Вспышки свободы

То, что Хазин проявил себя, не изменило к нему отношения, хоть и заставило уважать. Впрочем, Зайцева смотрела на него немного удивлённо и тепло, а потом вдруг принесла на работу лимонные кексы. Сказала, ставя коробку Петру на стол: — У нас принято, когда кто-то на кого-то вспылит, после приносить что-то к чаю. В следующий раз с вас, Пётр Юрьевич. Хазин помолчал. Игорь внутренне напрягся весь, ему хотелось вскочить, схватить Хазина за затылок и кивнуть его пустой головой. Ксюша сама шла на перемирие, но этот гордец мог же и тут упереться рогом. Пётр вдруг посмотрел на него, прямо в глаза, снова глянул на Зайцеву и улыбнулся, бледно, но всё же не оскалился. — Хорошо, я буду знать. Игорь выдохнул. Хазин заметил, глянул на него ехидно, но промолчал. Цветков продолжал Петра игнорировать, Дубин поглядывал в его сторону, хмурил светлые брови, вздыхал, но сам мириться не шёл. Честного и принципиального Диму Хазин выбивал из колеи своей озлобленностью и непредсказуемостью, в чем Дима, чуть запинаясь, признавался Игорю. — Я понимаю, что он твой друг, — серьёзно говорил он, помешивая сахар в чае и поглядывая на Игоря почему-то виновато, — Но, честно говоря, не понимаю, почему. Что было Игорю ему сказать. Что в Петре надрыв был, Игорю знакомый? Дима юный, хоть и чуткий, он не видел, не поймёт. Игорь потому и не любил говорить о войне, что тем, кто был там, объяснять не нужно, а для тех, кто не был, он не мог найти слов, ни чтобы сказать, как там было страшно, ни о том, сколько грязи и боли он увидел, ни о братстве и подвиге. Всё это были пустые слова, и они сильно отделяли Игоря от собеседника, тот начинал смотреть не на Игоря, а на какой-то светлый образ, которым Игорь точно не был. С Петей было почему-то легко в этом. Он видел, и принимал это само собой разумеющимся. Когда комнату Мартынова обыскали, нашли там одежду со следами крови и рубаху убитого парня, с вышитыми по казарменной привычке под воротничком инициалами, Игорь спросил: — Ты как? Хазин посмотрел непонимающе. — Я же сказал, царапина. Игорь спрашивал о том, в порядке ли Пётр, только что убивший человека. И от его ответа прошибло чем-то давно знакомым: если сейчас я живой, то всё в порядке, остальное потом. Только у Хазина потом так и не наступило. Игоря война не отпускала, он продолжал мерить свою жизнь по её понятиям, хотел бы забыть, но не мог. Пётр со своей войны так и не вернулся. Как Игорь мог объяснить это Диме, с его детским лицом и серьёзным открытым взглядом? Казалось, он даже разговорами об этом доверие Хазина предаст. Поэтому Игорь промолчал. Дома они тоже всё больше молчали. Это больше не было принципиальной позицией, Гром не считал себя вправе Петю воспитывать, раз Зайцева простила, то и ему упираться смысла нет. Просто для обоих как будто естественным оказался такой способ взаимодействия. Утром просыпались по одному будильнику, пока Игорь умывался, готовил быстрый завтрак и делал свою неспешную, основательную зарядку, Хазин перетекал по своей кровати в сидячее положение и очень медленно моргал, то и дело снова проваливаясь в сон. Потом, пока Игорь мылся, он вылезал, всем собой демонстрируя недовольство, варил кофе, и пил его с сигаретой, считая это вполне пристойным завтраком. И только после этого мог начать с Громом разговаривать, и то если имел для того настроение. Игорь был по утрам бодр, собран и весел, и самим этим фактом докучал Петру, судя по его хмурому взгляду. На работу Игорь обычно предпочитал пойти пешком, Пётр приезжал на машине. После Игорь часто засиживался с бумагами, потому что в течение дня никогда не мог ими заняться, Хазин уходил вовремя, наперегонки с Цветковым, но иногда Игорь успевал вернуться домой, а его всё не было. Гром не спрашивал. Хазин хорошо работал, был замкнут, молчалив и — Игорь заметил это далеко не сразу — больше не пел. Даже сдавая очередной отчёт о передаче дела в суд, даже проведя блестящий