Вспышки свободы

Ничья была, в целом, не то чтобы плохим вариантом. Конечно, в перерыве про это не говорили, дураков не было, даже Цветков промолчал. Но никто уже не вёл речей о победе, потому что все были вымотаны, и каждый осознавал, что особисты им не по зубам. Хазину больше всех хотелось бы сказать, что дело в том, что те играли нечестно или пользовались своими привилегиями, но увы. Грубо играли — это факт, так что уже пару раз успели потолкаться, сойтись лоб в лоб, но до драк не дошло, всё-таки финал, на трибунах семьи, зрители, кому хочется получать выволочку по службе за неспортивное поведение во время товарищеской встречи. Ещё Петя думал, что, вполне вероятно, в команде соперников есть люди, которые служат по документам, а по факту их основным видом деятельности являются подобные спортивные соревнования, всё же в некоторых ведомствах таким вещам уделяется слишком большое внимание. По крайней мере, в Москве у них всё так и было, Хазин бы не удивился, если там товарищеским соревнованием с железнодорожниками считался матч ЦДКА против Локомотива. Ему и в голову не приходило, что можно в самом деле участвовать в подобном от службы и соревноваться потому, что это весело, не для того, чтобы отчитаться по явке и занятым местам. Как бы то ни было, в раздевалке в перерыве настроение было подавленное. Давиду бинтовали колено, он морщился и пытался шутить, но то и дело замолкал, чтобы не издать лишнего звука. Врач посматривал неодобрительно, щупал через бинт, но Давид отмахивался: — Ай, не смотри так, доктор, думаешь, меня так просто на скамейку усадить? У меня ещё одна нога есть, совершенно целая! Хоть он и бравировал как мог, ни от кого не укрывалась ни его бледность, ни то, как судорожно дёргалась щека, когда врач давил куда-то под колено. Яценко, молча за этим наблюдавший с другого конца раздевалки, подошёл, тронул плечо. — Отдохнёшь, Давид. Лучше сейчас отдохнуть, чем потом как я. Улыбки были невесёлыми. Давид на поле был не только и не столько игроком, кажется, главной его ролью было создавать правильный дух, не давать отчаиваться после неудачных атак, его зычный голос легко перекрикивал гул стадиона, и он, оставаясь в защите, всегда контролировал всё, происходящее на поле. Давида любили и уважали, и сейчас, когда он скатывал с рукава своего свитера капитанскую повязку, раздевалка молчала. Геловани шмыгнул носом, покачал повязку в своей большой ладони, нашёл взглядом Корнеева. Тот сидел, уперев локти в колени, встретил взгляд, улыбнулся криво и подмигнул. Давид кивнул и протянул повязку Пете. — Надевай, Петя джан. Хазин посмотрел на него враждебно, недоверчиво. Нашёл время и место для шуток. Но Давид не смеялся. Петя огляделся, все смотрели на них, никто не стал спорить или доказывать, что это плохая идея. Яценко сказал так, как будто это само собой разумелось: — Надевай, Хазин, капитан тебя выбрал. Ты у нас парень молодой, голова горячая, а только теперь не за себя отвечаешь, за всех. Так что ты уж не подведи. Петя расправил плечи, спину выпрямил так, что между лопаток заболело. Оглядел всех тёмным злым взглядом, но никто глаз не отвёл. Мужики все были старше его, может, потому и игра им давалась так тяжко. На будущий год наберут молодёжь — подумал, и удивился, как его это касается вообще, ему неважно, неинтересно это. Последним в глаза Грому посмотрел. Если остальные смотрели по-отечески, кто-то насмешливо, даже снисходительно, то Гром в ответ глянул с непробиваемой уверенностью. Он как будто в самом деле верил, что Петя вправе стать капитаном. Не могучий Корнеев, не опытный Платов, не он сам, Игорь Гром, два метра чести и совести. Как будто Петя не был ненадёжным, нестабильным, как будто не плевал на всех. Хазин взял повязку, опустил глаза. Сказал, кривя неприязненно губы: — Вот ещё, новости, мне уже в подполковники пора, а ты меня разжаловать в капитаны решил. Давид засмеялся, сгрёб своими ручищами его голову, поцеловал в щёку. — Ты у меня генерал будешь! Петя вывернулся, передёрнул плечами, все засмеялись. Он оглядывался и всё понять не мог, это шутка какая, заговор? Почему они все смотрят так, почему улыбаются. Он знал, что в отделе его недолюбливают, началось это ещё с его появления, и скандалов, и драк, и слухов. Петя привык