Вспышки свободы

февраль 1942, Москва

Обитая дерматином дверь кабинета закрылась почти бесшумно, но Сергей не оставил шансов себя не заметить, подбежал к столу, уронил на крышку бумажный кулек с жирными масляными пятнами. — Петя! Посмотри, что в буфете урвал. И на тебя взял. Хазин, будто не услышав радостного восклицания, так и остался сидеть, рассеянно крутя в пальцах треугольник письма. Не терпящий равнодушия, Сергей хлопнул ладонью по столу: — Хазин! Тот медленно моргнул, перевел на Сергея взгляд, скривился и почесал лоб. — Да видишь, какая оказия, — проговорил он задумчиво и медленно, и Разумовский, привычный к злой и веселой порывистости друга, нахмурился, — Письмо. Лицо Сергея приобрело выражение нетерпеливое. — Вижу, что не фунт изюма. Петя, ей богу! Дома что-то? Спросил он это явно из вежливости, со свойственным детдомовским вызовом «я-то что об этом знаю», но Петя только отстранённо покачал головой. — Нет, встретил в Москве солдата, ещё осенью, аккурат после парада. Обещал писать моей сестре, а я зачем-то согласился переслать. — Вероятно, — елейным голосом отозвался Сергей, — Были какие-то причины твоего человеколюбия. Он постучал по ноздре указательным пальцем, но Петя на него не смотрел и шутки не оценил, поэтому голос Разумовского стал совсем уж раздраженным. — Так и перешли, в чем тут беда? — Да видишь какое дело, — Петя потер пальцами губы, хмурясь, — Сестра моя погибла неделей раньше того. Не захотел стать гонцом, приносящим дурные вести. И что теперь, не отвечать? Или написать, как есть. Разумовский взял из его рук письмо, Петя не протестовал. Пробежал взглядом, повернул, глянув на адрес. Хмыкнул. — В госпиталь? Есть вероятность, что он там же себе пулю пустит в лоб. Уж лучше не отвечать, мало ли, затерялось письмо. Или, — он хохотнул, довольный своей задумкой, — Напиши сам. У них, вроде бы, не слишком всё серьёзно, чтобы он сумел тебя подловить на лжи. — Серёжа, — морщась, как от головной боли, отозвался Хазин, растягивая последнюю букву, а Разумовский рассмеялся. — Что такого, Петр Юрьевич? — он широко, как с трибуны, махнул рукой в сторону висящего на стене плаката «Все для фронта! Все для победы!”- Помоги фронту чем можешь. Он снова пробежал письмо глазами и добавил с циничным равнодушием. — Напишешь, мол, служи и защищай, дорогой друг, жду ответа, как соловей лета, тебе ничего, а солдату приятно. Вряд ли больше одного письма придется писать, их там косят, сам знаешь. Хоть помрёт счастливым. Хазин долго выдохнул и полез в карман за табакеркой. Разумовский, увидев в этом согласие, засмеялся от удовольствия. — Пиши, а я перепишу набело. А то, прости уж, почерк твой оставляет желать лучшего. — Главное чтобы «расстрелять» было написано разборчиво, — пробормотал Петя, зажал ноздрю, вдохнул и продолжил расслабленно, моргая на Разумовского влажными ресницами, — Ну, неси бумагу что ли.

