Вспышки свободы

С каждым днём наступление весны было всё более ощутимо. Сырой воздух уже пах иначе, и на смену снегопадам пришли дожди, а потом, в середине марта, весна вдруг наступила совсем. Когда Игорь это озвучил, шмыгающий носом Хазин посмотрел на него, как на безумца. На улице едва установился ноль, всё ещё срывающийся ночами в морозец, и снег ещё лежал. Но через пару дней пришлось и ему согласиться, что солнце пригревало совсем по-весеннему. Сделал это он, впрочем, в своей манере. Пока они шли от отдела к машине, Пётр, перепрыгивая через проталины, сообщил мрачно: — Терпеть не могу весну. Ещё через неделю Игорь понял, почему, и это наблюдение он держал при себе, а вот не предупреждённая Зайцева в какой-то момент выпалила: — Пётр Юрьевич, да у вас веснушки?! Игорь чуть не застонал. Ну только же всё относительно выправилось. Хазин Зайцевой на восьмое марта даже тюльпаны притащил, вынул из-под шинели чуть замятый букет, с довольной кривой усмешкой выслушал благодарности и восторги. У них вообще неплохие отношения установились, Зайцева любила восхищаться, а Хазина вполне устраивало, что им восхищаются, он принимал это как должное, и благосклонно слушал Ксюшину болтовню. Прежде Зайцева, которую предпочитали не отправлять на выезд одну, обычно составляла компанию Цветкову, Гром не то чтобы её избегал, но всё же предпочитал обходиться без компании вовсе. Теперь же Пётр мог даже сам её позвать с собой, он обычно ехал на своём автомобиле, что сильно повысило мобильность их отдела. И отчего-то жутко злило Цветкова. Он к Хазину не потеплел, продолжал его подчёркнуто не замечать. Дима предсказуемо оттаял со временем, он сначала поглядывал хмуро, а потом как будто забыл, на что сердился, и снова обращался к Хазину с обычной для него товарищеской сердечностью. Пётр с ним сближаться не спешил, придерживаясь тона рабочего. Костю ответно не замечал до комичного, мог через него начать заказывать в буфете или во время футбола бежать в него, будто не замечая. В последний момент он уворачивался, Костя был шире и крупнее, хоть и ненамного выше. Формально это не нарушало данного Хазиным обещания его не задирать, но Игорь всё равно поглядывал хмуро на эти проделки, хоть Хазин порой и делал это, будто нарочно именно его пытался рассмешить. Однажды, когда после очередного звонка нужно было ехать на выезд, и Хазин будто бы неохотно вызвался сам, и кивком головы показал вопросительно Зайцевой на дверь, Цветков не выдержал. Он дождался, когда они вышли, а потом обратился сердито к Грому: — Константиныч, я тебя не понимаю, конечно. Он девке голову дурит, а ты глядишь. Ну ладно меня она не послушает, но ты для неё авторитет, скажи ты ей. Дубин поднял голову, посмотрел удивлённо на Костю и перевёл взгляд на Игоря. Он не вмешивался, но ему явно было любопытно, что Гром ответит. — О чём это ты? — спросил Игорь, хмурясь, — Работают они вместе, вроде оба не против. Если ты на это дело хотел поехать, что не сказал, отдали бы тебе, у Петра и так раскрываемость отличная. Костя встал, зашагал по кабинету. — При чём тут дело! Ты знаешь, Ксюха впечатлительная. Сколько она по тебе сохла, так ты как человек себя вёл, не давал ей никаких авансов. А этот павлин, хвост распушил. Что, думаешь, он женится на ней? Побалуется и бросит, а я не позволю такого, ясно? Игорь этого не показал, но речь Цветкова его тронула. Он сам никогда не упускал возможности подтрунивать над доверчивой Зайцевой, и то, как горячо бросался на её защиту, показывало, как на самом деле Костя ею дорожит. Заподозрить его в ревности не было повода, Цветков был женат, и оттого его злость выглядела какой-то праведной, товарищеской, чистой. Поэтому и ответил ему Игорь серьёзно: — Что же мне прикажешь делать, Костя? Запретить им работать вместе я не могу, я никому не начальник, а и был