допрос, даже получив благодарность на партсобрании за отличную работу с личным составом, когда они впервые за последние пару лет набрали нужный процент закрывших нормативы на стрельбах. Пётр выглядел самодовольным, выглядел самоуверенным и раздражающим, но больше не выглядел увлечённым, азартным, счастливым. Конечно, кроме Игоря некому было это заметить, никто не знал Хазина другим. К нему со временем привыкли. Не приняли, как приняли Дубина, тепло и по-товарищески, но привыкли, что он есть, что смотрит снисходительно и вечно чего-то требует. Фёдор Иванович поручил Петру контролировать наличие и состояние у личного состава оружия, которым следователи часто пренебрегали, и тот с мстительным удовольствием требовал оружие к осмотру при любом неподходящем случае. Игорь слышал байку, что кого-то Пётр даже в уборной подстерёг, и едва не ввязался в очередную драку, но не особенно верил. Хазин был дотошным и въедливым, но слишком умным, чтобы подставляться. В один из выходных дней Пётр уехал куда-то с самого утра, сонный и мрачный, вернулся к полудню, бросил небрежно на кухонный стол букет и грамоту, уже бережнее поставил бутылку шампанского. — Это что, Петь? — всё же нарушил молчание Игорь. — Отстрелялся на городе, — сухо отозвался он, — Фёдор Иванович попросил. Игорь налил в трёхлитровую банку, которую не успел ещё вернуть тёте Лене, воды, поставил букет. Цветы выглядели восковыми, ненастоящими, он даже ковырнул ногтем листок, чтобы убедиться. Спросил механически: — Почему не сказал? Мы бы поехали за тебя поболеть. Он знал, как проходят такие соревнования, сам боксировал иногда. И, хотя он не был особенно популярен в отделе, и друзей там не заводил, всё равно все ребята приходили, и скандировали его имя, поддерживали. Не то чтобы Игорю это было так уж важно, он в ринге не видел и не слышал ничего, кроме соперника. Но после боя принимать поздравления было приятно, да и в случае проигрыша коллеги обычно находили пару слов, хлопали по плечам сочувственно, давали понять — ты не один с этим. И, хотя Игоря не раз костерили на партсобрании за то, что единоличник, не коллективист, он вынужден был признать, что поддержка приятной была. Хазин сверкнул глазами, плеснула обида, обожгла. — Представь, как бы они злорадствовали, если бы я проиграл, — ответил он, ушёл в комнату. Игорь склонился над грамотой, обвел пальцем единицу. В понедельник её выставят на проходной, и любви это Хазину не добавит. Гром спросил из кухни: — Петь, а ты спортом каким занимался? — Никаким, — грубо отозвался Хазин. Игорь убрал бутылку в шкафчик, подождал. — Я бегал хорошо, — продолжил Хазин негромко после паузы, — Но отец сказал, что убегают только трусы. А мужчина должен драться. Гром в который уже раз невольно подумал о том, как плохо Юрий Хазин знал своего сына. Он же в общем-то правильные вещи говорил, но восприятие Петра ломало несколько раз всё, и доносило до него в таком виде, что его снова и снова унижало. Было это результатом каких-то прошлых обид, или Пётр сам по себе был такой, Игорь не знал. Но уже знал, что будет дальше. Он вышел в комнату, рассеянно постучал кулаком по груше. Пётр стоял у своей идеально застеленной кровати, смотрел напряжённо. — На первых же соревнованиях мне сломали нос. Я занял последнее место. Отец ушёл, когда судья объявил окончание боя, и я один добирался до дома, там уже мать увидела, ахнула и повезла в больницу. Грому нос тоже ломали. И отца на том бое не было, наверное, он был на работе. Фёдор Иванович показал Игорю, как натолкать в нос ваты, чтобы остановилась кровь, тётя Лена где-то в пыльном спорткомплексе нашла чистое полотенце и холодную воду, и прикладывала смоченную ткань к его лицу. А пацаны хохотали, и Игорь смеялся вместе с ними, потому что ничего страшного не случилось, ну, сломали, шрамы мужчину украшают. Вроде, одно, а вроде и совсем разное. Игорь запомнил тех, кто был вокруг, Петя — тех, кого не было. Гром