Вспышки свободы

июнь 1952, Ленинград

Услышав возмущённый вскрик, Игорь обернулся. Он, как собака, натасканная на команду, всегда начинал вертеть головой, стоило ему услышать звуки, свидетельствующие о творящейся несправедливости. А, когда эти звуки издавались Петиным голосом, всё тело Игоря рефлекторно напрягалось в готовности бежать и драться. Они на удивление легко сработались, хотя никто в отделе больше этим похвастаться не мог. Зайцева теперь с Хазиным послушно держала дистанцию, что думал по этому поводу сам Хазин, не знал никто, но ездить на выезды вдвоём они почти перестали. Дубин старался вовлечь Петра в общие разговоры, но это почти всегда кончалось тем, что Хазин, отмолчавшись, уходил курить. А вот с Цветковым у них неожиданно установилось шаткое перемирие, основанное, скорее всего, на неспособности обоих промолчать. Цветков, кажется, сам себя изведший молчанием, стал Петю понемногу поддевать. Если кто-то из заглянувших сотрудников, принесших какие-то документы, спрашивал, кто тут Хазин, Цветков немедленно закатывал глаза и цокал языком, и смотрел на Хазина, пожимая плечами, мол, что взять с плебеев, а потом вворачивал что-нибудь про неспособность распознать особу королевских кровей. Потом стажёры, встречая Петра в коридорах, здоровались опасливо, обращаясь к нему «ваше сиятельство», и Хазин благосклонно кивал, а, отойдя подальше, с укором смотрел на Игоря. Игорь в итоге счёл это несправедливым и вернул данное Петром обещание Цветкова не цеплять. Хазин как с цепи сорвался, задёргал Костю своими шутками, которые теперь превращались во взаимные пикировки, от которых хохотал весь отдел, и даже хмурый Гром иногда не мог сдержать улыбки. Но вот самому Игорю с Петей было легко. Хазин был прямолинейным и часто резким в словах, но Игорь ценил это, как и то, что у Хазина не было понятия нерабочего времени. Он считал абсолютно нормальным вечером обсуждать дела, по догадке срываться среди ночи и засиживаться с отчетами дотемна. И Игорь, не умея иначе выразить своего одобрения, обычно просто старался разделить с Петром все трудности их службы. Привычка быть рядом крепла с каждым днем, вырастала в отсутствие необходимости оглядываться, уверенность, что стоит шевельнуть рукой, и рядом ощутит локоть Пети. Странное чувство. У Игоря с войны его не было, не позволял себе его. Но в игре это только мешало. Он же за собой должен следить, за себя думать, но негодующее, обиженное «Судья!» вызывает внутри волну — рядом оказаться, плечом закрыть. Хазин на земле, смотрит яростно, держится за колено. Судья рядом с ним, как и защитник соперников, Игорь не мог со своего места услышать слов, но видел издевательскую усмешку. Он оглянулся на Яценко, тот стоял у бровки поля, скрестив руки на груди, сжав плотно губы, посмотрел снова на Петра, тот тяжело поднимался, не опираясь на ногу. Игорь посмотрел на тренера, тот ощутил взгляд, кивнул, и Гром побежал туда, где уже толпилась половина команды. — И что ты мне сделаешь? — услышал он, приближаясь, тронул Петра под локоть раньше, чем он успел ответить защитнику соперника, спросил вполголоса: — Петь, нормально? Хазин отдёрнул руку, ожёг взглядом. — Не нормально. Этот… — Петь, — попросил Игорь, больше взглядом попросил. Хазин поджал губы, дёрнул щекой недовольно, но продолжил спокойнее: — В колено бил, не в мяч, я слепой что ли. — Просто показалось, — отозвался защитник насмешливо, Игорь глянул на него хмуро. Хазину соврать было что высморкаться, он особой щепетильностью не отличался, но Гром понял вдруг — всё равно. Врёт он или правду говорит, неважно, Игорь