Вспышки свободы

Желающих играть в футбол в их отделе оказалось немного. Фёдор Иванович делал ставку на молодняк, стажёров, но у тех в свете наступающей весны все мысли были в сторону прогулок и танцев, а летом большинство из них отправлялись в стройотряды, так что не было толку их привлекать. Следователь Яценко, нестарый ещё седой мужик, который год был у них тренером. В юности он сам играл за Динамо, после травмы ушёл в милицию и продолжал участвовать во всех любительских соревнованиях, а после войны, вернувшись на одной ноге, взялся тренировать. — Ну что, парни, — сказал он, когда все собрались в школьном спортзале, — Почти знакомые всё лица. Помянем Колю Векшина, справжний был хлопец, и нападающий хороший. На его месте у нас будет Хазин Пётр играть. Яценко показал на Петю пальцем, как будто кто-то в отделе не знал, как он выглядит. Степенный мужик, он от возни и сплетен был далёк, поэтому, может, и в самом деле не знал, насколько Хазин известен. Все промолчали, только Игорь глянул одобрительно, и Цветков закатил глаза. — Гром, значит, нам пообещал больше никого не бить, — продолжил Яценко, — Так что запомните, хлопцы, и, если отступится, спуску ему не давайте. Ну, побежали что ли. У них была форма, без фамилий, но всё же была, и это было объектом огромной гордости Фёдора Ивановича. Правда, была она только для игр, а на тренировках они были кто в чём, и напоминали скорее компанию мальчишек, чем команду взрослых милиционеров. Гром вот был в майке, такой же, как та, в которой спал, и коротких шортах, от трусов отличающихся только завязками на поясе. В таком виде были ещё трое. Цветков бегал в растянутых на коленях трикотажных штанах и тенниске. Хазин на их фоне, хоть и одет был с ними в цвет, смотрелся наряженным. На нём была белая футболка и узкие тёмно-синие тренировочные штаны. — Стиляга, — бормотнул кто-то издевательски. Пётр сделал вид, что не услышал. Игорь видел, как дрогнул уголок его губ, но он продолжил бежать. Они побегали, помахали руками и ногами, встали на разминку. Проводили обычно по очереди, Гром в строю стоял первым, и проводил первым тоже он. Показывал упражнения и посматривал на Петю. Тот был мрачным, молчаливым, но в последнее время он почти всегда был таким. Дома, вечерами, а чаще ночами, Хазин оттаивал. Мог говорить, даже смеяться, Игорь учил его играть в шахматы, и Петя почти научился не сворачивать доску со стола, когда был недоволен ходом Грома. Изредка он говорил о прошлом, обычно забывшись, и, когда вспоминал, с кем говорит, сразу замолкал, и смотрел на Грома так, будто тот был виноват в этой неуместной откровенности. Игорь не спрашивал про личное, ни про детство, ни про семью. Обычно на эту тему как-то случайно сворачивали, с книжек, пионерских лагерей, воспоминаний о школе. У Хазина было довольно обычное для советского ребёнка детство. Школа, дополнительные занятия — оказалось, что Хазин свободно говорил на английском и немецком — был октябренком, потом пионером, всё как у всех. И в то же время были заметные отличия. Пётр почти ничего не говорил о друзьях, которые в детстве были у каждого. Если и говорил, то так скупо, без имён и деталей, как будто это было давней привычкой «был один парень», и дальше никогда не упоминалось ни одной черты, по которой можно было бы понять, что это история о том же человеке. Только один раз, когда в полумраке они говорили о войне, Хазин сказал привычно осторожно «один человек», помедлил и исправился: «Серёжа». Игорь слышал, что он улыбнулся, говоря это. И о дворовых проделках не было ни слова, всё секции, язык, физкультура, ненавистный ему бокс, как будто не было у него обычного летнего ничегонеделанья, он не лазил по крышам, не собирал в коробок серу, не хоронил голубя. Или это ему казалось чем-то