***

март 1952, Ленинград

— Двигайся давай. Игорь сквозь сон не сразу понял, ему ли это говорят. Чтобы он наверняка не сомневался, Игнат похлопал его по колену. Гром открыл глаза, пошевелился, приподнимаясь, сел на промятом диване, подтянул повыше шинель, которой накрывался. Игнат сел в ногах, мощный, как медведь, широкий, потёр свои ладони, спросил: — Ну шо, Игорюня, выжили тебя из дома? Оперативно. Игорь потёр кулаком глаз. События вчерашнего дня казались каким-то сном, но уже не ощущались так остро. Верно говорят, утро вечера мудренее, вчера ему рвать и метать хотелось, вернуться домой и разбить Хазину лицо, за то что врал столько, что дурил его и насмехался за спиной. Сегодня осталась только обида, терпкая, крепкая, и недоумение. По крайней мере, сегодня он уже говорить об этом мог, вчера просто завалился к Игнату на ночь глядя, тот высунулся, держа на поясе простыню, кивнул вопросительно. — Ты занят? — зачем-то спросил Гром, хотя очевидно было. Игнат крякнул и красноречиво посмотрел за спину, откуда женский голос тянул «Игнатик, кто там?» — Шо, срочное? — спросил он, и у Игоря сжалось что-то в груди от знания, что, если он ответит, что срочное, что ему нужен друг прямо сейчас, бросит всё, пойдёт одеваться. — Не, переночевать негде. Дашь ключ от зала? Игнат поскреб щёку, кивнул. — Точно нормально? Ну, давай, я утром подскочу, побормочем. Он сунул Грому в кулак связку, Игорь кивнул благодарно и ушёл, не дожидаясь новых вопросов, чувствуя, что Игнат продолжает в спину смотреть. И вот, утром уже сидел на диване в тренерской, готовый выслушивать и решать вопросы. Игнат был простой и надёжный как штык-нож, и Игорь признался ему как есть, не пытаясь подбирать слов. — Помнишь особиста, который Бондарева расстрелял? Игнат помрачнел, кивнул. Игорь ощутил тяжесть в груди, зная, что сейчас скажет, и как на это отреагирует друг. — Он Юльки моей брат, двоюродный. Он письма мои ей передавал, и её пересылал, контролировал. — Ну, я помню, — поторопил Игнат, — Объявился что ли? — Объявился, — кивнул Гром, — Дело у нас было общее. Ещё осенью. Игнат почесал щёку, повернулся вдруг резко, впился в Игоря взглядом. — Погоди… Это марафетчик тот, москвичонок, у которого чемодан подрезали? Памятливый был Игнат, на том и стоял. Игорь только кивнул. И продолжил ровно, не уводя взгляда, хоть и хотелось: — Мы сдружились. И у него там проблемы были. Теперь у меня живёт. У Игната брови светлые поползли вверх, он округлил глаза. — Кино! И шо, теперь он в твоей хате, а ты по углам мыкаешься? Игорь продолжил тихо, будто не слышал: — Работает в нашем отделе, честно работает. А тут вчера карточку свою у него нашёл, которую Юле отправлял. Игорь помолчал. Сказать это было трудно, как будто, пока не прозвучало, это не правда. А ещё никак не вязалось почему-то с Хазиным. Он выдавил неохотно: — Признался, что Юля погибла ещё в сорок первом. Ещё до нашей с ним встречи, понимаешь? Игнат снял шапочку, погладил ладонью бритую голову и натянул шапку обратно. Признался серьёзно: — Нет, честно сказать, не понимаю. Откуда тогда письма? Игорь пожал плечами устало, потёр основанием ладони лоб. — Не знаю, сам писал? Поглумиться решил. Над чувствами солдата поглумиться. Я думал, он изменился, а он так и остался гнидой. Ещё письма сохранил. Лицо Грома исказилось мукой, он вчера весь день метался по улицам, как тигр в клетке, и вспоминал, вспоминал, вспоминал все