будет на его стороне. Странное это было осознание, внутри ощущалось тепло, а вот разумом Игорь сам себя не понимал, это с чего бы. Судья смотрел на Игоря как-то напряжённо, Гром глянул раз, вернул взгляд. Он не мог вспомнить, тот ли это был в прошлом году, столько перед ним за это время лиц прошло. Но, судя по напряжению, тот. Игорь коснулся плеча Петра, сказал сдержанно, но так, чтобы защитник точно его услышал: — Будет, Хазин, после матча с ним потолкуем. На лице у защитника отразилось беспокойство, он явно знал фамилию, и теперь пытался припомнить, откуда. — Быстро учишься, — отозвался Хазин сухо, но в голосе его Игорь услышал гордость. Он пошёл, прихрамывая, неуверенно наступая на ногу, показал Яценко большой палец, тот кивнул. Матч продолжился, Игорь поспешил на своё место. Он же понимал, что не боль Петра выбила из колеи, а невозможность нагнуть за загривок одним своим словом, одним названием службы, встреч с которой все стремились как возможно избегать. Собственная беспомощность его разозлила, а вовсе не какой-то неловкий соперник. С преступниками ему было проще, он был для них властью, а вот в повседневности роль обычного милиционера Хазину жала, ему хотелось большего. Игорь вряд ли мог что-то поделать с этим. Прокопенко Хазина хвалил, по раскрываемости его разве что Гром обгонял, но шептались за его спиной про всякое. И что взятки брал, и что знакомства водил с людьми нерукопожатными, и благодаря им получал информацию. И что несколько раз на работу приходил пьяным, хоть и не пахло от него. Однажды это дошло до Фёдора Ивановича, он вышел, потребовал дыхнуть, Хазин подчинился невозмутимо с издевательской улыбочкой. Прокопенко кивнул, сухо извинился и ушёл, взвинченный, вычитывать докладчиков. А Пётр взгляда Игоря ещё полдня избегал, пока не стал опять вялым и ко всему безразличным. — Аккуратней, Петь, — только и сказал Гром, когда они направлялись к машине. Хазин скривился в улыбке, не сказал ничего. С футболом дела тоже шли неплохо. Хазин категорически не сыгрывался с командой, играл первую скрипку, и будто неспособен был осознать, что в игре нужно не только забивать мячи, но и взаимодействовать с другими игроками. Наверное, ему бы это прощалось, если бы он был каким-то выдающимся игроком, но игроком Пётр был посредственным, и забивал один мяч из пяти, что компенсировал напором и скоростью, которые в самом деле впечатляли. Впрочем, благодаря слаженности остальной команды и тому, какой скалой на воротах стоял Корнеев, продвигались они всё равно хорошо, и даже с хромающим Хазиным имели все шансы на выход в финал. А, когда Петя перестал придуриваться, и побежал во всю силу, исход матча был фактически предопределён. Хазин крутился с мячом перед защитником, рискуя всем ради какой-то своей очередной шутки, пока не довёл до того, что тот грубо толкнул его. Хазин упал совершенно счастливый, и теперь вымерял шаги для штрафного. Судья как будто хотел что-то ему сказать, но посмотрел на Грома, который подходил поближе, и передумал. — Нечестно же, Петь, — сказал с мягким укором Игорь, когда Хазин пробил, и пробежал свой победный круг, игнорируя товарищей по команде, пытавшихся похлопать его по плечу. Хазин сверкнул оскалом. — А по ногам меня бить честно? — Нет, — согласился Игорь, — Но это не игра «кто хитрее», спорт должен быть честным соревнованием. Хазин посмотрел снисходительно, отозвался насмешливо: — Думал, ты поумнел, а нет, всё тот же дурень. Игорь уже привычно не обиделся. Иногда ему казалось, что залог хороших отношений с Хазиным — просто не слушать, что он говорит.

