Вспышки свободы

Оказалось, что Разумовский, помимо поздравлений с победой, предложил Петру встречу. Хазин рассказал об этом через пару дней после финала, в курилке, посмотрел вопросительно. Игорь сейчас часто ходил за ним на улицу, чтобы насладиться коротким летом, и говорить там можно было свободно. По крайней мере прежде, потому что появление Хазина на улице приводило к тому, что все остальные возвращались в здание или отходили в сторону. Теперь же к нему подходили, чтобы выразить одобрение, спросить о чём-то или просто попросить огня. Хазин кипел, Игорь, знавший, что это короткая слава, которая пройдёт через неделю, забавлялся его смущением. На слова о Разумовском он только пожал плечами. — Хорошо, я уйду, сможете посидеть спокойно. — Нет, Игорь, — отозвался Хазин тоном, как будто Гром сказал величайшую глупость, — Я хотел, чтобы ты остался. Петя никогда не утруждал себя уточнениями «если хочешь», как будто по умолчанию считая, что это естественно, и никто не станет делать чего-то против своей воли. — Хорошо, — согласился Гром, — Могу и остаться. Когда он придёт? — Они, Олег тоже будет, — отозвался Хазин, почему-то хмурясь, — В пятницу. Игорь кивнул. Он не знал, как относиться к Волкову, потому что тот до этого не фигурировал в его жизни как человек, частное лицо, даже при визите в дом Грома он был при исполнении. Игорь сам не выбрал бы себе этих людей в товарищи, но он достаточно уважал Петра, чтобы при его друзьях вести себя дружелюбно и не поминать старого. Да, они по отдельности в один день наградили Игоря двумя сотрясениями, от которых он долго оправлялся, но у них были веские на то причины. Когда они вернулись в кабинет, Дима там что-то очень горячо и вдохновенно доказывал Зайцевой. Та посмеивалась добродушно и не спорила, но Дима горячился и нервно поправлял очки, выдавая своё волнение. — Игорь! — воскликнул он, протягивая руку к Грому, приглашая его быть свидетелем их спора, — Вот ты — собака! — Кобель? — деловито уточнил Хазин, проходя к своему столу. Дима смешался. — Н-нет, почему… — Сука? — совсем развеселился Хазин, глядя на него в упор своими насмешливыми глазами. Зайцева рассмеялась от удовольствия, и даже Гром не сдержал улыбки. — Петя, перестань. Что ты хотел сказать, Дим? Но Дубин, по-детски надув губы, сел на своё место и помотал головой. — Ничего. То есть, что-то хотел, но неважно уже. — Идёмте тогда обедать, — ничуть не смутился Хазин, и снова направился к двери. Зайцева поспешила за ним, а Игорь присел на край стола и похлопал по плечу Диму. — Не обижайся, ты же знаешь, какой он. — Знаю, — упрямо кивнул Дубин, — И что ему вечно это с рук сходит, а мне кажется, зря. Гром пожал плечами. У него никак не выходило сердиться на Хазина, тот был по-хамски прямолинеен, и Грому это нравилось больше, чем напускное дружелюбие. Вероятно, он бы считал иначе, если бы остроумие Хазина с той же препарирующей жестокостью обращалось против него, но Пётр обычно упражнялся в остротах наедине, позволяя Грому сохранить лицо перед коллегами. Он и Диму не задевал нарочно, и даже с Цветковым у них установилось хрупкое перемирие, просто Петру как будто сложно было смолчать, и при этом он не признавал других форм общения, кроме подшучивания. Игорь знал, что он бывает серьёзным, бывает даже болезненно откровенным, но эту свою сторону Хазин другим показывать не спешил, и Игорь ощущал от этого, что у них с Петром свои, особые отношения, свои тайны и шутки. Конечно, он никому не рассказал, что письма ему на фронт писал Петя, да и кому ему было об этом говорить. Разве что Прокопенко, когда во время ужина у них, на который