бы, отчего тебе с Зайцевой дружить можно, а Хазину нельзя? Цветков опёрся на его стол ладонями, навис, сжал плотно губы, сказал после паузы значительно: — Не дружба это, Игорь. Ты прости, но Хазин твой — человек поганый, я ему не доверяю. Игорь посмотрел ему прямо в глаза, отозвался твёрдо. — Не прощу, Кость. Пётр — человек сложный, вспыльчивый, может, не самый приятный. Но он коммунист, честно работает, и обвинять его в чём-то только потому, что он тебе не нравится, я не стану. И это не потому, что мы с ним друзья. Никого бы не стал. И давай эти разговоры за спиной заканчивать. Думаешь, что есть повод, так при товарищах скажи. Цветков отступил, потёр лоб. — Думаешь, я трус? А и скажу. Скажу! — Не горячись, Костя, — подал голос Дима, внимательно их слушавший, но до этого момента не пытавшийся встрять, — Некрасиво будет Петра обидеть подозрениями, он в самом деле ничего предосудительного не делал. Может, ты знаешь что-то? Что он ухаживал как-то за Ксенией, или там до дома провожал? Неуставные отношения у нас в самом деле запрещены. — Да откуда я… Он осёкся. Дима улыбнулся. Все в отделе знали, что Цветков всегда первым убегает с работы, хоть и всё равно приходится и ему задерживаться, корпея над отчётами. Ему в самом деле неоткуда было узнать, провожает ли Хазин Зайцеву. — Вот что, — сказал Игорь, подумав, — Давай так договоримся. Ты прекращаешь свой детский сад. Дружить вам не надо, а работать вместе будьте добры, мне уже поперёк горла ваши носы задранные. А я у Петра попробую про Зайцеву спросить. Ты сам с Ксюшей поговори. Может, у неё вообще уже есть жених, а мы тут как бабы на рынке, сплетни развели. Цветков продолжал хмуриться, но всё же кивнул. — Ладно. Но я всё равно за ним присматривать стану. — Ты мне эти разговоры брось, — повысил голос Игорь, — Я Петру верю как себе, тебе моего слова мало? Костя, хмурясь, отошёл к своему столу. Сомневаться в Игоре причин у него точно не было, поэтому Гром и использовал этот аргумент. Все знали, что Гром — человек слова. А Игорь сказал и подумал, не придётся ли пожалеть. Но пути назад не было, давно уже, с тех пор, как москвич ему поверил и приехал, теперь уж всё, амба, взялся за гуж, не говори, что не дюж. А следом подумалось — что если правда Хазин хочет за Зайцевой поухаживать? Он неженатый, а в его возрасте у людей уже дети в школу ходят. Ладно, война, и то, неужели не было девушки, что писала ему письма? Игорь вспомнил упрямое серьёзное лицо Петра и подумал, что не верится, наверняка и в школе был у него любовный интерес. Не ему судить, не ему в чужой душе копаться. А всё же самому странно стало, почему мысль о Петре и Ксении вместе показалась такой нелепой, смешной даже. Игорь не любил откладывать в долгий ящик, тем же вечером спросил серьёзно, пока Пётр, стоя к нему спиной, вдумчиво намазывал варенье на два больших бутерброда с маслом. — Петь, ты не сердись только… — Буду, — уверенно отозвался Хазин, но плечи его не напряглись, из чего Гром сделал вывод, что Хазин так шутит. — Ты жениться не надумал? Хазин обернулся, облизывая указательный палец, брови вскинул в весёлом изумлении. — А ты приглашаешь? Гром фыркнул, и Хазин негромко засмеялся. Настроение у него было отличное, Игорь подумал, как не хочется портить его. Хазина же не обманешь, быстро раскусит его бесхитростную игру. — Да просто, спросить решил, — упрямо продолжил Гром, когда Петя снова отвернулся, возвращаясь к своему занятию, — А то ты неженатый, а… Хазин так глянул, что Игорь замолчал. Прямо-таки увидел, как у того в голове закрутились шестерёнки. — Так, ну сам бы не додумался… Ты если бы и влюбился сам, в сторону бы отошёл, праведник. Зайцева? Отправил бы её разбираться самой. Значит, Костя-полюбовничек, — проговорил Пётр на одном дыхании, и заулыбался, — А что, Игорь Константинович, если и решил? Благословишь? Он