***

Парни собирались отметить победу, Фёдор Иванович по такому случаю обещал оплатить круг в рюмочной. — Да я что-то…- начал привычную песню Игорь, и услышал сбоку: — Нас с Громом в гости вечером пригласили. Он постарался не показать удивления, кивнул согласно. Только в машине спросил: — Петь, а тебе вообще бывает стыдно? — Стыдно, когда видно, — невозмутимо отозвался Хазин, — Ты разве не собирался отказаться? — Собирался, — согласился Гром, — Я в целом редко когда хожу на общие мероприятия, только когда это обязательно. Ну, как новогодний вечер. Хазин почему-то поморщился, потом спросил, глядя в другую сторону: — А куда вообще ходишь? Или только дома, книжки читаешь? — За день хватает походов, иногда и книжки почитать надо, — пожал плечами Гром. Хазин книги не уважал. Он любил музыку, и, когда раздобыл иглы для патефона, периодически стал включать на пластинках такое, чего Игорь и не слышал никогда, а вот Пётр разбирался, комментировал увлечённо: — Это же классика, Гром! Это Армстронг, он на весь мир гремит. — Какофония какая-то, — морщился Гром, а Петя только смеялся, что он ничего не понимает, и танцевал странно, закрывал глаза, двигал в воздухе пальцами, как будто играл на чём-то. — Чем тебе нравится? — спросил как-то Игорь. Хазин помолчал, и ответил, не переставая дрыгаться. — Это свободная музыка. Она написана не чтобы кто-то за неё умер, вообще не для какой-то цели. Слышишь? Как будто сердце бьётся. Игорь слышал только как пытают кошку. Но вдохновенное лицо Хазина не позволило ему этого сказать. Ещё Петру нравилось кино, но и тут их вкусы с Игорем расходились. Игорь любил фильмы о приключениях, о спорте, с удовольствием пересматривал экранизации любимых книг юности. Хазину нравились монументальные труды Эйзенштейна, на которых Гром засыпал, и, что было неожиданно, мультфильмы. Сходились они в одном — оба не любили фильмов о войне, и не ходили на них. Им, фронтовикам сложно было видеть чистенькую, красивую войну, где было больше места для девиц, цветов и песен, чем для того, что помнили они. Хазин как-то даже в театр билеты достал. Игорь спросил, не хочет ли Петя с собой девушку какую-нибудь пригласить, тот только глаза закатил. Пошли вместе, и Гром, вымотанный тренировками, прямо в театре заснул, над чем Хазин в антракте потешался, пока Игорь не спросил прямо: — Тебе самому-то нравится? Постановка была про гражданскую войну, и до того, как уснуть, Гром довольно внимательно следил за сюжетом. Всё, что он видел, определённо было не тем, что Хазину нравилось. Тот пожал плечами. — Это же театр. Способ духовно развиваться для советского гражданина. — Ну так тебе нравится? — повторил Игорь. Петя моргнул. Бывало с ним такое, как будто программа какая-то сбивалась, и он терялся. У него в такие моменты даже голос звучал по-другому. — Нет, — отозвался он наконец, и тут же заговорил торопливо, вдыхая коротко, будто боялся, что перебьют, — Нет, совсем нет, глупость такая, что это за командир, который оставляет во взятом городе бойца, чья жена на другой стороне? Показать белых дураками — это вовсе не добавить чести Красной армии. Что ты смеёшься? Игорь не смеялся. Он улыбался, глядя на вдохновенного, серьёзного, непривычно искреннего Петю, просто не мог не улыбнуться. — Ничего, просто, я с тобой согласен. — Ну и нечего тогда зубы сушить, — как всегда застеснялся своей искренности Хазин, ушёл куда-то и вернулся только к началу второго акта. Второй акт Игорь тоже проспал.