неважным, недостойным даже, поэтому он не упоминал. Но от этого он выглядел одиноким. Игорю его временами становилось жалко, а Хазин, как пёс, натасканный на чужую жалость, вскидывался мгновенно, ощеривался и отбивался. Поэтому их вечера в молчании обычно проходили спокойнее. Вот и на тренировке Хазин был тихим, не комментировал и не острил, Гром думал, может, он такой и есть настоящий? А тот, дерзкий, азартный, требовательный — это был всего лишь образ? И спросить некого, и о таком не спрашивают. Игорь закончил разминку, подумал — а делал её вообще или так и стоял, пять минут крутил руки в плечевых суставах, и пялился на смотрящего в пол Хазина? Но, судя по тому, что никто на него не смотрел удивлённо, мышечная память сработала как надо. Яценко тоже кивнул, и, не вставая со скамейки, поделил их на две команды. Играли вполсилы, вспоминали. Как обычно делали во дворе, чтобы не путаться, кто с кем, половина сняли майки. Игорь с Хазиным оказался в разных командах, Игорь центральным защитником, Пётр центральным нападающим. То и дело они становились друг против друга, то и дело сталкивались плечами, коленями, Игорь был мощнее, Пётр проворнее, и в один игровой момент, когда Хазин вдруг крутнулся вокруг себя, высоко вскидывая колени и толкнул Игоря спиной в грудь, обходя, Гром поймал себя на мысли, что, хоть и выпустил вражеского бомбардира один на один с вратарём, всё равно улыбался, очень уж красиво это у Хазина вышло. Хазин пробил, глянул насмешливо, крикнул: — Не зевай, дядь! Игорь потёр шею, прикидываясь, что ему стыдно, хмыкнул. У Пети на лице на мгновение сверкнула улыбка, и тут же он посерьёзнел, сощурился, оттянулся назад. Вокруг были чужие. Но на эту короткую секунду Гром увидел того пацана из Москвы, того, в начале войны, и это так странно было. Будто не прошёл десяток лет. Будто всё же Петя настоящий был таким. Играли сначала скованно, осторожничали, припоминали, выходили из зимней спячки, а потом, разгорячившись, вошли во вкус. Заиграли жестче, веселее, загомонили, замахали руками, зазвучал вместо отрывистых деловитых команд азартный матерок. Игорева команда вела, как ни напорист был Хазин в нападении, а всё же за спиной Грома был могучий Корнеев, основной вратарь их команды, хмурый рыжий заика, который каждый посланный вперёд мяч комментировал так язвительно, проходясь по своим и чужим и нещадно при этом заикаясь, что Хазин уже к третьему вскипел. — М-мы-мы-может и зы-забил бы, если б-бы ноги вы-вставил, — крикнул Корнеев, и все замерли, в ожидании мяча и очередного перла, — А ны-на таких с-сы-спичках разве д-дабежишь! Хазин рванулся было, Игорь поймал его в руки, засмеялся. — Петь, Петь! Шутка это, Корнеев тебя нарочно задирает, думаешь, на поле соперники всякого болтать не будут? Хазин дёрнулся, шепнул задушено: — Пусти. Как будто Игорь его не придержал чуть, а за горло ухватил. Отбежал, не оглядываясь, получил мяч и рванулся в новую атаку. Игорь отмечал — бегал Хазин и правда быстро, может, быстрее всех в команде, лёгкий он был, невысокий, почти все остальные были тяжелей. Но мячом владел не очень уверенно, поэтому Корнеев и читал его легко. Хазин подрезал Игоря, перепрыгнул через подножку, замахнулся. Корнеев не прыгнул даже, сместился в воротах вправо, а Пётр ударил носком в пол, и тут же с пыра всадил мяч в левый угол. Корнеев на этот раз прыгал, не хватило чуть роста. Поднялся он злой, потёр ушибленный локоть. Хазин смотрел весело и высокомерно, щурил чёрные глаза. — Пы-павезло, — сплюнул Корнеев и вынес мяч сразу к чужим воротам. Когда счёт стал три-один, на поле опять началась свалка. Игорь не услышал, что такого Геловани Хазину крикнул, но Хазин врезал ему сразу, кулаком в лицо, и отскочил в стойке. Добродушный Давид, шутник и балагур, так и замер. Из