так жить, для него нормой было, что человек человеку волк, он и не думал никогда, что где-то, кроме пропагандистского кино, бывает иначе. Потому что это логично было, зачем кому-то делать что-то просто так. Вся эта любовь к труду, человеколюбие, альтруизм, всё это было просто словами, красивыми, ничего не значащими. Петя с детства знал, что побеждает сильнейший, и это не всегда про физическую силу, но и про неё тоже. Нужна сила, власть, деньги, и тогда будет весь этот комфорт цивилизованного общества. В противном случае затопчут, сожрут, продадут за фантик от иностранной конфеты. Даже война, которая для Игоря была какой-то кузней человеческих душ, для Пети была очередным примером успешной пропаганды. Потому что Гром видел молодых парней, которые жертвовали собой ради будущего, товарищей, мира во всём мире. А Петя видел, как накачивали со школы идеями вроде «смело мы в бой пойдём за власть Советов и как один умрём в борьбе за это». Хазин был не согласен умирать, но, откровенно говоря, его никто не спрашивал. А ещё он иногда Игорю завидовал. Потому что хотел хоть день прожить в том мире, где все люди братья, все верят в светлое будущее и трудятся на благо коммунизма, хороший, должно быть, мир, жалко несуществующий. И вот эти люди, которые недолюбливали его, шептались за спиной, насмешничали, соглашаются, что он должен возглавить команду? Да пускай должность номинальная, пускай на половину игры, в стране грамот и вымпелов просто так не раздавали даже самые ничтожные поощрения. Так почему они так смотрят. И даже Цветков, ехидный задира, который не упускал возможности Хазина поддеть, смотрит тепло, тянет свой длинный рот в улыбке, поддразнивает: — Ты, может, ответственности испугался, майор? А то давай мне? Я не трус. Вскинуться бы, взвиться, хлестнуть в ответ словами, потому что никому нельзя позволить заподозрить себя в слабости, потому что слабость — это отложенная смерть. Но Хазин спустил. Не рявкнул про субординацию, не оскорбил в ответ, чтобы стереть с Костиного лица эту улыбочку. Натянул повязку и скорчил рожу. — Не дождёшься, Цветик-семицветик. Идём, мужики. Дёрнем особистов за нашего капитана. Командовать ему было не впервой. Его растили для этого, с детства он слышал «офицер должен» чаще, чем собственное имя. Но никогда ещё для этого не выбирали добровольно, и, хотя Хазин совершенно не обманывался догадками о том, зачем это было сделано — Макаренки недоделанные, воспитатели тоже — он всё равно обречённо понимал, что на нём это сработало. Он в самом деле за этих людей теперь ощущал ответственность, не ту, как за своих солдат, а какую-то новую, незнакомую, тёплую. Даже за гадкого Цветкова. Игорь, проходя мимо, вытянул длинную руку и поправил повязку, будто благословил. «Все хлопцы хотели бы на твоём месте быть», вспомнил Петя, и подумал с горячей искренностью: «Не подведу». Самому за этот глупый пафос стыдно стало, загорелись уши, Петя оглядел раздевалку. Все уже вышли, только Давид сидел, тяжело опершись на здоровое колено, опустив низко голову. — Идём, я помогу тебе, — сказал Хазин сухо. — Иди, Петь, я тут отдохну, и допрыгаю до скамейки, — добродушно отозвался Давид, но Хазин нахмурился настойчиво. — Идём. Ты должен видеть, как мы выиграем. Давид весело сверкнул глазами. — Ох и человек ты, Петя джан. Что за человек! Он поднялся, закинул большую руку на Петино плечо. Медленно они пошли к полю. На полпути Хазина сменили Яценко и доктор, пора было начинать игру. Петя вихрем влетел на поле. Противник тоже успел перевести дух, да и зевать не собирались, так что раз за разом он терял мяч, и раз за разом снова бросался. Только теперь он понял, о чём говорил Яценко, будто прежде не видел и не замечал, как все работали только на то, чтобы отдать ему мяч. Как хмурился, хлопая перчатками, Корнеев, а за его спиной, на их трибуне, подпрыгивали, похлопывали и размахивали кулаками двое таких же рыжих и хмурых, как две капли воды на него похожих, мальчишек. Как грудью встречали нападение защитники, как будто это для них был в самом деле бой. И как смыкались, чтобы не зияло провалом место, которое закрывал Давид. Каждый делал свою работу только для того, чтобы Хазин снова ударил по воротам. — В пас играй! — кричал от бровки Яценко, грозя