резко опустил на стол разделочную доску, Игорь механически пальцем примял упавшую на стол крошку, в рот закинул. Хазин поставил посуду с чаем, блюдце с сахаром и сел напротив. Домашний такой, в нательной майке, открывающей белые плечи, Гром нашёл глазами тонкий шрамик от ножевого ранения на его плече, лишь бы не смотреть в чёрные, насквозь буравящие глаза. — Если ты всерьёз, а не побаловаться, то благословил бы, — отозвался он, и как-то неискренне прозвучало. Он же знал, что Пётр не влюблён. Откуда, сказать не мог, но как-то понимал. Если бы тот был, то Игорю оставалось только порадоваться за них. А так это для всех было плохо. — Извини. Это не моё дело, — сказал Игорь, помолчав. Хазин усмехнулся, отпил чай, обжёгся, промычал досадливо и стал нарезать свой бутерброд на кусочки. Спросил, не поднимая глаз: — Ты сам почему не женился? — Ты знаешь, — тихо отозвался Игорь. — Да брось, — хмыкнул Пётр, снова впиваясь в него взглядом, — Ты, конечно, тот ещё книжный персонаж, но всё же надо как-то меру знать. Ясно, что тогда для тебя это горе было, и для меня тоже. Но сколько мы горя видели. После того либо оставить всё позади и дальше жить, либо ложиться и помирать. Да я и умер, хотел сказать Игорь. Прямо там, прямо тогда и умер, просто ты ушёл и не узнал про это. Секунда это было, мгновение, а Игорь тот день и не помнил вовсе. Помнил, как мужики смотрели, как будто предатель, как будто враг. А остальное — больше со слов. Как Ваню хоронили, как сам пил до беспамятства, только и смог выдавить «Юля», и Игнату хватило, он понял, охнул горестно, и закрывал старшину собой от вопросов, прятал от командира роты, пистолет у него отнял на всякий случай, и сам с ним сидел до утра. В госпиталь они тогда тоже угодили вместе, Игорь, умный, опытный, бывалый разведчик, подставился тогда как мальчишка, в уличном бою в небольшом городке, который следующий они зачищали, бросился собой гранату накрыть. Игнат, как ангел-хранитель за ним шедший шаг в шаг, угадал, рванул его в сторону, посекло обоих осколками. И тогда же, пару раз его головой о землю приложив, Игнат ему растолковал по-своему, по-простому, кем надо быть, чтобы, столько пройдя, смерти искать. Только это всё было бы полуправдой. Тогда на все сто процентов так оно и было, едва демобилизованный, Игорь и думать не мог об отношениях. Он хотел только вернуться домой, но что дальше делать не понимал. Не хотелось больше войны, ничего не хотелось. Может, если бы не Фёдор Иванович, который подтолкнул, направил, напомнил, чего Игорь хотел раньше, неизвестно, сколько бы маялся, искал себя. А так всё четко — курсы, служба, всё как у всех. А семья… Не то чтобы он хранил верность давно погибшей невесте, он не забыл, как и всех, кого потерял, но время всё равно лечило. Брала своё молодость. Прошло время, и захотелось тепла, близости, ласки. Только оказалось, что в ответ он ничего дать не мог, как будто правда мёртвый. Женщины это сами понимали, кто поопытнее, сходу, кто помоложе, ещё пытались, надеялись, что отогреют, но Игорю и самому становилось противно. Он понимал, что его возьмут, просто потому что мужик, потому что на месте руки и ноги, может работать, может иметь детей. А что примороженный, так ли важно, если не пьёт и не бьёт. Так ответить Хазину? Поймёт ли. Игорь смотрел в его глаза и знал — поймёт. Недаром Хазин сам одинокий, хотя уж с его прежним положением можно было из красавиц и умниц выбирать, по щелчку бы прибежали. Свербит у него своё что-то, не даёт покоя. Мало ли у них было всякого, что мешало, счастливые были те, кому было, куда вернуться, у кого жены, детишки, кто на время из обоймы выпал, а потом на место встал. Гром провёл ладонью по лицу усталым жестом, как умылся, сказал тихо: — Не могу. Пробовал, не могу. Хазин смотрел на него странно. Как будто с надеждой.