***

Теперь, предвкушая свободный вечер, Гром был в настроении приподнятом. — А что, Пётр Юрьевич, может, мы всё же и тебя к чтению пристрастим? Хазин глянул хмуро, поджал губы, спросил неприязненно: — Заняться нечем? Игоря его хмурый вид давно уже не обманывал, он отозвался добродушно: — Почему нет. Вот сегодня вечером ты что делать планировал? — Не разговаривать с идиотами, но, как видишь, мои планы не исполнились, — огрызнулся Хазин. В самом деле, иногда Хазин просто уходил. Игорь не спрашивал, не считал нужным, а Пётр в свою очередь не считал нужным сообщать, когда вернётся. Иногда он приходил через пару часов, иногда под утро. Но обычно свободные вечера они проводили вместе, играли в шахматы или каждый занимался своим делом, Игорь обычно читал, Петя мог слушать музыку, рыться в газетах, мог просто подолгу курить в кухне, раздумывая о чём-то, потом шёл к заклеенному газетными вырезками оконному стеклу и стоял перед ним, что заставляло Игоря думать, что, кроме работы, мало что надолго могло занять голову Хазина. Поэтому он, увлеченный читатель, порой пытался вовлечь Петра в своё занятие, но тот неизменно упрямо отказывался, сколько бы Игорь ни расписывал ему захватывающих сюжетов. — Ты, Игорь Константинович, свою агитацию брось, — отзывался он благодушно, но упрямо, — Я получше твоего знаю, что у нас печатается. За всё, что почитать стоило бы, сейчас можно срок получить. — Но ты же прочитал Достоевского, — упирался Гром, — И тебе понравилось. Они спорили и каждый оставался при своём. А сегодня, пошедший на очередной заход, Игорь припомнил истории отца, как он в гражданскую среди своих солдат ликбезы проводил. — Я же понял, что тебе не хочется этим заниматься, — кротко сказал Гром, поймав очередной хмурый взгляд Хазина и едва сдержав улыбку, — Но у меня есть предложение. — Какое? — спросил Пётр неохотно, поняв, что Игорь ждёт реакции. — Хочешь, вслух тебе читать стану? — предложил Гром. Хазин задрал брови, глянул скептически. — Не того человека назвали Дубиным… И на кой чёрт тебе это? — Может, хочу с тобой обсудить произведение, — пожал плечами Игорь. — Что ты выдумываешь, — устало и терпеливо спросил Хазин, — Не с кем тебе больше что ли? — Зачем мне ещё кто-то, — ответил Игорь, и Петя странно на него посмотрел, а потом вдруг согласился. Они поужинали дома фирменной Громовской картошкой, потом устроились в комнате, Игорь в своём кресле под торшером, Петя в темноте комнаты на своей кровати. — Садился бы ближе, да вот, хоть на диван, — предложил Гром, открывая книгу. С того первого дня, когда спать было больше негде, Хазин никогда не садился на его диван, соблюдая будто какую-то невидимую границу. Поколебавшись, Пётр пересел, с минуту он держался напряжённо, а потом расслабился, опёрся на локоть, кивнул. — И что это будет? Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма? Гром засмеялся, и увидел, как Петя в полумраке сверкнул улыбкой. — А то я не знаю, что тебя корёжит от такого, как чёрта от ладана. И как ты только в партию попал. — Для работы полезно было, — пожал плечами Хазин, — Так что? — Просто слушай, — предложил Гром спокойно, провёл пальцем по странице, как погладил кота, — Я очень любил в детстве эту книгу. Он опустил взгляд, лицо его стало серьёзным и строгим, он начал читать негромко: — Артур сидел в библиотеке духовной семинарии в Пизе и просматривал стопку рукописных проповедей. Стоял жаркий июньский вечер. Петя слушал неподвижно, он не шевелился, Игорю не было слышно даже его дыхания. В какой-то момент он совершенно беззвучно подтянул к себе ноги и вытянулся на боку, не отводя от Грома взгляда. — Смотри, не усни, — улыбнулся Игорь, отрываясь от книги. — Читай, — попросил Петя, и так серьёзно, так доверительно прозвучала эта просьба, что Игорь только кивнул и продолжил. Гром читал долго и вдумчиво, им пришлось прерываться, потому что Игорь, охрипший с непривычки, пил воду и приходил в себя, голова кружилась немного, а Хазин курил и думал. Наконец, после очередной главы Гром закрыл книгу. Хазин, лежавший на животе, поднял голову, посмотрел