подумал, потыкал остро кулаком мешок и предложил: — Хочешь в футбол играть? — Лучше научи меня драться как разведчики, — отозвался Хазин иронично, — так, чтобы одним ударом ребром ладони вырубать. Игорь молчал и смотрел на него. Хазин поджал губы. — Подожди, ты серьёзно, Гром? А дальше что, хор? Вышивание крестиком? — Фёдор Иванович в пятницу сказал, у нас в июне спартакиада будет, — невозмутимо отозвался Игорь, — Отбор в команду на следующей неделе. Если захочешь. — Зачем? — спросил Хазин хмуро. Гром пожал плечами. — Ты сказал, что бегаешь хорошо, нам нападающий нужен. В прошлом году слили чекистам, так Прокопенко загонял потом. Расстроился очень. — Ты тоже играешь? — Хазин почему-то выглядел удивлённым. Игорь усмехнулся, почесал висок неловким жестом. — Они сказали, в этом году меня не возьмут. Но я думаю, погорячились. Лицо у Хазина как-то неуловимо поменялось. Вот он стоял, напряжённый, собранный, готовый драться и обороняться. А вот уже смотрел тепло, с живым любопытством. Понял, что Игорь его не сослать куда-то захотел, а позвал играть с собой. — Почему не возьмут? — спросил он живо. Гром выждал паузу, глянул исподлобья, хмыкнул. — Да я подрался там. С судьёй. — За такое же удаляют, — весело удивился Хазин. — А меня и удалили, — охотно согласился Гром, — Поэтому мы и проиграли. Но там был принципиальный вопрос. Хазин вдруг засмеялся, тихо, но совсем радостно, спросил: — А, если я тоже подерусь, и нас обоих удалят? — Ну, нет, — серьёзно отозвался Игорь, глядя на него тепло, — Мы поклянёмся, что, если один первый подерётся, то второй уже точно не будет. Хорошо? — Я подумаю, — отозвался Петя, и ушёл в кухню, курить и думать. Игорь решил, что разговор прошёл удовлетворительно.

***

Ночью в дверь заколотили. Петя сжал пальцы на рукояти пистолета раньше, чем успел проснуться, раньше, чем понял, что это происходит наяву. Расстёгнутая кобура всегда лежала рядом с его подушкой, в первую ночь Игорь глянул на это, но промолчал, и Хазин был ему благодарен. Вообще за все разы, когда Гром промолчал, потому что они бы просто потратили время на споры, Петя всё равно делал по-своему. У него были причины. Пришли. Было вопросом времени, когда придут, Хазин знал, ждал. И что теперь? Сдаться и позволить себя забрать, надеяться на чужую милость? Дениса Сергеевича, конечно, не бывших коллег. Ситуация с отцом показала, что Денис Сергеевич не стремился помогать утопающим. Что тогда? Отстреливаться? Скорее всего, их там трое, стандартно, Хазин, когда моложе был, ездил в составе троек на такие ночные задержания. И всегда ночью, потому что дезориентированного, сонного человека проще смять, запугать, заставить униженно, беспрекословно подчиняться. Их часто ждали, был у двери собранный чемоданчик, были спешные слезливые прощания. И никогда не сопротивлялись, режим ломал раньше, чем его псы являлись на порог. Пете нравилось, про псов режима, красиво. А сейчас даже страха не было, только злость — что тянули, зачем выпустили, зачем дали поверить в то, что обошлось. Он же отсидел своё в Москве, один в пустой квартире, мать отправил подальше сразу, как только приехал. Трудно было смотреть ей в глаза, и Петя гасил вину всем, чем только мог. Как будто быть осторожным уже было незачем. Он пил, курил, нюхал и ждал, ждал, ждал, каждую ночь, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Думал — войдут, и выстрелю себе в голову. И смеялся, это казалось остроумным. Не пришли. Тогда он вернулся на работу, он надел форму и прошёл знакомыми коридорами, чувствуя, как они давят, сжимают, грозя раздавить, сплющить. Начальник смотрел Пете в горло, когда говорил, что они всё понимают. И Пете нужно сейчас быть с семьёй. Звучало как издёвка, ей и было по факту. Ему предложили отпуск с совершенно чётко читавшимся напутствием из него не возвращаться. Новый год Хазин встречал один, можно было позвонить кому-нибудь, можно было найти кого-то, согреть