Петя, конечно, пойти отказался, тётя Лена со вздохом вспомнила Юлю. Она связывала Игорево одиночество с ней, как и сам Игорь до недавнего времени. И ему тягостно было, что он не может сказать тёте Лене, что дело в нём самом, а вовсе не в Юле, что Юля для него сделала много, куда больше, чем должна была, но в самом деле вовсе не стала для него всем. Это знание было освобождающим. Дубин выглядел таким расстроенным, что Игорь ощутил себя обязанным как-то его подбодрить. Но прежде, чем он смог подобрать для этого слова, Дима заговорил сам. — Мне кажется, Игорь, мы что-то упускаем в деле банды. Что-то важное. Не бывает такого, чтобы никто не проговорился по пьяни, никто не начал хвалиться внезапным богатством, нигде не наследили. Ты же знаешь, как это обычно бывает. Игорь знал. Ещё в первые годы после войны, когда он обтесывался, познавал жизнь в уголовном розыске, они ловили эти банды пачками. Потому что бандами они назывались исключительно по принципу, что вместе шли на одно дело, но по факту обычно не имели никакой общности или структуры. Подбирались люди нужных воровских профессий, непременно набиралась до компании всякая шушера из желающих лёгких денег, и по итогу все разбегались кто куда, изрядно наследив. Чёткая иерархическая структура совсем не свойственна была этим отбросам общества. Были исключения, обычно объединённые семейными узами или сильным лидером, который не позволял болтать лишнего и сорить деньгами, и с ними всё было сложно. Дубин был прав, это было похоже на что-то нетипичное, крепкое, действующее подконтрольно и скрытно. Но все рано или поздно ошибались. Лучше бы рано, конечно, а то точно полетят головы, и так Фёдор Иванович мрачнее тучи ходил после каждого вызова наверх. И всё равно им, что новых нападений с зимы не было, вынь да положь улики и подозреваемых, а только где их взять. Гром ободряюще потрепал Дубина по плечу. — Ты прав, Дим. Только, если они больше не дадут о себе знать, боюсь, мы их никак не обнаружим, разве что кто-нибудь из уже арестованных проболтается, что был в этой банде. Иногда такие дела через годы всплывают, когда одни сидят, а других уже нет. Будем надеяться, так оно и будет. Дима посмотрел возмущённо. — Надеяться, что преступники окажутся безнаказанными? Игорь поднялся. — Что больше никто от них не пострадает. Пойдём обедать, в самом деле?

***

Вечером пятницы Игорь поймал себя на мысли, что почти надеется на то, что случится что-то срочное, что потребует его немедленного присутствия, пусть поездка в область, пусть унылые бессмысленные опросы потенциальных свидетелей. Это было всё равно приятнее, чем натянутое дружелюбие встречи вроде как с другом. Петя всегда говорил о Сергее тепло, но это не объясняло, почему тогда они не общались вовсе столько лет. Нет, Игорь тоже не встречался регулярно с однополчанами, даже с ленинградцами, кроме Игната, потому что с ним у них связь была особая, не только спасёнными жизнями, но и неспасённой скрепленная. Но у него и не было в живых таких близких, кроме Игната, а, если бы дожил Бондарев, то писал бы ему хоть письма. На которые Иван, зная его, не стал бы отвечать. А Петя с Сергеем как будто прожили всю войну, прошли рука об руку, и разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Странно это было, но Игорь в чужие дела не лез. Тем более что Хазин наоборот был в приподнятом настроении, с обеда поглядывал на часы, в пять шлёпнул папкой с делом по Игоревому столу. — Принимай, Игорь Константинович, не придраться, красота, прокурор мне руки целовать будет. И, присев на угол стола, вдруг замурлыкал знакомую мелодию про гостей во дворах бояр, щурясь