те слова, что вырывал из себя, на которые решался, он, бесстрашный, окрылённый любовью, первым своим серьёзным чувством, столько всего говорил. Тому, кто над этим насмехался, для кого это забавой было, игрой. Игорь горел от стыда, сердился на себя, на Хазина и не находил себе места. Он не мог пойти с таким ни к Фёдору Ивановичу, ни к Дубину, не хотел, чтобы знали на работе, не мог бы рассказать им такое. Только Игнату мог открыться, потому что тот мог понять без лишних слов, что те письма для Игоря значили. Игнат молчал, рассматривал свои ладони, прикидывал что-то. Потом поднял глаза, спросил серьёзно: — Я шо-то не пойму, Игорёк, а где смеяться? Гром посмотрел в ответ непонимающе. Игнат помолчал, подумал и продолжил серьёзно, основательно: — Ну, шо он гнида, не поспоришь. Но ты подумай: он, выходит, всю войну тебе писал. Часто, сам припомни, постоянно тебе письма носили. — Ну, часто, — согласился Игорь, хмурясь. Игнат кивнул. — И не абы как писал. Там ж всерьёз всё было, по красоте. Ты не серчай, старшина, но мы за тобой всем отделением их перечитывали, у кого жинок не было. Всем хотелось, чтобы их так ждали. Ты ж жил и под пули не лез только чтобы к Юле своей вернуться. Гром молчал. Это было правдой. Если бы не те письма, кто знает, где бы он был. Страшно было, в первые месяцы всё время было страшно, днём, ночью, в бою он просто не помнил себя от страха, а после накатывало с удвоенной силой. Куда-то бежал, кричал, стрелял, дрался врукопашную, а осознание приходило только после, и тогда колотило, тогда только и спасали мысли о той, кто был далеко, потому что вокруг были такие же напуганные, с той же пустотой в глазах. Важно было помнить, зачем это всё. Когда отступали, когда несли огромные потери, слова о чести, долге, Родине были слишком большими, значительными, их сложно было рассмотреть из грязи их наспех выкопанных окопов. А вот дом, семья — это было то, что все понимали. В атаку идти за Родину можно, с криком, с азартом, нахрапом. А вот насмерть стоять проще было за тех, кто был за спиной, к кому нельзя было пропустить врага. Не будь у него Юли, за что бы он цеплялся тогда? Игорь видел ребят, которые теряли надежду, им можно было сколько угодно твердить про правое дело, про победу, про партию. Были, кого вера держала, кого-то злость, как Бондарева. Игорь надеялся на любовь, и на этом робком чувстве выжил. И ему, выходит, дал это всё Петя Хазин? Сдуру, из озорства, Игорь не знал причин. Но дал, вёл его как путеводная звезда, до самой победы? А, не встреться они тогда в Силезии, не будь Ивана, тогда что, просто пропал бы Пётр после войны? И Игорь сам узнал о том, что та, к кому он приехал свататься, уже давно мертва? Гром разозлился снова от этих мыслей. Игнат, помолчав, хлопнул его по коленке. — Я, знаешь что, Игорюнь, Бондарева ему, конечно, никогда не прощу. Но тут шо. Один-один, выходит? Он тяжело поднялся, потёр загривок ладонью, замурлыкал под нос «сердце, тебе не хочется покоя», открыл окно, впуская свежий, морозный воздух. Гром сидел тихо, думал о том, что, будь это ставки, он бы доверился Игнату в том, на что стоит поставить, почему Пётр поступил так, почему скрывался, и чем эта история обернётся. Но, кажется, никто не знал Хазина лучше, чем он. Думал так, по крайней мере. — Спасибо, Игнат, — сказал Игорь, тоже поднимаясь с дивана и разминая затёкшие плечи. — Должен будешь, — дружелюбно отозвался тот.