постель, развеяться. Было мерзко. Пятьдесят первый год проводил шампанским, пятьдесят второй встретил мандаринами, кокаином и мыслями о самоубийстве. Причин останавливаться не было. Или была. Хазину по-детски захотелось позвонить, прямо сейчас услышать глухое тихое «Гром», потребовать: верни моё слово. Я не хочу, не могу, я устал. Но телефонные станции не работали, а загаданные в новогоднюю ночь желания не сбывались, это Хазин знал точно. Через неделю позвонил Денис, предложил заехать. Петя понял, что петля на шее ослабла. В кабинете у Дениса было тихо до звона — мягкие ковры, всегда закрытые окна, секретари, умеющие быть бесшумными. Зачем ему кабинет, если большую часть года он проводит в командировках, Петя не спрашивал. Вероятно, за тем же, зачем нужна была личная машина и статусная жена, для порядка, для определения его положения. Денис был в своей роли доброго дядюшки, Хазин ненавидел её больше всего. Он встал Пете навстречу, приобнял его, и, прижав локтем, неловко хлопнул пару раз по спине. Скованный Петя привычно замер, пережидая это нежданное расположение. Денис вернулся за стол, махнул садиться. Хазин присел на стул для посетителей, смотрел вопросительно, ждал. — Сигарет тебе привёз, какие ты любишь, — сказал Денис, растягивая губы в улыбке, — И ещё кое-чего привёз. — Спасибо, — так же вымученно улыбнулся Петя. — Жаль, что с отцом так вышло, — светлые глаза смотрели в упор, под этим взглядом Хазину всегда было неуютно, и всегда приходилось подбираться, юлить, осторожничать. Денис Сергеевич никогда не позволял расслабиться, всегда держал в кулаке поводок, бросал подачки, но при случае натягивал так, чтобы Петя захрипел. Пистолет у Пети изъяли ещё при входе в министерство, не положено. А иначе могло бы быть красиво, подумал он, глядя на крупные, белые, холёные руки на зелёном сукне. Губы сами произнесли уместное: — Мне тоже жаль. Они оба лгали, Петя испытывал даже мрачное удовлетворение от мысли, что отец, так истово веривший в партию, стал очередной жертвой режима. Денису Сергеевичу, вероятно, было всё равно. У него было много таких друзей, которых он друзьями не считал. Петя был удивлён, что он позвонил. — Тебе лучше уехать, — сказал Денис, но Хазин понял «убирайся из Москвы». Хазин понял «ты сопляк и сдашь всё и всех, когда начнут ломать». И бледно, слабо улыбнулся. — Надолго? — Навсегда, — кивнул Денис Сергеевич, — Я устрою, чтобы за тобой не последовали. — Спасибо, — послушно сказал Петя, не уверенный, что это требовало от Дениса хоть каких-то усилий, но от него этого ждали, и он сказал, послушный мальчик. Он помолчал, пытаясь понять, можно ли из этой ситуации выгадать хоть что-то для себя. Денис закурил, Хазину не предложил, и он остался сидеть, сложив ладони на коленях. Спросил наконец: — Я могу забрать машину? Денис улыбнулся, покровительственно, свысока. — Мне всегда нравилась твоя деловая хватка, Петя. Да, можешь распродать всё, что сможешь, квартиру всё равно заберут. Но машина твоя, и моё расположение, а оно дороже денег. Хазин кивнул. Это, к сожалению, было правдой, за деньги в Союзе можно было добыть не так уж много, а вот имя Дениса Сергеевича открывало любые двери. Хазин дорого заплатил за право им пользоваться, и теперь дорожил этой ценностью. — Устроишься, позвони секретарю, оставь адрес. Я сам с тобой свяжусь, если понадобишься, — продолжал Денис, — Знаешь, куда поедешь? Он курил неспешно, окутывался сизоватым дымом. У Пети запершило в горле, он кивнул. — В Ленинград. — Там неспокойно, — скривился Денис, но потом махнул холёной рукой, — А, впрочем, всё равно, езжай. Мне может пригодиться там свой человек. Он помолчал, и вдруг улыбнулся, масляно, неприятно. — Я буду скучать, Петя. У Хазина горло сковало болью, но он всё же выдавил: — Я тоже. Дениса никогда не интересовала искренность. И он не был замечен в том, чтобы передумывать в таких вопросах. Неужели, в обход него, неужели, и эту глыбу