от солнца и улыбаясь, от чего стал совсем похож на довольного кота. Гром поднял на него глаза, посмотрел неверяще, радостно. Хазин осёкся, нахмурился, замолчал. — Что? — Ничего, — отозвался Гром, не понимая, что сделать, чтобы он обратно стал таким довольным, — Ты не пел давно. С дела Бехтиева. — Да? — нахмурился ещё пуще Хазин, — Я не замечал. Да всё равно пою паршиво, это я так, забылся. — Мне нравится, — искренне отозвался Игорь. Тёплый медовый взгляд послужил ему ответом, как обычно, на пару секунд Хазин позволил себе расслабиться, а потом опустил ресницы, соскочил со стола, пошёл к двери, нащупывая сигареты. — Постой, — окликнул его Игорь, — Идём сегодня пораньше? Нужно, наверное, к приходу гостей что-то приготовить? Он сказал это с сомнением, его опыт в приёме гостей обычно заключался в том, чтобы не пускать их дальше порога. Это с Хазиным всё стало меняться. Но Пётр не спешил облегчить его сомнений, пожал плечами. — Не думаю, что от нас станут ждать накрытого стола, откровенно говоря, у меня никогда не было репутации радушного хозяина. Серёжа это знает, и, если бы они шли на ужин, то мы бы встретились в ресторане. Но там нельзя свободно говорить. Игорь, который всегда и везде мог говорить свободно, улыбнулся. — Диссидент. Хотел сказать строго, а вышло почти нежно. Хазин усмехнулся, пожал плечами. — Я просто был по ту сторону. И не имею твоих иллюзий. Впрочем, ладно, может ты и прав. Я достану что-нибудь. Гром убрал дело в ящик стола и поднялся. Остальные обитатели их кабинета были на выезде, и Игорь готов был поручиться, что никто сегодня не станет возвращаться. Слишком хороша была погода на улице, чтобы вечер пятницы проводить в душном кабинете. — Идём вместе, — сказал он. Петя пожал плечами и пошёл к дверям, на ходу доставая из пачки сигарету. Когда Игорь сдал ключ дежурному, Хазин нашёлся у входа, он жмурился на солнце и курил. Гром улыбнулся. — Ладно, собак не любишь. А кошек? — Я никого не люблю, — упрямо отозвался Хазин, бросил на него быстрый взгляд, — Идём? Гром кивнул, продолжил на ходу. — Быть не может, чтобы никого. Петя глянул на него раздражённо, но Игорь улыбался. Он привык уже к тому, что Хазин всегда на разговоры о себе при свете дня так реагирует, привык и не обманывался сердитым видом, знал, что Петя оттает, как только разговор его увлечёт. Но сегодня Хазин вместо того, чтобы отмалчиваться, пошёл в ответную атаку. — Я, майор, никак в толк не возьму, — начал он, поглядывая на Игоря искоса, — Все говорят, какой Гром молчун, слова не вытянешь. Мол, Гром всем товарищ и никому не друг. Что за все года службы никто двух слов сказать не может, что ты за человек вне работы. Игорь пожал плечами. Вообще, всё так и было. Он говорил, когда надо было сказать, и умел молчать в другое время, чтобы не сотрясать воздух, как Костя. Он старался ко всем относиться ровно и по-товарищески, но по-настоящему близок не стал ни с кем. Только Дима пришёлся ему по сердцу, но он поздно пришёл в их отдел, пришёл, когда уже был в жизни Игоря Хазин, а тот разом занял собой всё место. Игорь не знал, не думал, почему так вышло, почему вообще люди дружат, почему может быть сотня человек, а ты из них хочешь проводить время с одним. Сложные вопросы, лишние. — Так, — согласился Гром, — Я обычно один был, одному проще. Хазин глянул на него остро, но не раздраженно уже, как-то понимающе. Кивнул. — Проще. Они помолчали, Петя сощурился и вдруг улыбнулся. — Ну, ладно. Наверное, коты ничего. Игорь хмыкнул тепло и кивнул. — Ничего. Только собаки всё равно лучше. — Конечно ты так говоришь, ты ж собака, — отозвался Хазин и ускорил шаг.