ему кулаком, — В пас, бисов сын! Хазин только смеялся. Если они надеялись его этой повязкой стреножить, зря надеялись. Он выглядывал мяч на другой половине поля, когда услышал раздражённые, с каждым мгновением становящиеся громче, выкрики. Игра остановилась, и Хазин побежал туда. Он сразу понял, что в центре событий Гром, его сложно было не заметить даже издалека. Рядом с ним на траве сидел полузащитник соперников, и, видимо, настаивал, что было нарушение, потому что врач ему явно не требовался, но кричал он громко. Петя влетел между судьёй и Громом, потому что ещё одного удаления они бы точно не перенесли, закричал, замахал руками, так что судья даже немного опешил. — Да ты же с того конца поля не видел ничего. — Всё я видел, у меня всё под контролем, — протестовал Хазин, ероша нервным жестом свои волосы. Судья назначил свободный удар, погрозил Игорю пальцем и отошёл. Гром хмыкнул, и, отходя, обернулся к их скамейке, показал что-то Давиду. Петя понял, что это, должно быть, тот, кто вывел Геловани из строя, и испытал смесь досады за то, что не он это придумал, и нежности. Они так и бегали друг за другом всё отведённое время, защита играла чётко, а, если они и ошибались, Корнеев не ошибался. Болельщики заскучали, счёт на табло 1-1 не менялся уже больше часа. Петя свирепел. Он был вымотан, он старался изо всех сил, но противники раз за разом отбирали у него мяч, а, если и удавалось выйти к воротам, вратарь как будто без труда раскусывал все его хитрости. Корнеев держал осаду, несколько раз защитникам пришлось буквально отбивать его, потому что было ясно, если вывести из строя Витю, им конец. Впрочем, если бы Хазин мог без риска удаления как-то вывести вратаря соперников, он бы это точно сделал, поэтому нельзя сказать, что он осуждал. Скорее, досадовал, что сам не может применить тот же приём. «Ничья — это всё же не проигрыш», — подумал Петя, когда после очередной попытки прорваться снова уперся в глухую стену. И мысленно надавал себе оплеух за это. Ему не стал вдруг нравиться футбол. Или люди эти, только потому, что они в него поверили, не стали какими-то исключительными, возможно, у них отличный вкус, но поступок был всё равно идиотский. Петя просто поймал себя на мысли, что он привык подчиняться обстоятельствам. Не сдаваться, по крайней мере, такой мысли его самолюбие такого бы не пережило. Но он привык к тому, что иногда обстоятельства сильнее, иначе пришлось бы сломаться о них и окончательно в этом потерять себя, а Хазину теряться не хотелось. Отец был сильнее желания Пети ему не подчиниться, а блага, которые он получал, будучи послушным сыном, перевешивали преимущества от того, чтобы быть свободным. Нищим, в казарме, зато гордым, Хазин всегда смеялся над теми, кто делал такой выбор, смотрел свысока. Обстоятельства были сильнее, и он решал, что сам хочет этого. Сам выбирает службу, сам выбирает Дениса, сам выбирает оставаться в системе, когда это было сложно, на пределе человеческих возможностей. Он даже находил в этом какой-то героизм. Потому что выбранный путь только со стороны казался простым, генеральский сын, обласканный вниманием старших, звания получавший чаще писем из дома. Пете нравилось, что выглядит просто, нравилось делать вид, что всё это ему легко даётся. Кажется, до Серёжи никто не сомневался. Больше всего в этом пути Пете нравилось то, что ему не нужно в самом деле выбирать. Да, его швыряло течением, но достаточно сильным, чтобы даже в голову не приходило с ним бороться. Он как будто не отвечал за то, что с ним происходило. Петя остановился. Грудь его вздымалась от частого дыхания, мышцы тянуло, крутило, ломило, он устал, ему нужно было только дотянуть оставшееся время, минут пять или семь, и это всё равно будет неплохо. Может, не будет триумфа, но они не проиграют, потому что проигрыш — это позор, это самое страшное, что может случиться. Петя провёл ладонью по лицу, глаза защипало от пота. Он повернулся к своей команде и закричал десяти мужчинам, каждый из которых не выпускал его из вида, и теперь жадно ловил каждое его слово: — Последний шанс! Он видел, как Яценко обеими руками схватился за голову, а Давид захохотал, откидываясь назад так, что взлетело в воздух его замотанное колено. Игроки переглядывались, и Петя