***

Домой идти всё равно не хотелось. Странное это было чувство, всегда ведь дом — это наоборот куда хочется отовсюду. А тут маетно было, неспокойно. Как вернуться, как говорить с ним. Игорь уверен был, что Пётр бы только обрадовался, если бы они сделали вид, что ничего не было, ничего не поменялось. Но поменялось же. И после разговора с Игнатом Гром как-то иначе на всё это посмотрел. Хазин ведь тоже был на войне в это время, не дома в тепле отсиживался, тогда можно было бы ещё это понять… Нет, и тогда невозможно, но тогда Игорь бы хоть понял, откуда в нём силы были кого-то другого поддерживать. Юля же такие слова ему писала, такие, что Игорь до сих пор не мог её писем перечитывать. Привёз, сложил всё в коробку и спрятал в свой ещё детский тайник, там под окном можно было подцепить паркетину, и места хватало на его сокровища. Игорь шёл по городу, а ноги всё равно домой несли. И всё равно мыслями возвращался к Хазину снова и снова. Представлял, как у того эта ночь прошла. Как сидел один, крутил в голове всё, вспоминал, наверное, тоже. А это ж Хазин, он со всем миром враждует сразу, он ж ещё наверняка себе придумал, что Гром его теперь из дома выставит, и на работе ославит, у него ж вся жизнь в таком напряжении. От этих мыслей стало тревожно, подумалось, что Хазин мог глупостей натворить. И вдруг совестно стало, что сбежал. Пётр же хотел объясниться, до Игоря только сейчас дошло. Злой был, заведённый, поэтому даже не понял, а ведь Хазин не бросался обвинениями и язвительными репликами, он спокойно, по-хорошему, просил его выслушать, а Игорь оттолкнул, не принял его искренности, которой столько добивался. Мог ли Пётр после такого просто спать лечь, решить, что Игорь остынет, вернётся, и тогда поговорят? Не получалось такого представить. С каждым шагом Игорь шёл быстрее, по лестнице взбежал. В квартире никого не было, это он сразу понял. Хоть вещи его были на месте, отлегло чуть, куда бы он пошёл в чужом городе. Да и не в чужом, куда? Игорь прошёл в кухню, не разуваясь, сел. Пепельница была забита окурками, но это было для Петра обычным. Игорь посидел, выглянул снова в комнату. Шкатулки не было. Он спустился к соседям, позвонил в отдел, спросил, появлялся ли Хазин на работе. Там ответили, что не было с пятницы. Подумал было позвонить Гречкину, но решил не устраивать розыскные мероприятия без повода. Может, у Петра дела свои, вот и ушёл куда-то. Глупо это звучало, наивно как-то. Как будто сам себя заговаривал, что всё с ним хорошо. Спустился во двор, машина Петра где обычно стояла. Тот город уже получше знал, и обычно везде за рулём ездил, не любитель он был пеших прогулок, особенно по весенней погоде, только всё подтаяло, и снова ударили крепкие морозы. И где вот его теперь искать. Из тех, о ком Игорь знал, были только люди, которым не стоило звонить просто так. Была у него мысль, глупая, конечно, но за неимением других Игорь решил, что лучше проверить все варианты. А то замерзнет же так, дурак гордый.

***

Хазин стоял на Поцелуевом мосту. Стоял, опершись локтями на заграждение, в руках его была шкатулка. Судя по тому, какого цвета были его щёки, он был здесь с самого утра, хорошо, если только с утра. Игорь подошёл, встал рядом, оперся локтями в перила. Хазин посмотрел искоса, сунул ему шкатулку. — П-подержи. Игорь спрятал её под шинель. Руки у Петра были ледяные, пальцы плохо слушались, он достал папиросы, попытался прикурить, но никак не мог справиться с зажигалкой. Игорь забрал, зажёг пламя, Хазин прикурил, кивнул. Гром взял его руку в свои, потёр, Пётр скривился болезненно. — Хай назло моєму батькові у мене вуха мерзнуть? — спросил Игорь. Яценко так говорил, когда кто-то из футболистов вытворял что-то членовредительское от досады, по штанге пинал или мяч выпинывал так далеко, что за ним приходилось лезть куда-нибудь через забор. Хазин