***

В самом деле, вечер прошёл на удивление неплохо. Не было той неловкости, которую Гром ожидал от встречи людей настолько разных, это в самом деле походило на встречу сослуживцев. Говорили больше Разумовский и Хазин, и Игорь подумал как-то мельком, что тот редко столько говорил, так свободно и взахлёб. А, когда они с Разумовским ушли в комнату, Гром услышал, как Петя смеётся, весело и раскатисто, как будто Серёжа сказал что-то очень смешное. Игорь с Олегом переглянулись и оба опустили глаза. Они между собой не говорили, и, когда остались одни, в кухне повисла тишина, но, кажется, обоим она была вполне комфортной, по крайней мере, заводить пустых разговоров никто из них не спешил. И всё равно было хорошо. Никто не возражал против фирменной Игоревой картошки, выпили принесенного Разумовским вина, от которого Петя сразу разрумянился и повеселел, и стал сыпать названиями вин, которых Игорь не знал. Разумовский разговор поддерживал охотно, а Волков сдержанно усмехался. Потом говорили, а потом Петя высунулся из комнаты и потребовал танцевать. Три пары глаз уставились на Игоря. — Да вы что, товарищи, — отозвался он с улыбкой, — Я только с барышнями умею, ну и гопака могу, хотите? Петя вдруг потянулся и потрепал его по волосам, хоть и как собаку, но от не особенно охочего до прикосновений Хазина и то было ново. — Дурак! Идём, я покажу, там не сложно. Грому не хотелось, чтобы так оживившийся Петя снова помрачнел, и, хотя ему не особенно хотелось танцевать, он послушно поднялся. Только допил залпом вино из кружки, стол они собрали если не богатый, то по крайней мере не стыдный, а вот посудой заранее Игорь разжиться не догадался. Хотел идти просить к соседям, но Серёжа сказал, что они с Олегом привыкли вместе, и они не брезгуют. Гром бы всё равно сходил, но так бы вышло, будто он Петей брезгует, а это вообще скорее было ожидать от самого Хазина. Тот только сидел и смотрел вопросительно, и, когда Игорь сел обратно, отчего-то просиял. Поэтому кружка у них была одна на двоих, и сейчас Игорь осушил её, прежде чем идти в комнату. Петя оттащил столик, на котором у них обычно стояли шахматы, к печке, освобождая место, и Игорь почему-то обрадовался тому, что Хазин не стал просить топить печь. Они не делали этого с зимы, и потому, что дров вечно было не достать, и потому, что это было особенным чем-то. Не для того, чтобы согреться, ну или не только для этого. И Грому не хотелось показывать это чужим, хватало того, что они были в этом доме. Игорь нашёл взглядом шкатулку, посмотрел на Олега, тот поймал его взгляд и отвёл свой первым. Что он понял тогда. Что он мог знать о Петиной войне. Спрашивать Игорь, конечно, не собирался. Но в этот момент ощутилось как-то остро, что некуда сбежать, спрятаться, в его берлоге гости. Стало не по себе, но потом Хазин поставил пластинку, подлетел к нему и взял за обе руки, и стал показывать движения, подпрыгивая и выделывая коленца, и Игорь засмеялся, глядя на его счастливое лицо. Он даже не пытался повторять, ну куда, взрослый человек, будет скакать, как козёл. Хазин попытался его растормошить, а в итоге с веселой злостью оттолкнул на диван, и схватил руку Серёжи. Гром присел на край дивана, Волков остался стоять в дверях, они оба как завороженные смотрели на то, как Разумовский с Хазиным танцевали. Сергей был пластичнее и мягче, но в Хазине был какой-то азарт, придающий его рваным движениям странное очарование. Они раскручивали друг друга, сталкивались плечами, смеялись, будто не плясали, а боролись. Только когда песня закончилась, Пётр, ероша влажные волосы, приблизился к Игорю. Не сел без приглашения, Игорю пришлось его за руку потянуть, чтобы опустился на диван, с которого по случаю гостей убрали его постель и даже накрыли тяжёлым покрывалом. — Ты здорово танцуешь, — искренне сказал Гром. Хазин заулыбался от удовольствия, но ответил едко: — Могли бы с тобой станцевать, если бы ты не струсил. Гром глянул в ответ насмешливо. Провокация была совсем детская, и лучше всего показывала, что Хазин был пьян. — У меня бы так хорошо не вышло, — вежливо ответил