разбитого носа его кровь капала на его майку. Игра остановилась без команды, мужики загомонили, недовольные поступком Хазина, сгрудились вокруг них, Игорь протолкался через толпу, встал рядом с Петром. Ох, как сильно он им был недоволен. Но это потом, не при чужих. — Ты зачем это сделал, генацвале? — удивлённо спросил Геловани. Он был выше Петра на голову, могучий, плечистый и волосатый, он потрогал свой нос и протянул к Петру окровавленные пальцы. — Разве можно так? Пётр молчал и жал кулаки, по сторонам он смотрел так, будто ждал, что его схватят сейчас, и ждал, с какой стороны нанесут первый удар. Голос Яценко разнёсся ясно, хоть он и не стал вставать со скамьи, говорил оттуда, но его взвешенный мягкий говорок услышал каждый: — Вот что я думаю, хлопцы. Хай Петро тоже нам пообещает хотя бы своих не бить, а ты, Давиду, думай. Парень горячий, верно, тоже в душе горец. — Ай, ну, если горец, то ладно, но зачем же в нос, — раздосадованно сказал Давид, но так сказал, что вокруг все рассмеялись, и ещё взрыв хохота последовал, когда он заметил свою запачканную майку и принялся над ней причитать. Игорь положил руку на плечо Петра, тот отдёрнулся, отскочил. К чужим встал спиной, чтобы от него оказаться подальше. Гром плотно сжал губы и проглотил то, что хотел сказать. — Обещай, Пётр, перед лицом товарищей, — кивнул Платов. — Обещаю, — неохотно бормотнул Хазин, — Больше своих бить не стану. — Своих, слыхали? Ох и привёл Гром себе помощничка, удалений заработать, — засмеялся кто-то в толпе, и все его поддержали. Инцидент был исчерпан. Давид утёрся и пошёл на свою позицию, остальные тоже рассредоточились снова по залу. Счёт до конца игры не изменился. После все выслушали замечания тренера, и толпой пошли в раздевалку. Геловани размахивал руками и во всеуслышание вещал, что теперь они с Петей джан теперь будут лучшие друзья, потому что известно, что добрая мужская дружба всегда начинается с драки. Хазин весело отзывался, что, если ему для этого придётся получить от Давида в нос, то он, пожалуй, лучше останется без друзей. Игорь отстал ото всех, вернулся в зал. Подумалось, что так и лучше. Пускай Пётр сам с мужиками пообщается, без оглядки на Грома, глядишь найдёт с ними общий язык, он же при желании ещё как это умел. Он расставил метки, почеканил мяч и пошёл по залу змейкой, стараясь проходить как можно ближе к каждой метке. С непривычки потерял мяч, сбегал за ним и снова пошёл, смещаясь ловко из стороны в сторону. Прошёл пару раз в обе стороны, когда второй пошёл, почувствовал на себе взгляд, но не стал отвлекаться. Только переводя дыхание перед третьим разом сказал, не поворачивая головы: — Что, Семён, не спешишь домой? Яценко вышел из тени, тяжело ступая, улыбнулся. — Добрый ты разведчик, Гром. А вот спортсмен поганый. Тебе тренер сказал отдыхать, а ты чего? — А я коммунист, мне надо больше, с меня и спрос больше, — отозвался Игорь. Яценко усмехнулся добродушно. — Ну, давай мне тут, не на партсобрании. Он прошёлся, стуча по полу, протез его был обут в сапог, и всё равно умудрялся как-то деревянно постукивать. — Ты вот что, Игорь, — сказал он серьёзно, — Забудь, что за полем вы с Петром корешки. Ты мне на своей позиции нужен, а не за ним следить. Подерётся он там где-то, ты ворота бросишь? Гром молчал, опустив голову, пристыженный. Семён похлопал его по плечу. — Рад за тебя, что друга нашёл. Да только дюже горячий. Вон как на Давида за шутку бросился. — Что он сказал? — спросил Игорь, поднимая глаза. Семён пожал недоуменно плечами. — Та ничого такого. Сказал, «йди ещё с Громом пообнимайся, может, снова забьёшь». Игорь хмыкнул понимающе. — Тогда ясно, что он взъелся. Пётр замечания всякие про рост и возраст не любит, всё считает, что не всерьёз его воспринимают. А тут вообще, мол, не