вопросительно. — Хватит на сегодня, спать пора, — сообщил хрипло Гром. Петя нахмурился. — Ещё главу. — Хватит, — повторил Игорь и пошёл умываться. Когда он вернулся, хмурый Пётр сидел на его диване, скрестив руки на груди. — Что, понравилось? — не удержался Гром. — Вот ещё, — фыркнул Хазин и ушёл на свою кровать. Уже сквозь сон Игорь слышал, как он ходит по комнате, включает в кухне свет и сердито что-то ворчит. Утром Хазин был мрачнее тучи. Игорь бы не заметил, что он чем-то отличается от обычного утреннего Пети, если бы он не заговорил сам, прежде просидев добрых десять минут, буравя Грома взглядом. — Дурацкая твоя книжка. — Дочитал? — уточнил Игорь между отжиманиями. Наивная попытка Хазина положить книгу как она лежала с вечера никак не могла обмануть разведчика. Впрочем, Пётр, видимо, и сам это осознавал, и по привычке сразу пошёл в атаку. — Ну, дочитал, и верно я раньше не занимался этой ерундой. — Не понравилось? — хмыкнул Игорь, уверенный в ответе. Пётр зарылся в одеяло носом и так долго молчал, что Гром решил, что он уснул снова. Потом проговорил неохотно: — Дураки там все. Игорь поднялся, отряхнул ладони, взял гирю и стал поднимать её, выжимая над головой. Хазин какое-то время молча смотрел на него, моргал медленно, а потом заговорил, сам себя распаляя: — А что, скажешь, нет? Чего он бежать бросился, без денег, без ничего? Хоть стащил бы чего-то у этих своих родственников. — Он не вор, — пропыхтел Игорь, перекинул гирю в другую руку и продолжил упражнение, — Его предали все. Разве у тебя не было такого, ну, в детстве, что кажется, будто весь мир против тебя. — В детстве? — уточнил ехидно Хазин, потом как-то сник, задумался, потёр нервными пальцами губы. Игорь ему не мешал. Такой Петя был человек, переживал всё глубоко, сам, а потом выплескивал раздражением, как будто не умел по-другому. Помолчав, вспыхнул опять: — А что пистолет опустил, зачем дал себя поймать? Дурак, тряпка! Гром пожал плечами. — Так это отец его. Ты бы выстрелил как будто, если бы отец перед твоим пистолетом встал? Хазин глянул хмуро, растянул губы на одну сторону в усмешке. Гром отмахнулся. — Перестань. Это ты на словах так говоришь, нравится тебе показываться, как будто ты человек плохой. — Когда человек делает плохие вещи, он и есть плохой, — согласился Хазин. Игорь представил, что если бы отец ему лгал, да хоть в чём. Он встал перед глазами, как живой, хмурил густые брови, смотрел исподлобья. Нет, Игорь бы дал себя схватить тоже. Держался бы, не сдал товарищей под пытками, но в отца бы стрелять ни за что не стал. И Петя бы не стал, для фасону красуется, что он весь такой бесстрастный, всё ему нипочём. — Но самый дурак — это этот, Мартини, — продолжил Хазин упрямо, — Бегал за девушкой, собой был готов рисковать, это разве революционер? — А что же, Петя, революционеру уже и любить нельзя? — спросил Игорь серьёзно. Хазин как-то смешался от этого вопроса. Он думал, прикусывая губу, сосредоточенно рассматривая Грома, потом решил: — Нет, любить можно. Но не так же трусливо, чтобы столько лет бояться объясниться. Игорь со стуком поставил гирю на пол, посмотрел на Петю, тот прятал взгляд. Грому захотелось сказать «зачем тогда дочитывал, если так не понравилось, и что это у тебя глаза такие красные, а, Пётр Юрьевич?», но он не любил задавать вопросов, ответы на которые и так знал. Поэтому он просто отозвался миролюбиво: — Да что толку признаваться, если она его не полюбит. Если любит другого, мёртвого, а это, брат… Игорь заметил, как побледнел Петя. Не поднимая глаз, он сказал тихо: — Да. Хуже нет, соревноваться с покойником. Тут не поборешься, всегда будешь проигрывать. Гром приблизился, и, судя по тому, как вздрогнул Петя, он так глубоко ушёл в свои мысли, что заметил Игоря только когда тот коснулся его плеча поверх одеяла. — В другой раз буду читать тебе только книги с хорошим концом, — весело сказал Гром. — Дурак, — нежно и тоскливо отозвался Хазин, посмотрел в глаза, будто собирался что-то ещё сказать, но только плотнее сжал губы и нырнул под руку, ушёл в кухню. Игорь проводил его недоуменным взглядом.