он. Хазин запрокинул голову, застонал громко, разочарованно. И убежал в кухню, налить ещё вина. Игорь подумал, что утром он будет злее обычного, поменял пластинку на свою любимую, с песнями из кинофильмов, и пошёл за ним. — Мы скоро пойдём, — сообщил сдержанно Олег, игнорируя то, как Разумовский нахмурился, — Серёже завтра готовиться к конференции. Лицо Сергея приняло озабоченный вид, он пробормотал с досадой: — Ах да… Что ж, тогда нам в самом деле пора. Он протянул руку, сжал локоть Петра, и тот подался ближе, прижался виском к Серёжиной щеке. Это был такой доверительный, нежный жест, что Игорю стало неловко, что он стал его свидетелем. А ещё внутри зашевелилось что-то странное, как будто досада, которой он не мог найти объяснения. Разумовский что-то шепнул, Хазин со смехом отстранился и легко ткнул его кулаком в плечо. Они простились в дверях, рука у Сергея была мягкой и прохладной, у Олега — сухой и крепкой. Петя руку Волкова пожал торопливо и как-то вскользь, а Разумовского вместо рукопожатия похлопал по плечу, заглядывая в глаза. Тот подмигнул и вышел, Волков последовал за ним молчаливой тенью. Игорь посмотрел на Петю в полумраке прихожей. Тот улыбался. — Пьянь, — сказал Игорь тепло, — Завтра отсыпаться будешь? — Грязные инсинуации, — отозвался Хазин, не переставая улыбаться, привалился к стене спиной, показал пальцем куда-то за Игоря, — Смотри, Олег забыл свою дурацкую шляпу. Гром оглянулся. В самом деле, Волков был в костюме, хотя короткое ленинградское лето сейчас позволяло днём ходить с коротким рукавом. И его шляпа осталась на вешалке. Игрь ещё подумал мельком — как странно, Олег совсем не производил впечатление человека рассеянного, скорее он мог быть тем, кто собирал разбросанное творческим, то и дело проваливающимся в свои мысли, Сергеем. Но, прежде чем он успел додумать эту мысль, уже схватил шляпу, крутнул замок и выскочил в парадную. В самом худшем случае они уже успеют спуститься, Гром не сомневался в том, что по лестнице, по которой он бегал с тех пор, как вообще научился бегать, он легко догонит гостей. Но догонять не пришлось. Он беззвучно пролетел два лестничных пролёта, уже перехватился рукой за перила, чтобы броситься в третий, и замер. Они стояли у окна между этажей пролётом ниже, Игорь мог бы подумать, что это какая-то случайная парочка, если бы не огненно-рыжие волосы Разумовского, пылающие даже в зыбком полумраке белой ночи. Сергей опирался спиной о подоконник, зарывался пальцами в волосы Волкова, а тот — Игорь сперва решил, что ему мерещится, чудится что-то непонятное спьяну — прижимал к себе и целовал, торопливо и горячо. Да нет же, не может, не бывает этого. У тех, случайных, незнакомых, в парке, опустившихся, далёких. Но не у гордости советской науки Сергея Разумовского, не у партийного, в звании, сдержанного и разумного Олега Волкова. Гром стоял, не дыша, всё казалось, сейчас морок спадёт, окажется, что они шепчутся там, или есть иное, разумное объяснение. Сергей вздохнул прерывисто, запрокинул голову, и Олег стал целовать его в шею, торопливо и коротко. Слышно было дыхание, и шорох ткани, и короткие звуки поцелуев, всё это делало картину такой реальной. Игорь отступил в тень, понимая, что плывущий взгляд голубых глаз рано или поздно на него наткнётся. В смятении он постоял на лестнице и тихо вернулся назад. Хазин курил в кухне, увидев Игоря со шляпой он вскинул недоуменно брови. — Не догнал, — коротко ответил Гром и, повесив шляпу обратно, в растерянности прошёл по комнате. Петя наблюдал за ним из кухни. — Ты и не догнал? — переспросил он, но, увидев хмурый взгляд Игоря, пожал плечами, — Ладно, сам вернётся или заберёт в другой раз. Олег в самом деле вернулся через несколько минут. Он невозмутимо встретил взгляд Грома, и Игорь подумал почему-то, что Волков тоже был разведчиком, и продолжал оставаться на службе. Наверняка по долгу службы видел и слышал всё кругом. Глупо и опасно было подставляться так. Но Олег ничем не выдал, что заметил Игоря в парадной, он коротко благодарно кивнул, надел шляпу и вышел, оставив Игоря в глубокой задумчивости.