мужик. Яценко засмеялся. — Обидчивый какой! Ты ему скажи, Гром, что мужика не рост определяет. Игорь глянул в ответ весело. — А что ж? Семён покачал головой со смехом. — Ни, Гром, ну тебя. Перед бацькой твоим потом краснеть, что плохому научил. Давай, собирай, мне закрыть надо. Подсохнет, станем на улице играть, а то тут, конечно, не дело. Гром кивнул, собрал инвентарь и вместе с Яценко пошёл к двери. — Что думаешь, сможем в этом году выиграть? — Поглядим, — осторожно отозвался Семён, налегая на дверь плечом, чтобы провернуть ключ, — Иваныч мне за победу мешок картошки обещал. Игорь хмыкнул, была у него догадка, на чьём горбу этот мешок поедет с огорода. — А за проигрыш? — Вот и я спросил, — кивнул Семён, — сказал, обратно мешок, но другим наполнит. А чего, тоже полезно. Игорь усмехнулся, кивнул ему и пошёл в раздевалку. Она уже опустела, и он расслабленно, без спешки разделся, ополоснулся ледяной водой и до красноты растёрся полотенцем, прежде чем одеваться. Во всём теле была приятная усталость. Позёвывая, Игорь думал о текущих делах, довольный короткой возможностью от них отвлечься. За это он и любил спорт, в ринге, на поле, только ты, никакие беды за тобой туда не проберутся. Он вышел в сумерки, поднял воротник, ветер мигом забрался под шинель. Игорь шмыгнул носом и сощурился от ударившего в глаза света. Закрылся рукой, всматриваясь, пошёл к машине. Потянулся привычно к передней двери, но увидел с той стороны тёмную фигуру и сел назад. Непривычно было. Спереди на него обернулся улыбчивый Давид. — Долго ты, Игорь джан! За буйки заплывал? Гром молча захлопнул дверь, Петя так же молча тронулся. Геловани это предсказуемо не смутило, он был большой и добродушный, его было много, и это было уютное ощущение тепла, которое Давид транслировал во все стороны. Игорь вспомнил почему-то, что всех детей, потерянных родителями или новообразовавшихся сирот, почему-то всегда сводили к Давиду в кабинет, никто не умел так успокоить плачущего малыша, как эта гора искреннего человеколюбия. Гром подумал, как, должно быть, неловко было Хазину, что он ударил такого человека, что такой ответ на свою злость получил, и настроение его немного улучшилось. Геловани был лучшей прививкой от подобного, жаль только, что ему за этот урок пришлось поплатиться разбитым носом. Он успевал показывать дорогу, рассказывать про своих друзей, живших на этих улицах, а, так как друзей у Давида было много, он просил ехать помедленнее, потому что никак нельзя пропустить этих уважаемых людей. Он восхвалял гол Петра, сокрушался их проигрышу, помнил на память все результаты всех матчей Динамо, или выдумывал их на ходу, Гром всё равно не мог бы проверить. На попытку Петра поспорить о том, какая команда лучшая, он так сочно и весело засмеялся, что спор закончился сам собой, а потом он зачем-то стал в подробностях рассказывать, как готовить ачму, и у Игоря забурчало в животе. К счастью, они наконец приехали, и Давид, попытавшись затащить их к себе в гости и стребовав обещание как-нибудь заглянуть, вышел. В машине сразу стало просторно, тихо и холодно. — Пересядешь вперёд? — спросил Пётр. — Так нормально, — ответил Гром. Хазин кивнул и тронулся, выехал из двора и всё же спросил: — Как… Он не воевал? — Воевал, — кивнул Гром, — артиллеристом. Он поэтому и говорит так громко, наверное. А поёт ещё громче. Они помолчали, Игорь устроил локти на переднем сидении, устало ткнулся в скрещенные руки лбом. А Петра всё мучило, терзало что-то. — Тогда как он может… Так? Гром, не поднимая головы, пожал плечами. — Семья, наверное. У него жена, дети, сёстры. Двух братьев забрала война. Говорят, проще, когда не один. — Говорят, — эхом отозвался Хазин и замолчал. До дома ехали в тишине. После Давида всё казалось слишком тихим.