***

В день финала Игорь повторил «не волнуйся» раз пять. В первый раз Петя просто кивнул. Во второй глянул хмуро и промолчал. В третий уставился на Игоря в упор, но тот этого не заметил. На заднем сидении были Фёдор Иванович и та самая легендарная тётя Лена, которая при встрече поцеловала Петю в щёку, этим изрядно его смутив. Обладая абсолютной устойчивостью к чарам девушек, способный принимать любой флирт со скучающим равнодушием, перед взрослыми женщинами Хазин как-то инстинктивно робел. В данном же случае речь шла о человеке, который был близок Игорю, и на протяжении последних месяцев исправно их подкармливал, поэтому Петя даже попытался изобразить ответное оживление от знакомства, что, судя по тому, как Фёдор Иванович надул щёки, а тётя Лена немного смущённо заулыбалась, вышло не очень. Игорь потрепал его по плечу. — Да ты… — Не волнуйся, я понял, да, — отозвался хмуро Петя. В самом деле, причин для волнения он не видел. В отличии от всех остальных, он не слишком радел за общее дело, на него не давил груз ответственности перед товарищами, потому что они не были ему товарищами. Вероятно, если быть с собой совсем честным, мнение Грома его волновало. Но Гром был настолько упёрто и непробиваемо правильным, что, если бы Хазин решил вколотить пару мячей в собственные ворота, Игорь бы наверняка всё равно нашёл, чем это оправдать. И, когда команда бы заслуженно пыталась Хазину переломать ноги, защищал его. Это было… Странно? У Пети не было до этого людей, которые были на его стороне всегда. Вероятно, их и не должно было быть, потому что все когда-то оказываются неправы, и Хазин это хорошо знал. Ошибались учителя, ошибались старшие офицеры, даже непогрешимый отец, неспособный признать этого, всё равно иногда был неправ. Никто и не должен быть не на стороне правды, а на стороне Пети. Но Игорь был. Иногда Хазина это раздражало. Иногда хотелось проверить, где граница этого его терпения. И страшно было её достичь, узнать, что будет по ту сторону, Петя помнил, как Игорь смотрел после разговора про его обожаемую Зайцеву. Иногда Хазину казалось, что Гром просто защищает своих сотрудников от него, что они вовсе не друзья, а Петя — непредсказуемое, но полезное животное, которое Гром приручил, и теперь силился с этим справиться. Сравнение было немного лестным, обычно Петю сравнивали с камешком в ботинке или занозой где-то ещё. Но Пете не хотелось быть для Игоря проблемой. Для кого угодно, но не для Игоря. Иногда ему казалось, что Гром всё понимает. Что он нарочно делает вид, что наивный, как ребёнок, а на самом деле видит Петю насквозь. Иногда ему казалось, что Гром смеётся над ним — глупый Петька, волочится за Игорем, в рот заглядывает, как пёс выпрашивает — поручи мне что-то, прикажи, я покажу, какой умный, какой послушный. А порой мерещилось, что это знание Игоря гнетёт, и он особенно выделяет в своей речи те слова, что их с Петей разделяют. И снова на кой-то чёрт заводит разговор о том, чтобы Петру с кем-нибудь познакомиться, что наступило в Ленинграде короткое лето, и девчата нарядились в лёгкие платья, самое время гулять. А потом они вместе шли смотреть, как разводят мосты, и после Игорь показывал ему свою крышу, а Петя отказывался оттуда уходить, и Гром то и дело лазил вниз, за одеялом, за чаем, за новой пачкой папирос, а Петя купался в его заботе и думал — ничего Гром не понимает, ничего, но это и хорошо, это и правильно. Они встречали рассвет на крыше, пьяные от усталости, глаза Игоря расцветали глубиной оттенков серого ленинградского неба. И в ночи как та Хазину казалось, что больше нет никого и ничего. Прошлого, войны, службы, Дениса, отца, ничего