смело, перевернуло очередной волной? Петя стиснул пальцы, рифлёная рукоять пистолета была холодной. Не дамся, решил он, и отжал предохранитель. В дверь заколотили ещё отчаяннее. — Игорь, — раздался женский крик, и Хазин моргнул непонимающе. В их рядах женщин не было. Конечно, они были среди телефонисток, наборщиц, делопроизводителей, но точно не среди боевых единиц. Глупо было бы их так использовать. Его сонное сознание скорее пришло к этому выводу, чем к тому, что сотрудники любого пола вряд ли выкликали бы по имени Грома, приди они за ним. — Игорь, Митька жену убивает, — голосила женщина. Хазин увидел, как скатилась с дивана тень, дёрнула ногой, отбрасывая запутавшееся одеяло, на миг обозначилась перед дверью, распахнула, и снаружи хлынул зыбкий свет керосиновой лампы, высвечивая долговязую фигуру Грома, встрёпанного, щурящего в щелочки глаза, пытающегося ощупью попасть ногами в галоши. Он загрохотал по лестнице прежде, чем Хазин успел что-то спросить, как был, в майке и трусах, и Петя, чертыхнувшись, сел на постели. Он испытывал облегчение пополам с раздражением. Глаза отказывались открываться, и было искушение решить, что всё это дурной сон, ткнуться снова в подушку, разобраться со всем утром. Но Пётр заставил себя встать, накинул в дверях шинель, влез в ботинки, не шнуруя, и спустился на этаж. Голову вело, но пистолет он, в отличии от Грома, не забыл, хоть и вернул на предохранитель. Дверь в квартиру этажом ниже была распахнута настежь. Хазин прошёл, перешагнув через уроненную вешалку, в очередной раз подумал, как же невероятно повезло ему не оказаться в подобном варианте размещения, тюрьма для него была предпочтительнее коммунальной квартиры, у пребывания там был срок и определенная вина, здесь же было безвременье и безысходность. Заспанные женщины толпились в халатах, перед Хазиным они боязливо расступились. Он безошибочно шёл в сторону возни, и, подойдя, замер с выражением брезгливого недоумения на лице. На полу опустившегося вида мужик в трико и тельняшке боролся с Громом, и Гром отчего-то до сих пор не справился с ним. Вероятно, дело было в том, что не особенно щепетильный Игорь, который не раздумывая пускал в ход кулаки, тут был необычайно нежен, и только крутил мужику руки, увещевая вполголоса: — Дядь Мить, ну, хватит, давай, приходи в себя. Тот вдруг вскинулся с пьяной силой, ударил головой, подмял Игоря под себя, наваливаясь, рыча утробно что-то неразборчивое. Хазин не стал ждать продолжения, шагнул ближе, ткнул дулом пистолета в немытый затылок, скомандовал раздражённо: — Руки. Мужик замер, дышал тяжело, с хрипами. Игорь заворочался под ним, всунул ладонь между головой и пистолетом, закашлялся, выдавливая: — Петь, не надо, убери. Хазин подумал, что, если бы выбор стоял, прострелить Грому руку, но спасти жизнь, он бы ни секунды не медлил. Пистолет ощущался правильно, надёжно, как продолжение руки. И никогда не дурил, в отличии от Игоря. — Руки, — повторил Петя, звучно щёлкая предохранителем. Ладони мужика поднялись над плечами. У него были рабочие руки, кривые, узловатые пальцы, с размытыми пятнами чернил по фалангам, с выступающими буграми венами. На задержании Петя бы сейчас ударил рукоятью пистолета в основание черепа, если повезёт вырубит, если нет — всё тише будет. Но сейчас вокруг тревожно толпились женщины, и Игорь продолжал втискивать свою ладонь, поэтому Хазин с недовольным вздохом отступил, продолжая целиться. Гром выбрался, сел на корточки, потянул мужика под локти. — Давай, дядь Мить, пойдём спать. Он оттащил мужика в комнату, в двери которой зияла щепками дыра, пробитая, видимо, кулаком. Хазин за ними не пошёл, стоял и думал, не так ли Игорь лишился прошлой двери в туалет. Женщины, постояв ещё немного, стали расползаться. Хазин услышал, как кто-то, хихикнув, шепнул «хорошенький», кивая товарке на него, и испытал усталое раздражение. Мимо него в комнату проскользнула женщина, невысокая и