***

Хоть и пробирал до костей ледяной ветер с Невы, хоть и ёжились зябко ленинградцы, когда внезапно налетевший снегопад бросал в лицо ледяную крошку, и всё же воздух уже пах весной. Уже стало появляться высокое, холодное, белое солнце, которое не грело вовсе, но людям казалось, что грело. Игорь не любил весну. Весной обычно совершались самые отвратительные преступления, и зачастую те, кто их совершал, подолгу косили под дурачков, а иные и вовсе избегали наказания, якобы не осознавали, что делали. Выехали на ограбление магазина, Игорь оживился было, решив, что опять дала о себе знать банда, но работали топорно, явно подражатели. На место вызвали сотрудника с собакой, и пёс, молодой красавец, поджарый и резкий Алтай, быстро взял след, вывел их буквально к складу напротив. Игорь не упустил возможности потрепать пса, Хазин держался в стороне, кривил губы. — Псиной пахнешь, — сообщил он Игорю, когда тот подошёл, — Как ты в засаде сидеть собрался? — Не у всех как у тебя чуйка, — успокоил Игорь, — А собаки хорошо пахнут. Хазин скорчил рожу, но дальше спорить не стал. Днём оставили наблюдение, а на ночь устроились сами, сидели рядом, Хазин мял в пальцах, нюхал сигарету, и явно страдал от невозможности закурить. Игорь, привычный к долгим засадам, сидел неподвижно и так тихо, что в какой-то момент Хазин толкнул его коленом, убедиться, что не спит. Игорь только тронул его колено в ответ, не поворачивая головы. Хазин резким жестом отдёрнул ногу. После полуночи они взяли двух грузчиков, несложно оказалось выяснить и что у одного из них брат работал патрульным и болтал больше необходимого. Хазин с наслаждением закурил, сказал скептически: — Но к поимке банды нас это не приблизило. — Ты не умеешь радоваться мелочам, — сообщил ему Гром, и, зевая, они поплелись к машине. На следующий день, в законный отсыпной, их разбудил стук в дверь. К удивлению Игоря, который подошёл к двери первым, пока Хазин неразборчиво матерился в подушку, оказалось, что к телефону просили Петра. Тот от этой новости как-то сразу подобрался, и сонный его, плывущий взгляд вмиг стал острым, губы искривились страдальчески. Он быстро натянул брюки и свободную рубаху, старательно застелил постель и, едва зачесав пальцами волосы набок, торопливо пошёл вниз. Игорь почесал задумчиво бровь и пошёл варить кофе. Что-то ему подсказывало, что в любом случае не помешает. Пётр вернулся раньше, чем Гром успел закончить. Сел на табурет в кухне, бросил раздражённо: — Всё нормально. И стал закуривать. Пальцы у него дрогнули мелко, он досадливо сжал кулак, затянулся глубоко и сказал, глядя перед собой: — Я номер телефона матери отправлял, этот и рабочий. Подумал, либо с ней что-то, либо отец… Всё. Игорь снял турку с плитки, постучал ей о стол и стал наливать кофе в кружку. Хазин только теперь заметил его манипуляции и бледно, слабо улыбнулся. — Ого. Сервис как в лучших ресторанах. — Так кто звонил? — спросил Гром, ставя кружку на стол перед Петей. Себе он вылил остатки в граненый стакан и под насмешливым взглядом Петра долил кипятка и щедро сыпанул сухого молока. — Звонил Серёжа, — отозвался Хазин. Он сделал глоток, и, видимо, счёл кофе пристойно сваренным, потому что в другом случае он бы непременно сообщил. — Выглядишь как будто удивлённым? — спросил Игорь, рассматривая его. Хазин кивнул, выдохнул дым тонкой струйкой. — Так и есть. Он зацепился взглядом за своё отражение в осколке зеркала над раковиной и теперь с выражением досады на лице направился к нему, принялся мочить и поправлять свои волосы, зажав папиросу зубами. О внешности Пётр пёкся побольше иных девиц, но Игорь этого вслух не говорил, конечно. Ему-то вообще нравилось, какой Хазин всегда аккуратный, но то, как он прихорашивался, иногда смотрелось забавно. — Почему? Вы же друзья? — Со мной сейчас никакой выгоды дружить нет, — отозвался Хазин хмуро, как будто Игорь не понимал совершенно очевидных вещей. — У тебя странное понятие о дружбе, — хмыкнул Гром, — Я же с тобой дружу. — Ты, положим, идиот, — ответил Хазин с обычным своим утренним дружелюбием, не отрываясь от зеркала, — а Серёжа всегда знает, что делает. Поэтому и странно. Гром не обиделся. В своей непосредственной наглости Хазин напоминал ребёнка. — И чего же Серёжа хотел? — спросил он. Пётр задумался. Он потёр подбородок, будто прикидывая, пора ли бриться, вздохнул и обернулся. — Не телефонный разговор. Олег заедет сюда, ты же не против? Игорь пожал плечами. Он не горел желанием встречаться с Волковым, но не имел ничего против его дел с Хазиным. Пётр вернулся за стол, затушил папиросу. Они в молчании допили кофе. — Сегодня? — спросил Игорь. — На днях, — отозвался Пётр и зевнул в кулак, — Пойдём спать? Ты со своим кофе, конечно, выдумал. Игорь посмотрел на наручные часы. Было почти восемь утра, учитывая, что до дома они добрались около трёх, предложение было здравое. — Вечером ещё тренировка, — напомнил он. Хазин нахмурился, но промолчал.