пыхнул папироской и ничего не ответил. — Пойдём, тебя отогревать надо, — сказал Игорь вместо всего того, что, думал, скажет Хазину, когда найдёт. — П-подожди, — непослушными губами выговорил Хазин, посмотрел как-то так, беспомощно и упрямо сразу, — Ты меня винишь? Игорь не сразу понял, что он спрашивает, Петя невнятно говорил, и очень отвлекали его глаза. Веснушки эти ещё. — Пойдём домой, Петь, — повторил он, сжал в своих ладонях холодные тонкие пальцы, — Там поговорим. С Хазина бы сталось упираться, что никуда не пойдёт, пока Игорь не ответит, а то ещё на перила залезет и в Мойку прыгнет. Но, видимо, он и правда сильно замёрз, кивнул только как-то заторможенно и деревянно переступил на месте. Игорь подумал, что надо его в ванную запихать сразу, как придут, потащил за собой. Благо, идти было недалеко, Хазин всю дорогу молчал, не дрожал даже, и это Игорь счёл плохим знаком. Но по дороге разбираться не хотелось, он просто спешил добраться, Хазин спотыкался, поджимал губы, но не просил замедлиться. Только в парадной его начало колотить, Игорь смотрел на него и думал, как бы его подтолкнуть, но Хазин гордо и независимо тащился по лестнице сам, закрыв глаза и дрожа крупно. В прихожей Гром не выдержал, стал вместе с ним стягивать шинель, Петя попытался оттолкнуть его руки, Игорь ругнулся тихо, и Хазин, кажется, от неожиданности, сдался. Дал себя раздеть и стоял, подняв ногу, пока Игорь стаскивал с него сапог. Гром сразу портянку размотал, обхватил белую, как фарфоровую, ступню. Ледяной Петя был, моргал медленно, смотрел растерянно. Игорь стащил с него второй сапог и подтолкнул в спину мягко. — Давай в ванную. Ничего, нос на месте, отогреем. — Зачем, не надо в ванную, — возмутился вяло Хазин, — Чая выпью и нормально. — Ну-ка не балуй, — осадил его сердито Гром, — натворил уже делов. Он стал стягивать с Хазина рубашку, но тот вцепился намертво окоченевшими пальцами и упрямо стоял так. Игорь погладил его по затылку, как ребёнка. — Петь. Я помочь хочу. Хазин посмотрел в ответ зло и бессильно, потребовал: — Скажи. Игорь не понял сначала, что он должен сказать, волшебное слово? А потом понял, выдохнул, нахмурился. Вот же зараза. Едва стоит, трясётся, босой, и всё равно надо ему услышать, что Игорь его ни в чём виноватым не считает. — В ванную, — прикрикнул он требовательно, — А то сейчас на плече отнесу. Хазин глянул с сомнением, как будто прикидывал, решится ли Игорь на такое. Игорь про себя точно знал, что решится, и Хазин это понял, насупился, разжал пальцы. Гром его подтолкнул в спину в кухню, стянул рубашку и майку, расстегнул брюки. В трусы Хазин вцепился насмерть, Игорь только отмахнулся. — Да лезь так, погоди, я только воду отрегулирую. Сначала совсем прохладную сделал, набрал немного, кивнул, под локоть взял. Петя дёрнулся недовольно, но не вырвался, опустился на дно. Он был до комичного стыдливым, Игорь думал, это первые дни так, потом обживётся, ну не бывает у солдат так. А общие казарменные душевые, бани, это совершенное мужское равнодушие к степени своего обнажения, когда рядом нет женщин. Но Хазин был из какого-то другого теста сделан. В душ он обычно ходил, когда Игорь уже уходил на работу, или вечером, когда спать ложился. Гром первое время даже задумался, не нужно ли ему тоже сдержаннее быть, и мыться, пока Хазин спит ещё, но он быстро махнул на эту идею рукой. Сна у него и так было немного, то приходилось вечером ехать на другой конец города, то ночью сидеть в засаде, возвращаться под утро, валиться в постель без сил. Думать о чужой стыдливости хотелось в последнюю очередь, тем более что нагота Игоря как будто Петра не особенно стесняла, он вполне мог выйти в кухню и курить там, пока Гром плескался. Игорь пощупал под водой стопы, за запястья опустил руки Хазина в воду, потрогал уши и щёки. — Да хватит меня лапать, — вяло огрызнулся