***

В воскресенье, глядя на то, как мается от безделья Хазин, сохранявший свою твердолобую позицию по части книг, Гром предложил: — Помнишь, ты просил, чтобы я тебя научил драться, как разведчик. Хочешь ещё? Петя затянулся папиросой, посмотрел скептически. — Что, сейчас? Гром пожал плечами. — А что, ты сейчас чем-то занят? Петя хмыкнул. — Справедливо. Субботу они провели каждый в своих делах, Гром предлагал Петру съездить с ним к Прокопенко на дачу, но тот ответил матерно, что не стоит будить спящее лихо, и снова зарылся в подушку. Игорь совет принял к сведению и уехал один, вернулся ночью, последней электричкой, приволок сумку заботливо собранных тётей Леной овощей и ягод, выслушал недовольное ворчание Хазина на тему того, почему не разбудил нормально и почему не взял машину. Пока ехал, думал, как всё-таки странно быстро человек ко всему привыкает. Когда-то он привыкал к службе, потом к состоянию вечного похода, потом к внезапной оглушительной тишине пустой квартиры, к тому, что в этой квартире вечно есть рядом Пётр. И каждый раз казалось, что привыкнуть к такому нельзя, можно просто перетерпеть, и каждый раз оказывалось, что он сам не заметил, как привык. И, когда он привычно ворчал, что тётя Лена слишком много ему с собой собирает, пропадёт, а она отзывалась, что их двое мужиков, как-нибудь справятся, Петю надо кормить витаминами, потому что он бледненький, Гром думал не о том, как это абсурдно, а о том, что Хазин в самом деле бледноват. Переезд в Ленинград изнеженному москвичу на пользу не шёл. И Игорь послушно тащил завёрнутую в газету зелень, огурцы вперемешку с зелёными яблоками, баночку смородины, чтобы москвича откармливать. Не то тому климат не подходил, не то без ресторанной еды хирел, от всего у тёти Лены было одно лекарство, чтобы Петя непременно к ним приехал и загорал. Фёдор Иванович своё мнение о пребывании Хазина на даче держал при себе, Грому казалось, что приглашал из вежливости, а жену окорачивал лениво, неохотно, мол, взрослые уже, как-нибудь разберутся сами. Игорю хотелось с ним поговорить откровенно вне работы о том, что у него за вопросы к Петру, но как-то всё не совпадало им остаться наедине, а при тёте Лене говорить такого не хотел. До самого отъезда случая не представилось, и Игорь, отказавшись остаться до утра, потащился домой. Только в электричке подумалось, может, Петя бы не отказался как раз один побыть, может, воспользовавшись случаем, женщину бы привёл? Но заранее спросить он не догадался, и теперь думал, не найдёт ли по возвращении на двери пионерского галстука. Но ничего такого не было, и Гром вошёл. Услышал странный звук из комнаты, окликнул: — Петь, я дома. Ты один? — Нет, с толпой наложниц, — мрачно отозвался Хазин, выходя в коридор. Игорь быстро разулся, огляделся украдкой, заметил, как покачивался на цепях боксёрский мешок, и как Хазин прятал в кармане правую руку, хмыкнул про себя, но говорить ничего не стал. А теперь вот подумал — отчего бы не заняться. И самому размяться немного, и Пете развлечение. В зал Игната мужички обычно стягивались к вечеру, и в обеденное время там было малолюдно. А, если кто и появится, вряд ли они помешают. Но ехать куда-то Хазин отказался, заявил, что ему и без того людей хватает, сыт ими по горло. И что у Грома тут