***

И вот дёрнул же чёрт Зайцеву за язык! Игорь посмотрел на Хазина, Хазин смотрел в бумаги. Головы не поднял, только пальцы на авторучке сжались чуть крепче, кожа на костяшках натянулась. — Это просто пигментация, Ксения, — сдержанно сказал он. Зайцева улыбалась как-то восторженно. — Смотрится просто очень красиво, — искренне сказала она. На Хазина теперь смотрели все. Ксюша с той же умилённой улыбкой, с которой девушки смотрят на цветы или котят. Мужчины с хмурым недоумением, в попытке разглядеть, что там Зайцевой могло понравиться. Россыпь мелких пятнышек, раньше совсем бледных, которые Игорь только вплотную смог разглядеть, теперь стала ярче, но как будто Хазин от этого не сильно изменился. Игорь рассматривал, пока Пётр не посмотрел сердито в ответ прямо глаза в глаза. В ответ Игорь пожал плечами и улыбнулся. Так, немного, мол, девушки, что с них взять. А Пётр неожиданно смутился. Взгляд отвёл, и веснушки как будто стали ещё ярче. А потом просто выскочил из кабинета. Едва хлопнула дверь, мужчины, не сговариваясь, засмеялись. — Засмущала майора, Зайцева, ни стыда, ни совести, — выдохнул Цветков. Ксюша только удивлённо хлопала глазами. — Что я такого сказала? Гром покачал головой, поднялся, молча пошёл искать Хазина. Тот стоял в курилке, набросив пальто на плечи, глянул искоса, сердито, и отвернулся. Игорь приблизился, встал рядом, помолчал, щурясь на солнце. Хазин предсказуемо закипел и заговорил, когда слова уже невозможно стало держать в себе: — Объясни мне, Игорь. По-хорошему с ними не получается, по-плохому тоже, как вообще надо? Гром пожал плечами. — Она от чистого сердца, Петь. Хазин поглядел яростно и обиженно. — От какого сердца? Вот это красиво? Он махнул ладонью в сторону лица. Игорь его видел сто раз, и утром, и днём вот, и всё равно посмотрел так, как будто изучал, рассматривал. Веснушки делали Хазина добрее что ли, его чёрные дула глаз с таким фоном не били больше наотмашь. Он как будто смягчался, и странно это было, непривычно. Хазин смотрел в ответ, страдальчески изогнув брови, ждал. — Да красиво, Петь, — сказал Игорь наконец, — Мне нравится. Хазин фыркнул, спрятался за своими длинными ресницами, насупился. Игорь спросил наугад: — Что, к веснушкам у твоего отца тоже были претензии? Хазин тихо, зло засмеялся. Игорь понял, что попал. — Пошли, поработаем, хватит лясы точить, — сказал Пётр вместо подробностей, сбил с сигареты уголёк и кинул куда-то в сторону урны. Игорь со вздохом поднял окурок, выбросил под нахальным и весёлым взглядом Хазина, и первый вошёл в отдел. Хазин держал ему дверь.