почувствовал как накатывает азарт, гнев, он готов был смести любого, кто скажет ему хоть слово поперёк. Взгляд его дошёл до Грома. Гром сиял. Этот вариант они обсуждали больше в шутку, потому что бросать ворота, прорываясь вперёд для единственного удара, было самонадеянно и даже глупо. Но в этом было что-то настоящее, что-то безумное. В этом был выбор, попытаться, поставить всё на кон. Мнения разделились, половина команды считала, что глупый риск не стоит того, это не игра, это больше похоже на прорыв окружения. А половина, в которой, конечно, были и Хазин, и Гром, считали, что нужно рисковать. Никто в самом деле не считал, что в реальной игре такая ситуация возникнет. И, конечно, никто не мог предположить, что именно Пете придётся решать, применят ли они эту тактику. На их стороне поля оставался только Корнеев, выглядевший неожиданно уязвимо, беззащитно даже, маленькая фигурка в огромных воротах. Остальные стягивались ближе, смещались по своим позициям, выдавливали нападение вперёд. Петя побежал, отмахивая локтями, жадно хватая ртом воздух, увернулся от одного защитника, поднырнул под выставленную руку другого, без мяча его никто не мог удержать. Петя следил в это мгновение за всем и всеми на поле, он чувствовал себя почти всесильным, как будто игроки были только фигурками на шахматной доске, а он наблюдал сверху, бесстрастный и собранный, а не бежал, взмокший и растрёпанный, кося глазом на соперника, чтобы не попасть в положение вне игры. Одна ошибка, и ответная атака решит исход матча. И виноват во всём будет он, Петя Хазин, решивший пойти на авантюру. Пете казалось, что он летит, едва успевая касаться ногами земли. Сзади крики, но они ещё далеко, у него есть время прикинуть. Двое защитников перед ним, то, как он полетел вперёд, они поняли, что готовится. Милиционеров будет просто больше, и их мощные защитники вступят в борьбу за превосходство у ворот, на это ставка, но это всё равно безумие. А ещё совершенно очевидно, что он не сыграет тут. Ни для кого уже не секрет его скорость, Костя более стабильный, его будут держать подальше от ворот, но он и с одиннадцати метров попадёт наверняка, поэтому нужно играть на Костю. На Цветкова, который был придурком, который в этой игре Петю превосходил, и, хотя за пределами поля не прекращал упражняться в остроумии, на поле ни разу Хазина этим не ткнул. От мысли о том, что свой триумф придётся отдать, у Хазина внутри всё переворачивалось. Всё в нём протестовало — нет, моё, я заслужил, я старался. Им не так надо. — Хазин! Время на раздумья вышло. Две секунды, а растянулось, как будто на несколько вдохов. Петя мяч принял аккуратно, точно, повёл вдоль бровки, слева за плечом подтянулся кто-то ближе, и он вдруг понял — Игорь. Это была совсем не его позиция, просто Гром вечно за ним на поле взглядом следил, и не то почувствовал что-то, не то просто хотел в этот момент рядом быть. Чем бы ни кончилось. — Хазин, ты трусло, — заорал вдруг Костя, рупором прикладывая руки ко рту. Он бежал боком, подпрыгивая высоко, будто выпрашивая мяч. Но Петя понял. Или придумал себе, он сам не мог понять. Но теперь он был уверен — этот удар станет последним. Отдаст мяч Цветкову — отдаст сопернику, скинет с себя ответственность. Ударит через двух защитников, с неудобного угла — будет идиотом. Но, впрочем, разве его вообще волнует исход матча? А стадион орал, стадион стонал, у мужиков тут были семьи, дети, коллеги, которые за них болели. А у Пети только Игорь, сравнявшийся с ним, дышащий тяжело, и всем видом показывающий, что готов хоть в огонь. — Для тебя, — крикнул ему Петя, и побежал вперёд. Пульс стучал в ушах так, что заглушал крики болельщиков, и мышцы стягивало не то от усталости, не то от волнения, он не мог разобрать. Никто в самом деле не рассчитывал, что он станет бить сам, и выигранной доли секунды ему хватило, чтобы прорваться, а дальше уже Игорь закрыл его собой, и остался один удар, без времени прицелиться, без права на ошибку. Петя ударил лихо, скрутившись всем собой, затормозил, переступая часто. Вскинул руки высоко, и почувствовал, как отрывается от земли. Его качали, трепали, слюнявили щеки. И, зажмурясь и распахнув рот в беззвучном крике, он все равно между чужих угадывал касания горячих губ Игоря.