хоть в длину прыгай, хоть польку-бабочку танцуй, места хватает. Игорь хотел, конечно, нормальную тренировку, на матах, чтобы не опасаться Хазина поломать, бросив неудачно, но тот упрямый был жутко, и спорить с ним смысла не было, упрётся и будет на своём стоять, даже если это глупость. Пришлось неохотно согласиться, но Игорь всё равно потребовал на пол что-то постелить посерьёзнее одеяла, и Хазин, поломавшись, скрутил аккуратно свою постель и стянул на пол матрас. Игорь забинтовал Пете руки под его хмурое заверение, что он может сам. Хмурился, но руки не убирал, наблюдал сосредоточенно, как Игорь проводит ленту между пальцев, потягивает аккуратно, не на себе такое делать было несподручно и выходило медленно, но Петя молчал и не торопил. Хазин выглядел скорее худощавым, чем мускулистым, и из-за его худобы мышцы на руках выглядели красиво, рельефно, но иллюзий у Игоря не было, силы в Петиных руках было немного. Хватит, чтобы скрутить человека неспортивного, чтобы напасть, пользуясь неожиданностью, но с подготовленным бойцом бороться не сможет. Игорь подумал, что, попади Хазин в его подчинение на войне, быстро бы окреп, он был хорошо сложен и развит, видно было, что спортом он в детстве не пренебрегал. — Долго будешь меня рассматривать? — спросил Пётр насмешливо, поднял руки, напрягая бицепс. Игорь хмыкнул, продолжая хмуриться, ущипнул его коротко за руку. — Привычка, — процитировал он на память, — приучает тело к большим напряжениям, душу — к опасности, рассудок — к осторожности. Приёмы и способы действия, ставшие привычными, выполняются со значительной экономией энергии и позволяют разведчику более уверенно действовать в боевой обстановке, быстро реагировать на неожиданности, избегать опасностей. Хазин уронил руки вниз и закатил глаза. — Дядь, опять? Я не собираюсь делать твою зарядку, хоть сколько ты лозунгов тут повтори. — Ну и дурак, — миролюбиво отозвался Игорь, — Толку тебе тогда от моих приёмов? Они требуют силы, ловкости, сноровки и гибкости. Думаешь, я тебе покажу раз и всё? Взгляд у Пети стал недовольный и скучающий. — И для чего я тогда в спортивное одевался, чтобы ты меня совестил? Он попытался обойти Игоря, наверняка направляясь на своё излюбленное место, в кухню, чтобы немедленно закурить, но Гром не пустил. — Стой. Первое упражнение. Дрова пилил когда-нибудь? Взгляд у Хазина был насмешливый. Игорь встал в стойку, показал жестом, чтобы Петя повторил, тот исполнял всё неохотно. Гром сцепил руки с его и сначала медленно повернул плечи, одной рукой руку Пети толкнул, другой потянул на себя. Вышло движение как при работе двуручной пилой. Хазин схватывал быстро, в следующем движении уже сам надавил на ладонь Игоря. Так они пихались, крутя плечами, двадцать раз, потом Игорь кивнул и показал следующее. Они приседали, давя друг другу на плечи, потом, став спинами, сцеплялись локтями, играя в весы, причём невысокий Петя гибко ложился на Игореву спину, и ноги его оказывались высоко в воздухе, а вот Гром, которому рост позволял просто прогибаться в спине, хрустел и кривился украдкой. Хазин всё равно заметил, сверкнул тёмными глазами, сказал будто в сторону: — Требуют гибкости… Конечно. Гром не ответил. Они немного побоксировали в воздухе, Игорь хотел увидеть, как Хазин двигается, и