай, что живу у тебя. Не на пользу. — Не из болтливых, — сухо отозвался Игорь, всё ещё кипевший от злости. Он мог в Петра камень кинуть. Мог, право имел, и рука бы не поднялась. Он же помнил все номера полевой почты, куда письма отправлял, знал, как близко они к фронту, помнил, как глупа и случайна смерть, как даже в километрах от линии столкновения она находила людей, осколками, авиацией, артиллерией. А эти сопляки считали себя вправе решать, кто ценнее там был, он, разведчик Гром, или может медсестра, или прачка, или повар, или почтальон? Кто больше сделал для победы? Хазин выдал адрес и молчал, смотрел в окно, курил нервными затяжками. Повернулся, хотел что-то сказать, но передумал. Игорь не стал переспрашивать. Они поднялись по лестнице, позвонили, бдительный сосед, с которым Хазин уговорился по телефону, открыл дверь. Прошли по длинному тесному коридору, Игорь шёл первым, Хазин отстал, замешкался. Крикнул от двери: — Майор! Гром оглянулся, нахмурился. — Пройди дальше двери, — сказал Хазин уже тише. Гром насилу сдержал крепкое словцо. Не мальчишка же, чтобы такие глупые ошибки делать. Лучше брать клиента без лишних нервов, люди кругом, через стену, через дверь. Ни к чему лишний шум. А Петя разве что «откройте, милиция» не покричал. Игорь, мрачный, прошёл как было сказано, видимо, у Петра был свой план. Хазин шёл к двери летящим неслышным шагом, на ходу достал из кобуры пистолет, отщёлкнул предохранитель. Дёрнул на себя дверь, отрезая Игорю обзор, он увидел только как Пётр отшатнулся, ударил вперёд, и выстрелил. Секунда потребовалась Грому на то, чтобы оказаться за дверью, но всё было уже кончено. Петя сжимал левую ладонь в кулак, с неё тягуче капала кровь. Подозреваемый лежал на полу, нож не успел ещё даже выпасть из его ослабевших пальцев. Игорь пригляделся. Скальпель. — Петь, ты как? — Порядок, — сдержанно отозвался Хазин, спрятал пистолет в кобуру и принялся бинтовать руку платком. Игорь придержал выскальзывающий край, Пётр глянул недовольно, но руку не оттолкнул. — Езжай в больницу, я дождусь и сам тут всё опишу, — предложил Гром. — Царапина, — возразил Хазин хмуро и сказал, глядя на тело и почему-то улыбаясь, — Профессор его был. Понимаешь? Всё равно придётся писать кучу отписок, хотел сказать Гром, но не сказал. Каким-то спокойным, даже счастливым Хазин выглядел в эту минуту.

***

На стрельбах на него смотрели все. И Пётр стоял перед всеми, задрав острый подбородок. Купался в этом внимании. Выглядел жутко самодовольным. То, что он убил подозреваемого при задержании тоже знали все, и об этом тоже шептались, Игорь не слышал, его стали сторониться, но знал, и что Хазин в курсе тоже. И тем не менее, Игорь терзался тревогой, а Пётр сиял, как начищенный пятак. — Вот что, молодцы, — сказал Фёдор Иванович коротко, — Майор Хазин сегодня проведёт занятие, и будет их проводить до тех пор, пока все не отстреляются на норматив. Так что, кто не хочет проводить выходные на полигоне, ну, поняли меня. — Фёдор Иванович, — сказал Платов, хмурый мужик лет сорока, — Ладно молодёжь, но фронтовикам это зачем. Только время тратить. — У вас на фронте был пистолет? — спросил Хазин, глядя на него в упор. Платов не дрогнул. — Был, но я из него не стрелял. Снайпер я. Пётр кивнул серьёзно. — В вооружение советского милиционера не входит снайперская винтовка. Как и ППШ, винтовка Мосина, ручной пулемёт Дегтярёва. У кого пистолет был основным оружием, шаг вперёд. Никто не шагнул, хоть и прокатился по рядам ропот. Хазин не нравился. Игорь их понимал, но сам смотрел на Петра с тревогой. Он угадывал в этом самодовольстве оборонительную позицию, и думал, чем это всё кончится. Пётр поймал его взгляд и вдруг чуть улыбнулся. — Стрельба из пистолета требует навыков, практики и психологической устойчивости. Если вы в последний раз стреляли на войне — вы плохо стреляете. Если вы способны попасть только из нужной стойки в хорошо освещённом помещении — вы плохо стреляете. Если вы способны выстрелить только с рабочей руки…- он многозначительно замолчал. — Пётр Юрьевич, — сказал Фёдор Иванович, улыбавшийся в усы всю эту самодовольную речь Хазина, — Ну, просим. Хазин сверкнул оскалом, кивнул. Пистолет при нём был всегда, он только положил перед собой две обоймы. Стрелял он быстро, легко, небрежно как-то, из стойки, с одной руки, от бедра, перехватил пистолет раненой рукой, и Игорь скривился, он Петру обрабатывал вчера царапину, только по мясу зацепило, и всё же совсем свежая была. Но Хазин бил без промаха, и обойму менял скользящим жестом, вставлял прежде, чем прошлая успевала упасть, и снова стрелял. Пока все пошли рассматривать мишени, Игорь подошёл к Петру ближе. Тот убирал пистолет в кобуру, Гром заметил, что, прежде чем спрятать, он наполовину опустошенную обойму сменил на целую. Как будто всегда ждал нападения. — Впечатляет, — сказал Игорь сдержанно. Хазин хмыкнул самодовольно. Гром заметил, что повязка на его руке пропиталась красным. — Начнёте, Игорь Константинович? — спросил Хазин с вызовом. Гром пожал плечами равнодушно. Вышел к рубежу, взял пистолет, по команде разрядил обойму. Хазин смотрел внимательно, кажется, не моргал вовсе. Потрогал зачем-то мишень пальцем, объявил громко: — Норматив сдал, — и, подойдя ближе, сказал уже тихо, не глядя на Игоря, — кучно стреляешь, но слишком напрягаешь плечо. Ранение было? Игорь неохотно кивнул. Никто прежде не замечал этого, и он не хотел показывать, как впечатлён. — Пробуй менять руку, но не спеши, поначалу не получится, — сказал Пётр, и отошёл, командуя громко, — Следующий. Желающих спорить с ним больше не нашлось. Стрельбы прошли относительно мирно. Когда стреляла Зайцева, после первого выстрела Хазин махнул рукой, останавливая её, приблизился и что-то ей сказал, коснулся ладонью локтя. Ксюша неловко улыбнулась, Цветков набычился, но Хазин отошёл, и стрельба продолжилась. После Игорь слышал, как Костя требовательно спрашивал, что ей сказал Хазин. Зайцева в ответ только улыбалась немного растерянно и счастливо. Норматив она, в отличии от Цветкова, умудрилась сдать.