***

О возможном визите Волкова они оба успели забыть. Прошло достаточно времени, Гром не спрашивал, но сам понял так, что что-то не срослось. Хазин сам тоже эту тему не поднимал. Всё шло своим чередом, служба, тренировки, Зайцевой было сделано мягкое внушение майора Хазина больше не смущать. Цветков угомонился и стал сухо обращаться к Хазину по делу. Когда это случилось впервые, Хазин оскалился весело и посмотрел на Грома, который подчёркнуто смотрел в стол, но всё же ответил. Понемногу всё входило в колею. Только дело банды оставалось гвоздиком в ботинке, новых ограблений не случалось, как Гром и думал, залегли на дно, и теперь неясно было, как их выманить без новых жертв. В дверь позвонили в субботу, Игорь поднял глаза от книги, посмотрел на часы. Время приближалось к полудню. Хазин продолжал исправно проводить выходные на стрельбищах, потому что в отделе по-прежнему хватало людей, не закрывающих норматив. Игорь подозревал, что присутствие Петра на каждом занятии вовсе не было обязательным, тому просто нравилось законно унижать других. А о том, насколько Хазин нагло себя вёл, ходили легенды. Также Гром был уверен, что занятия могли начинаться позже, но по утрам Хазин был злее. Игорь заложил страницу, поднялся и открыл дверь, не спрашивая, кто там, так и не смог выработать в себе этой полезной привычки. Поэтому какое-то время просто стоял и удивлённо смотрел на Волкова. — Я войду? — спросил Олег через пару секунд тишины. — Да, — моргнул Игорь и отмер, отошёл, пропуская Олега в комнату, закрыл дверь, показал на вешалку, — Пётр на стрельбах, можешь… те подождать его здесь. Волков снял пальто, повесил на крючок шляпу, пригладил ладонью волосы. Он был в костюме, с галстуком, выглядел собранным, глаза его смотрели холодно. Гром прошёл в комнату, посмотрел на смятую постель на своём диване, на аккуратно застеленную кровать Петра и испытал смутную досаду. Волков окинул комнату одним цепким взглядом и больше не оглядывался, стоял ровно, не человек, машина какая-то. Игорь посмотрел на него, подумал — борода, такая приметная черта, и как он, интересно, с ней в разведке. И сказал то, что крутил в голове с тех пор, как узнал, что Волков появится в этом доме. — Я хотел извиниться. Про войну. Не стоило мне так говорить, не мальчик, чтобы бросаться обвинениями. Раз партия доверила вам такую службу, значит и репутация у вас безукоризненная. Я вспылил тогда. Мне жаль. Волков повернул по-птичьи голову, оглядел Игоря, тот невозмутимо выдержал взгляд. Выждав пару мгновений, Олег протянул ладонь, Гром уверенно и крепко пожал её. — Спасибо, — сказал Волков глубоким, тихим голосом, — Кажется, я отвык от того, что кто-то способен на извинения. Гром пожал плечами, мол, бывает. — Можно на ты, — разрешил Волков, и как-то сразу из его облика ушло всё, что делало его отстранённым, вроде ничего не изменилось, но он задвигался, задышал, спросил, — Не будет слишком бесцеремонным попросить чаю? Игорь кивнул. — Сейчас сделаю. Могу кофе сварить, хочешь? — Это было бы отлично, — согласился Волков. Он остался в комнате, пока Игорь вышел в кухню, по тому, как скрипели половицы, Гром мог сказать, где он сейчас. Стоит у старого буфета, единственное в квартире, что осталось с дореволюционных времён. — Занятная шкатулка, — сказал Волков через мгновение, — Могу взглянуть? Игорь налил в турку воды, отозвался: — Это Петра. Она вроде бы пустая. Шкатулка эта была едва ли не единственной вещью, которую Хазин притащил из такого, памятного. Ещё был один снимок с матерью, там очень юный Пётр в форме сотрудника НКВД держал