***

Судя по удивлению Петра, он не сознавал, какую роль сыграет его кратковременное капитанство в службе, в отношении к нему товарищей. После матча, когда прозвучал финальный свисток, даже Геловани на одной ноге побежал на поле, и Игорь на мгновение испугался, что он в самом деле собирается поднять Петю за голову, и бросился его ловить, Хазин ещё позволял себе смеяться, позволял хлопать себя по щекам и плечам, ерошить волосы, а потом вырвался и потребовал всех к порядку, под общий громогласный смех. И, хотя они с Игорем снова пытались уехать, в тот день Гром в самом деле не очень старался. Он видел, что Петя, смущённый вниманием, всё равно упивается им, медлил, а потом сам предложил: — Неудобно, Петь, финал. Давай сходим ненадолго? Так это странно вышло, как будто один он не мог пойти, как будто они с Петей только вместе, туда или домой, но вместе. Хазин тоже это услышал и как-то так по-особенному заулыбался, отозвался ехидно: — Неудобно спать на потолке, одеяло спадает. Ладно, что с тобой делать. Поедем, только сначала переоденемся. Он безошибочно вскинул взгляд, показал кивком. — Смотри, Серёжа. Хазин пошёл туда, а Игоря поймал спрыгнувший на поле Игнат. Обнялись, Игнат улыбался от уха до уха. — Ну, брат, не верил, правду скажу, не верил, после того, как они вас раскатали в том году. Но москвич ваш бешеный, как стал газовать, я понял — порвёте. — Ставил? — без обиняков спросил Игорь, и Игнат быстро огляделся, прежде чем ткнуть его шутливо пудовым кулаком в плечо. — Обижаешь, родной. Я этот тотализатор и организовал. Потрясли мы особистов, вы на поле, а я карманчики. За своей долей заезжай, не тут денежками светить. Игнат вдруг глянул куда-то Игорю за плечо, глаза его заблестели весело, он поднял горстью свою шапочку и изобразил поклон. Гром догадался, что к ним приближается Фёдор Иванович. Прокопенко сиял, кончик носа его была красным, и, судя по блеску его глаз, это был не загар. Кажется, Яценко уже угостили фирменной наливочкой. — Игорёк! — протрубил Фёдор Иванович, вскидывая руки и булькая фляжкой в кармане не по погоде надетого пиджака. Они обнялись, так же тепло Фёдор Иванович обнял Игната, потряс кулаком в азарте. — Дали-таки знать, кто тут… А где Хазин? — опомнился вдруг он. Гром показал куда-то в направлении, куда ушёл Петя, Прокопенко сощурился, и Гром подумал с досадой: сдаёт Фёдор Иваныч, и за сердечко стал держаться почаще, и глаза уже не те. Стоило ему это подумать, Прокопенко спросил как-то напряжённо: — А Разумовский тут откуда? — Они друзья с Хазиным, — отозвался Игорь, тоже находя в толпе рыжую макушку. Петя стоял рядом, к нему то и дело направлялись какие-то люди, но Хазин, явно уставший от чужих восторгов, только зыркал так, что желающие потрепать его по волосам меняли траекторию. Игорь мимолётно порадовался, что при Петре нет табельного. — Таких друзей… — неопределённо хмыкнул Фёдор Иванович и повеселел, — Ну, как попы бы сказали, покрестили Петра, а? Давай его к нам, Игорь, познакомимся по-человечески. А то кого ни спрошу, все знают только что с тобой дружбу водит, а что за человек, никто ни гугу. Игнат как-то шумно выдохнул, как будто хотел сказать чего, но сдержался, и, попрощавшись коротко, влился в толпу, при своих габаритах они умел быть удивительно незаметным. — Я скажу ему, — отозвался Гром без тени сомнения, что Хазин сам откажется, — Но вы не ждите слишком, он парень с гонором, смотрин не любит. Остро, насквозь глянули глаза Фёдора Ивановича, Игорю даже на миг не по себе стало. Морщинистая рука похлопала его по груди. — Ладно, гляди, Игорёк. Мне ж что главное — что у тебя человек рядом. Он вдохнул, как будто хотел сказать ещё что-то, но только покивал и спросил серьёзно: — Гонористый твой нас обратно-то довезёт? — С ветерком, — пообещал Гром.