этого не могло быть в том мире, где Игорь Гром приваливался боком к ржавой лесенке и едва заметно улыбался, щурясь вдаль, как будто оглядывал по-хозяйски свои владения, неприлично высокий, дядя Стёпа милиционер, пример всех советских мальчишек. Петя не смотрел, Петя пялился. А Игорь ничего не замечал. Пете хотелось победить в финале, ради Игоря. А ещё хотелось не выйти вовсе, или врезать кому-то, или нарваться на драку, чтобы из серых глаз ушла эта выматывающая душу ненужная, лишняя нежность, к которой он не имел права, но всё равно начинал привыкать. Хазин метался зверем в клетке, и по прямой до стадиона имени Кирова разогнался так, что тётя Лена испуганно охнула. А Игорь только глянул тепло. На стадионе было людно, Петя не ждал, что будет столько зрителей. Он не волновался, потому что ему было всё равно, сложно было всерьёз переживать из-за результата игры в мяч с их образом жизни. Мужики были необычно молчаливы, даже Давид не сыпал прибаутками. Пришёл Яценко, хромающий больше обычного, за ним заглянул Фёдор Иванович, на ходу вытирая шею платком, хотя как будто не было так уж жарко. — Ну, орлы, — сказал он, потряс кулаком и поджал губы, как будто чувства его захватили. Мужики заулыбались. Прокопенко в отделе любили, и это было ещё одним поводом для удивления у Хазина. Он привык к большим кабинетам, высоким потолкам и чинам, к раболепству, всегда скрывавшему презрение, с обеих сторон. Он поначалу всё присматривался, прислушивался, ждал. С Игорем было всё ясно, о том, какую роль Фёдор Иванович сыграл в его жизни говорили не как о какой-то тайне, потому что это вовсе не было такой уж уникальной историей. И ясно было, что Гром за начальника всегда будет горой. Но и остальные как будто воспринимали его не как генерала, а как старшего товарища, иногда занудного в своих наставлениях, иногда придирчивого, но от этого не менее своего. И Петя, привычно опасливый в отношениях с начальством, стал присматриваться внимательно, и тогда заметил ответный лукавый взгляд, который давно уже его провожал. И от знания, что Фёдор Иванович не просто в отдел его пустил, а к своему названному сыну в дом, Хазину становилось не по себе. Прокопенко явно был не так наивен, как Гром, и наверняка справки наводил. Но молчал, только улыбался иногда так по-особому, хитро. Но сейчас ему было не до улыбок, он отдувался и, кажется, единственный из всех, в самом деле переживал. — Сядем, — сказал Яценко. Все опустились на скамейки. Петя неприязненным жестом оттянул ворот спортивного свитера, тот был велик, и мысль о том, что прежде его носил другой человек, была неприятна. Тренер помолчал, потом сказал с обычной своей степенностью: — Ну, хлопцы, финал. Знаю, что устали, что времечко горячее у нас на службе, но надо сейчас со всеми силами собраться. Хазин украдкой огляделся. Он всегда считал мотивационные речи пустой тратой времени. И самому приходилось их говорить, но Петя никогда в них не верил. Интересно вдруг стало — а другие как. Лица игроков были обращены к тренеру, они, конечно, не горели всем этим, как показывали в фильмах, но слушали серьёзно, внимательно, доверительно. Сидящий рядом Игорь глянул коротко и снова перевёл взгляд на Яценко. Раздосадованный, Хазин принялся дёргать ворот. Идиоты. Все уже знали состав на игру, и план, и тренировок было достаточно. Петя знал, что самый нестабильный элемент тут он сам, и чувствовал, как мужики на него поглядывают, без враждебности, скорее с сомнением — что этот опять выкинет. Яценко после последней тренировки его подождал у раздевалки, взял за пуговицу, сказал вкрадчиво: — Ты, Петро, добрый бегун, но мне ты как