ладонь на плече сидящей женщины в строгом чёрном платье. Они были очень похожи, и Игорь, впервые увидев это фото, подумал, что, возможно, это тоже не нравилось Петиному отцу. Но фото он не выставил, показал и спрятал. А вот шкатулка оказалась на буфете, Игорь первое время на неё поглядывал. Думал, там ли Пётр держит свой порошок. В один из вечеров убедился, что нет, Хазин притащил её на кухню и нервно как-то перебирал пальцами по поверхности, крутил в руках, много курил и о чём-то думал. Тогда он открыл крышку, и Гром увидел, что шкатулка в самом деле совсем неглубокая, и в ней ничего нет. Тогда и подумал, что, возможно, вся мрачность Петра была из-за того, что у него кончился кокаин. Но спрашивать об этом не стал, молчаливый Хазин был приятнее Хазина язвительного. Волков, кажется, истолковал его слова как приглашение, произнёс через минуту задумчиво: — Интересная вещица. Наши китайские товарищи большие мастера делать такие шкатулки с секретом. Иногда требуется целая комбинация верных действий, чтобы открыть её, одна ошибка и всё приходится начинать с начала. Хм… Игорь не стал отвечать. Он сварил кофе, помыл свою немногочисленную посуду, налил гостю кофе в стакан, обернулся, чтобы позвать его, когда из комнаты раздался торжествующий смешок и шорох. — Получилось? — спросил Игорь, — Кофе готов. — Да, сейчас. Спасибо, — сдержанно отозвался Олег. Игорь залил турку водой, выглянул в комнату. Волков ставил шкатулку на место, повторил: — Интересная вещица. Они выпили кофе в молчании. Олег посмотрел на часы, дёрнул уголком рта досадливо. — Возможно, я не дождусь Хазина. В таком случае… В эту минуту в двери повернулся ключ, вошёл Хазин, ладонью зачесывая набок влажные волосы, заговорил с порога: — Твой Цветков — клинический идиот. Представь себе… Он увидел Волкова, осёкся, глаза его стали напряженными, серьёзными. — Пётр, — кивнул Волков, вставая ему навстречу. Они обменялись рукопожатием, Олег взял своё пальто с вешалки. — Спасибо за кофе, Игорь. Пётр, поговорим в машине? Хазин сдержанно кивнул, посмотрел на Игоря, будто хотел что-то сказать, но промолчал и вышел. Волков надел шляпу, кивнул Грому, вышел следом. Игорь рассеянно потёр ладонью затылок, вернулся в кухню, вымыл посуду. Визит Волкова оставил в целом приятное впечатление, Игорь хотел с ним объясниться, и теперь, закончив с этим, возвращался мыслями к оставленной книге, мрачной и полумистической, которая его в равной мере волновала и утомляла. Игорь предпочитал классические детективы, но зачем-то согласился на уговоры старушки в библиотеке попробовать «Падение дома Эшер», и теперь давился описаниями По и всё равно не мог бросить чтения. Погруженный в мысли о том, чем же кончится история, Игорь вернулся в комнату, взял книгу, и собирался уже было вернуться к чтению, как взгляд его зацепился за выглядывающий из-под дивана край карточки. Может, выпала у Олега, по крайней мере, прежде Игорь её не замечал. Оказалось, это была фотография, с которой на Игоря посмотрел он сам, юный, хмурый, с ППШ на груди, сзади чернел остов танка. Гром помнил этот снимок. Их было-то, всего пара за всю войну. Он отправил его Юле в сорок втором, и не ожидал больше никогда увидеть. Гром опустился в кресло, рассматривая фотографию, перевернул, прочитал на обороте «Только очень жди», нацарапанное торопливо, смущённо. Тогда все это писали, но писали своим женам, девушкам, и он тогда переборол смущение и тоже написал, как будто так сделал какой-то решительный шаг. Откуда это фото здесь. Ясно, конечно, что не от Олега. Видимо, выпало у Хазина, и никто