Пётр, — Лучше чай сделай. — Сейчас, — согласился Игорь, и подбавил ещё воды. Всё ещё прохладная была, но всё теплее, чем Петя. Ничего, понемногу отогреется, под одеялом дольше бы в себя приходил, а растирать его — ещё брыкаться начнёт. Гром поставил чайник, притянул табурет к ванной, навис, ссутулившись. Хазин сидел, поджав губы, и шевелил пальцами на ногах. — Я, в общем, подумал, про это всё, — начал Игорь. Хазин поднял глаза, посмотрел с интересом и снова начал смотреть на свои пальцы. Игорь был ему признателен, под его взглядом собирать слова было сложнее. Игорь тоже рассматривал свои ладони. — Помнишь, мы когда в первый раз встретились, ты нос так задирал. И как одолжение мне сделал, что согласился письмо передать. Ты же думал, что меня убьют, и не придётся, да? — Да, — просто отозвался Петя, и Игорь засмеялся от неожиданности. Хазин тоже улыбнулся и немного расширил свой ответ, водя ладонью по поверхности воды: — Я бы тебя просто послал по матери. Но сирота, как-то жалко стало. Не думал, что ты в самом деле напишешь. Игорь кивнул, хмыкнул, потёр затылок. — В госпитале скучно было. Но потом, когда ты понял, что я живучий. Почему тогда не признался? Хазин долго молчал. Игорь не торопил. Подбавил ещё воды потеплее, снял чайник с огня, насыпал листьев в заварник, проигнорировал комментарий, что его надо было кипятком обдать, воду залил. — Я хотел, — наконец сказал Петя, — Когда понял, что это становится слишком. Но как это было сделать. Просто, подумал Игорь. Что тебе стоила чужая жизнь, Петя Хазин. Я же видел, ты ни секунды не колебался, прежде чем приказ отдать. Или тогда, в сорок втором, ты ещё жалел, ещё сомневался, видел во сне глаза тех, кого ставил к стенке? Что такого ты в моих письмах разглядел тогда, что понял, что только за них и держусь. Он налил чай, сахара сыпанул, помешал и дал Пете в руки. Тот обнял кружку ладонями, уже не шипел, отошёл, отогрелся. Игорь держал стакан, рассматривая плавающие в янтарной жидкости чаинки, вспоминал. Пытался уложить в голове, что тот язвительный, ехидный Петя дарил ему столько любви, что этот грубый, безразличный к другим, человек оказался таким. Врал, да. И избавился от его обременительного общества при первой возможности. Но разве ж это важно. — Ты мне жизнь спас, Петь, — сказал Игорь ровно, волосы пригладил ладонью, — Много-много раз. Я пока не понял до конца, сложно, знаешь, поверить. — Понимаю, — кивнул Хазин, сам дотянулся до крана, подбавил теплой воды. — Но в любом случае, это. Спасибо, что ли, — закончил Гром хмуро. — Обращайся, — отозвался ехидно Хазин. Гром понял, что ему тоже неловко. Он весь этот разговор вынужден был ещё и голым проводить. Ну, почти. Хазин медленно, вдумчиво пил чай и послушно согревался. Игорю захотелось что-то хорошее ему сказать. Он подумал и предложил: — Хочешь, я печь растоплю? Хазин шмыгнул носом и улыбнулся. — Давай.

***

Вчера Игорю казалось, что всё, черта между ними, не будет как раньше. Он ни на миг не подумал про то, чтобы Хазина выгнать куда-то, не таким он был человеком. Но всё же дружбы с ним больше иметь не собирался, не когда такое выяснилось, и теперь непонятно было, как дальше с ним говорить, как ему в глаза смотреть. Одно дело было знать, что Пётр все их письма читает и совсем другое — что ему их писал, что от него так ждал ответа, хоть намека на ответное чувство. А оказалось, всё было просто. Хазин, закутанный в одеяло, сидел в своих любимых шерстяных носках перед печкой на полу, тянул пальцы к огню. Игорь полулёжа на диване перебирал струны и думал: быстро привык. Столько лет дичился, избегал людей, не хотел подпускать, не заводил друзей. А вдруг оставят, предадут, опять заново начинать не хотелось. А Пётр просто появился и остался, и теперь странно было думать, что не было второй кровати, горы окурков в пепельнице, утреннего