футболист нужен. Я тебе вот чего скажу: не будет такого, что все проиграют, а ты выиграешь. Петя глянул в ответ враждебно, но Яценко это ничуть не смутило. Все его взгляды без прежней формы уже не оказывали желаемого действия. Петя скучал по этому. — Не зыркай, — засмеялся Яценко, — Просто хотел тебя предупредить, будешь дурить, уберу тебя, хоть ты и самый скорый. Хазин выкрутился, отскочил в сторону, глянул хмуро. — И дурак будешь. Лучше меня не найдёшь. — Дух у тебя спортивный, — отозвался Яценко одобрительно, — А вот в голове опилки. Ты вот о чём подумай, Петя. Тебе всё кажется, ты по воротам вдарить должен, и хоть трава не расти. А ты не думал, что каждый из хлопцев бы только этого хотел? Хазин смотрел в сторону, морщился. Он не понимал, о чём говорит тренер, да и понимать не хотел, ясно было — совестил, взывал к товариществу и прочей ереси. — Идём, покурим, — сказал Яценко, и Петя неохотно поплёлся следом. Можно было и отказаться, но Яценко был опытным следователем, и к нему часто обращались за советами, портить с ним отношения было невыгодно, а Петя продолжал оценивать людей такими категориями. Он предложил сигарету, Семён вскинул брови, зачем-то вытер ладонь о рубашку и аккуратно за фильтр вытащил одну. Закурили. Выпустив дым, тренер продолжил говорить, жестикулируя рукой с зажатой в ней сигаретой. — Ты вникни, Петь. Корнеев на воротах стоит, думаешь, потому что ему там нравится стоять? Да он просто вратарем родился, а сам-то только волю дай, сразу несётся к чужим воротам. А Давид, думаешь, что он здоровый, медленный, и ему от этого не хочется один на один выйти, азарт этот почувствовать, когда от тебя всё зависит? А Игорь твой? Он же у меня играл первый год в нападении, так без чувств падал, кровь носом шла, а отказывался в защиту идти, какая ж защита, он же лыцарь. Ээээх, — Яценко широко махнул рукой, прочертив в полумраке летнего вечера сверкающую полосу своей сигаретой, — Сам порой сижу, и думаю, вот бы туда снова. Он улыбнулся, как будто смущённый своей откровенностью, затянулся крепко, сощурился. — Слабоват табачок, а, Петь? Я тебе самосада своего отсыплю, хочешь? Ты уясни, что все хлопцы хотели бы на твоём месте быть, все они тебе тыл создают, чтобы ты только мог не думать, что там сзади. Только вы с Костей впереди, у вас там своя игра. Костя, может, и трепло, а товарищ он добрый. А ты, Петь? — А я забью гол, — ответил Хазин, глядя себе под ноги. Яценко засмеялся, похлопал его по плечу и пошёл прочь, чуть заметно прихрамывая. Петя ждал душеспасительных бесед, и, не получив их, смотрел тренеру вслед, пока не вышел Игорь, как всегда последний, взъерошенный, мокрый после душа, окликнул, что могут ехать. Теперь тоже не случилось долгих разговоров, Яценко поднялся, тяжело упираясь в скамью, оглядел всех, сказал ровно: — Ну, не пацаны, чтобы вас учить, сами знаете. Выиграем — Фёдор Иванович, — он зачем-то показал на генерала, и все послушно посмотрели, — каждому обещал по два выходных. — А, если проиграем? — спросил Цветков. На него посмотрели хмуро, он смешался, пробормотал: — Да я просто спросил, интересно. Все поднялись, Игорь зачем-то толкнул Петю плечом, тот глянул в ответ хмуро, но Игорь улыбался. — Играйте красиво, играйте честно, — напутствовал их Яценко, — И порвите там всех. На поле высыпали весело, только Хазин шёл сзади недовольный и подворачивал рукава. Разыграли сторону, Геловани ткнул пальцем, выбирая, все разошлись по полю, Петя оглянулся, ища Игоря глазами. — Ты чего тут, потерялся? К маме отвести? — спросил насмешливо центральный защитник. Хазин оскалился хищно, с кромки поля раздался свисток. Игра началась.