прежде его не замечал. Но откуда оно у Петра. Игорь помнил ответ Юли, не было сомнений, что карточка ей дошла. И как тогда, почему… Слишком много было вопросов, слишком много можно было строить догадок. Поэтому Игорь просто ждал, рассматривая снимок. Шрамы на лице тут ещё совсем яркие, сейчас уже едва заметны. Лицо детское, а глаза уже серьёзные. Ровно десять лет назад, а всё кажется — из прошлой жизни что-то. Он сидел неподвижно, глядя не то на карточку, не то сквозь неё, не замечая времени. Скрежетнул ключ, стукнула дверь, вошёл Пётр, хмурый и чем-то недовольный, глянул на него, прошёл мимо в кухню, спросил оттуда, перекрикивая шум воды: — Будешь чай? — Потом. Подойди, — сдержанно попросил Игорь. Хазин приблизился, явно удивлённый его тоном, бросил взгляд на карточку в его руках. Игорь наблюдал внимательно. Он бы не удивился, если бы Хазин первым бросился в нападение, была у него такая черта. Или стал сердиться. Но взгляд его был равнодушным. — Что такое? — Откуда это у тебя? — спросил Игорь, встряхивая за уголок фотокарточку. — Это не моё, — сказал Хазин. Врал он хорошо, кто чужой ни за что бы не отличил. Глаза у него не бегали, никаких лишних движений, только выпалил это чуть быстрее, чем говорил обычно, и сам понял, закрылся тут же, руки на груди скрестил. — Не твоё, — повторил Игорь медленно. Фото после визита Волкова появилось. Думай. Волков не заинтересован в Громе никак, иначе можно было бы на него подумать. Но это точно Хазина. Вопрос только, почему сейчас. — Твой дом, твоё фото, чего ты от меня хочешь услышать? Я замёрз на стрельбах, пойду поставлю чайник. — Подожди, — сказал Игорь, поднимаясь. Прошёл через комнату, взял шкатулку. Оглянулся. Хазин продолжал стоять у кресла, и лицо у него было такое… Игорь видел прежде такое выражение. С таким люди расстрела ждали. Как будто и смирился уже, а будто и надеялся, что как-то по волшебству всё решится, обойдётся. — Открой, — попросил Игорь. Хазин сглотнул, прокатился остро кадык. Приблизился, зажал сразу три детали, крышка щёлкнула. В шкатулке пусто было, как Игорь и помнил. Гром постучал пальцем по дну, отозвалось звонко. Он перевернул шкатулку, оглядел внимательно. Зазор был тонкий, с волос, лезвие ножа не пройдёт. — А теперь тут. — Игорь…- начал было Хазин, посмотрел в глаза и замолчал. Коснулся длинными пальцами в одном месте, в другом, нажал, сдвинул, повернул, и последним движением нажал на донышко. Оно откинулось, как на пружинке. Внутри были плотно уложены треугольники писем, на верхнем Игорь без труда узнал свой почерк, кому: Хазину П.Ю. Гром стоял в молчаливом отупении глядя на буквы, подцепил пальцем, писем было много. Не все, наверное, все бы не уместились. — Как? — спросил Гром, когда к нему вернулся дар речи, — То есть, откуда? Зачем тебе их вернули? Почему — тебе? Хазин стоял, закусив губу, опустив длинные ресницы. Смотрел в пол, бледный, напряжённый. Попросил тихо: — Идём в кухню? — Ответь, — потребовал Гром. Тогда Пётр ему прямо в глаза посмотрел, будто вызов бросал. Выговорил отчётливо и тихо: — Юля погибла осенью сорок первого. — Нет, — Игорю показалось, что он крикнул, а вышло едва слышно. Хазин кивнул, потянулся, взял его за локоть. — Идём, Игорь. Я сделаю чай, мы спокойно… Гром отдёрнул руку, попятился, помотал головой. — Я тебе не верю. Пётр поджал губы. Игорь пятился, не сводя с него взгляда, потом рванулся к двери, сорвал с вешалки шинель, сунул ноги в сапоги и с грохотом вывалился на лестничную клетку. Хазин остался неподвижно стоять в комнате, перед шкатулкой, ощерившейся письмами, как осколками.