раздражённого ворчания, запаха кофе, не было обычной для Хазина язвительности, и улыбки его редкой, открытой, яркой. Когда говорят, что человеку нужен человек, обычно, конечно, говорят про пары, чтобы семью создать, детей завести. Но тем, кто к такому оказался неспособен, человек тоже нужен, чтобы, не спрашивая, делать кофе с молоком и сахаром, путать фигуры на шахматной доске, сердя этим неимоверно, говорить по ночам, молчать целыми днями. Просто быть не одному. Игорь раньше не понимал, зачем ему ещё кто-то. А теперь думал, что, наверное, когда Хазин съедет, будет скучать. И почему нельзя так просто жить. Славно же у них выходило. — Что это за песня? — спросил вдруг Хазин. Игорь наигрывал рассеянно, не задумываясь особенно, пальцы сами перебирали. Так хорошо он только одну песню знал. — Это «Тёмная ночь», — ответил он. Странно было, что Пётр не узнал. Игорь потому и заучил, что часто хлопцы просили её петь. И не время было для песен, а эта особенная была. И Игорь не отказывал, как посмотрели они все фильм, где она играла, так и запала она всем в сердце. Он подобрал на гитаре, играл часто, и самому она очень нравилась. — Спой, — попросил Пётр, не оглядываясь. Игорь пожевал губу, раздумывая, настроение вроде было хорошее, а песня опять грустная. Но отказывать Петру не хотелось, тот был тихий, задумчивый, не заболел бы опять со своей манерой дурацкой. Игорь попробовал мелодию, пальцы струны перебирали точно, безошибочно, как будто практиковался, хотя после войны не пел её, некому было, незачем, трудно. И слов не забыл, запел тихо, больше говорил хрипловато под музыку: — Тёмная ночь, только пули свистят по степи. Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают. Пел и думал — она же про Юлю была. Он каждый раз пел и думал — про неё. Он, Игорь, видел смерть, и уже не боялся её, потому что знал, что Юлька его ждёт, и поэтому с ним не случится ничего. А теперь как будто развязался в груди тугой, плотный такой узел. Юлька для него тоже много чего сделала, если бы не она, тоскливой была бы его служба в армии. Но не было её, той, про которую он в песне пел. Никогда Юля Пчёлкина его не любила, жалела разве. И не могла она в последнюю минуту о нём думать, и судить его, что не успел, не защитил, не могла. Вся его долгая вина выходила с этой песней, и Грому показалось, когда он допел, что дышать стало легче. Он засмеялся, Хазин оглянулся, зыркнул через плечо непонимающе. — Да подумал, что мы с тобой ровно, как эти парни. Ну, в киноленте той, «Два бойца», откуда эта песня. Смотрел? — Нет, — отозвался Петя почему-то сердито, — Дай угадаю, героические друзья героически погибли за Родину? — Гадкий у тебя язык, Петь, — отозвался тепло Гром, снова перебирая струны, — А кино хорошее, зря ты. И ты — как есть Аркадий. Язык поганый, а сердце золотое. — Скажешь тоже, — отозвался Хазин неприязненно, отвернулся, ссутулился. — Да, — подтвердил Игорь, — Аркадий невесте Сашиной письма писал вместо него, а ты, выходит, за невесту подрядился. Хазин фыркнул в колени. Игорь улыбнулся, глядя на встрёпанный затылок. — Любили друг друга крепко хлопцы, и после войны хотели вместе жить, видишь, как мы. Петя вдруг глянул остро, даже на колене приподнялся, и глаза у него стали совсем чёрные, как у кота, как когда он порошок свой нюхал. Спросил, хмурясь: — Чего как мы? — Живём, — отозвался Гром, увидел, как Хазин опустился обратно, и засмеялся, — Да и люблю я тебя, как Саша Аркадия. Друг ты мой. Только давай уговоримся, больше не дурить. — Ничего не могу обещать, — отозвался Хазин сухо, ткнулся в одеяло лицом. — Петя, — позвал Гром, — Ты только скажи мне серьёзно. Есть ещё что, о чём мне знать следует? Почудилась ему на лице Петра, обращенном к нему на фоне затухающей печи, какая-то мука, как будто терзало его что-то. Но голос прозвучал спокойно и ровно: — Нет, Игорь. Ничего.