***

Они в самом деле недолго посидели тогда, даже не особенно компанейский Гром подумал, что мог бы задержаться, но Пётр хотел уйти, и они ушли задолго до темноты. Белая ночь опускалась на город невесомо, тепло. Петя шёл рядом, пах крепко вином, которым его охотно угощали. Заговорил вдруг, хмурясь, останавливаясь, чтобы найти в кармане сигареты: — Не пойму я, знаешь, чего. Гром смотрел вопросительно. Он ощущал в теле приятную лёгкость, но не думал о себе, что пьян, что значило, что набрался он куда сильнее, чем казалось. — Вот они же меня стороной обходили, Платов вон, Цветков, — говорил Петя невнятно, зажав фильтр губами, — Из-за того, кто отец у меня, и что я прежде делал. Он подкурил, взял сигарету между пальцев, выпустил облачко дыма. Посмотрел на Игоря, глаза его сверкнули янтарём, поймали какой-то убежавший отсвет, Гром моргнул глупо, глядя неотрывно. Хазин как-то смешался, помолчал, затянулся ещё и продолжил хмуро: — Я работал честно, преступников ловил. Про меня за спиной болтали всякое, — он ответил на взгляд Игоря, не дожидаясь слов, — С моей службой нужно везде иметь глаза и уши, иначе не выжить. Не про то. Он снова крепко затянулся и сказал, хмурясь: — А теперь, потому что я кожаным мячиком в ворота попал, я им друг и брат? Гром сощурился в небо, улыбнулся. Небо было высоким и серым. Он не знал, как сказать то, что понимал безошибочно, и сказал просто: — Ты был против них, а стал за. Вот и всё, Петь. Ты думаешь, если бы промазал, тебя бы освистали? И сам подумал — ох, ещё как. Нашлись бы на трибунах такие, и достаточно, кто бы Хазину такое не забыл и не простил. Но команда бы дралась за него, вся команда, а не только Игорь Гром. Потому что они понимали, что Хазин не должен был, не имел причин класть голову на плаху, но его, пускай на минуту, захватил мальчишеский азарт, и он им заразил всех десятерых усталых мужиков, которым и хотелось, а уже не верилось в победу. Хазин фыркнул, будто не поверил, что это может быть причиной, пошёл дальше, продолжая хмуриться, сказал серьёзно: — Ко мне Цветков подошёл. Гром усмехнулся. — Спросить, почему ты ему пас не дал? Петя помотал головой. — Поблагодарить, что не дал. Иногда вы меня так удивляете. Никто бы не узнал, что он струсил, никто этого не видел, к чему признаваться? Игорь хмыкнул, пиная непонятно откуда взявшийся камешек. — Потому что Костя хотел выразить тебе уважение, но не знал, как. Не целоваться же ему к тебе лезть, как Давиду. Он хороший парень, у вас просто с самого начала не пошло. — Я уж понял, — хмуро отозвался Хазин и снова затянулся до кашля, сказал сипло, — Но всё равно глупо это. — Наверное, — согласился Игорь, улыбаясь, — Но не глупее, чем пробить с твоего места. А гляди ж, иногда стоит рискнуть. Хазин снова затормозил, взглянул остро, переступил ногами, будто устоять ему было тяжело. Игорь оглянулся недоуменно, поторопил его тепло: — Что же ты, Петя? Мы эдак до утра до дома не дойдём. — Ничего, — кротко, и почти нежно отозвался Хазин и прибавил шаг, — Ничего, идём.