сухая, глянула торопливо, виновато, и как-то неловко шепнула «спасибо». Она же вышла с Игорем через пару минут. У Грома под глазом наливался фингал, он шёл, сутулясь, и придерживал ладонью женщину за спину. — Тебе есть, где переночевать? Женщина быстро закивала. — У Коростелевых лягу, они мне постелили уже. Спасибо, Игорь. — Не стоит, — отозвался Гром, сжал её плечо и посмотрел на Хазина, — Это Петя всё. Женщина посмотрела на Хазина. У неё было усталое и заплаканное, когда-то красивое лицо, она кивнула. — Спасибо, сыночки. Вы уж простите, что так. Петя промолчал, он был сонный и злой. Игорь прогудел мягко: — Всё хорошо, тёть Наташ, иди ложись. Она, вздыхая, ушла в соседнюю комнату, коридор опустел. Игорь поднял упавшую вешалку, нахлобучил на неё сверху шляпу, оглянулся на Петю. — Пойдём? Они поднялись в молчании, Игорь пытался не потерять слетающие с ног галоши, Петя жмурился и морщился. В молчании они разошлись по кроватям, под одеялом было ещё тепло, Петя повертелся, устраиваясь, замер, услышав тихий голос Игоря: — У меня на фронте случай был. Взводного нашего убило взрывом, сколько у нас их сменилось, не сосчитать. Атака, из живых я старший по званию, ещё и коммунист. Ну мне после и говорят — пока не пришлют замену, будешь командовать. Петя услышал, как Гром переворачивается, порадовался, что лежал он в сторону Пети головой, так что они не могли, не поднявшись, видеть друг друга. — Это я по званию был старший, а так-то пацан. Моё отделение, разведчики, ничего, а так-то в роте отцы. И не то они волю почуяли, не то просто устали все, устроили они мне… Бунт, вот что. Мы, говорят, родную землю отстояли, почему мы должны за других умирать, у нас дома бабы, дети. Деревенские были, весна, заволновались мужики, пахать некому. Гром опять замолчал. Петя подумал, что высокий, плечистый Игорь вряд ли смотрелся таким уж мальчишкой, и вряд ли ему когда-то советовали снисходительно подрасти, прежде чем говорить со взрослыми. Хазин дрался из-за этого столько раз, что уже сбился со счёта. — Что мне делать было. Выхватил одного, самого крикливого, наган приставил. Иди, говорю, или тут пристрелю. Отвел он мой наган, взял ППШ, пошел. Хазин знал, чем кончались такие истории на фронте. У Игоря была другая война. Героическая, красивая, победная. У Пети были сводки и отчёты. О взбунтовавшихся штрафниках, расстрелявших молодого лейтенанта. О дезертирах, отстреливавшихся из лесополосы, пока не развернули пулемёт и не положили всех одной очередью. О вот таких разговорах, за которые по законам военного времени отправляли искупать кровью, а после эшелонами свозили в Сибирь. В сорок первом Хазин забывался в водке, пытаясь увязать для себя героическую защиту Родины с тем, как струсивших и дрогнувших, побежавших вчерашних школьников бросали вперёд с гранатами — оружие нужно добыть. В сорок пятом, давая команду на расстрел мародёров, он уже ничего не чувствовал. Глухой голос Грома выдернул его из мыслей: — Убили его в том же бою. Я думал потом — они все вооруженные, могли там меня положить, куда там дальше передка отправишь. А они пожалели. Сколько там всякого было… А всё это вспоминаю. Можно же было по-людски, а я с наганом. Никогда просто так пистолет не достаю теперь. Не хочу убивать больше, никогда, не хочу. Со всеми по-другому можно справиться. Договориться там… Чёртов идеалист Гром. Откуда только такой взялся, как можно быть таким, пройдя через огонь. Грубеет всё, кожа от пламени рубцуется, чтобы не чувствовать больше, а этого обожгло, и так и оставило, чистый, смотреть больно. Ещё противнее от самого себя под этим его взглядом. Поняв, что молчание затянулось, а Гром, в очередной раз вывернувший перед ним душу, ждёт какой-то реакции, Хазин буркнул хмуро: — Ну, или въебать. Игорь тихо засмеялся. — Или так. Спокойной ночи, Петь. — Спокойной ночи, дядь, — согласился Хазин, и долго слушал в тишине ровное дыхание Грома, прежде чем провалиться в сон.