отметил, что школа у него хорошая, и были все данные, но даже эти простые движения он выполнял неохотно. Насмотревшись, Игорь кивнул. — Хорошо, размялись. Пробежку бы ещё. Петя скривился. — Ещё не хватало. Покажи мне приёмы и хватит, а то устроил тут весёлые старты. — Я в целом подумал, — сказал Гром, становясь перед матрасом, — Что в НКВД тебя должны были всему учить. — Учили, — почему-то сердито отозвался Хазин, — Но я не был хорошим учеником. Мне было можно. Гром кивнул. И снова подумал, до чего они разные. Его покровительство Фёдора Ивановича, фамилия отца только окорачивали. Когда и хотелось броситься, в морду дать, разобраться по-простому, думалось, что на партсобрании вместе с ним поднимут седого его милостью Прокопенко, и фамилию отца полоскать станут. И приходилось норов свой подальше запихивать. А Пётр как будто нарочно отцову фамилию запачкать хотел, подставить, показать, что не такой, как служака Хазин-старший, честно дослужившийся до чинов. В нём даже выправки военной не было, как будто тоже назло. — Пойди сюда, — позвал Игорь, взял его за запястье, показал точку в основании большого пальца, зажав так, что у Хазина коротко дрогнули пальцы, — На теле человека хватает точек, куда достаточно нажать, а не бить, чтобы человек сговорчивее стал. Ударить в них проблематично тем, что ещё попасть надо, да и толку будет не больше, чем от удара в другое место. Петя слушал сосредоточенно, руки не отнимал. Игорь зажал точку на предплечье, на этот раз Хазин дольше терпел, прежде чем коротким движением бровей показать, что ему больно. Игорь кивнул и отпустил. — Есть такие, где резко и сильно надо. А есть, где хватит просто попасть. Он сжал Петино плечо у самой шеи, и он шумно вздохнул, пытаясь отстраниться. — И тут ещё, — пальцы Игоря сместились к плечевому суставу, сжали, Хазин сжал зубы и отвёл взгляд. Уже еле касаясь Игорь обозначил ещё несколько точек и предложил: — Попробуешь на мне? Они и на ногах есть, и на ягодицах, но это больше такое, точки воздействия при борьбе, к примеру, вряд ли там у тебя будет время их понизу нащупывать. Или показать? — Не надо, — торопливо отозвался Петя, — Это игрушки разве что задержанных чтобы разговорить. Покажи мне болевые. Гром хмыкнул. Он не собирался Петиных слов комментировать, но тот всё никак не понимал, что основная сложность в службе разведчика — это вовсе не бой, который, если и случается, длится секунды. Это выносливость, выше человеческих пределов, стойкость ума и воли, решимость и выдержка. А их воспитывают регулярные, изнурительные, скучные упражнения, от которых Хазин отмахивался. Только объяснений он всё равно слушать не станет, а так может сам увидит, на личном так сказать примере, роль силы и сноровки. — Хорошо, иди к матрасу, а то валять тебя стану, — позвал он. Хазин как-то нервно усмехнулся и подошёл. Гром вдумчиво, комментируя каждое своё действие, стал показывать приёмы, начали с простых бросков, выкручиваний рук, Пётр слушал прилежно, хоть и хмурился и был скован, но исправно и точно всё повторял. Из-за разницы в росте бросок через бедро, который Игорь с ним исполнил играючи, Хазин сделать не смог, озлился и повалил Грома подсечкой, которой Игорь не ожидал, и успел только правильно упасть, перекатившись, и тут же вскочить на ноги. Хазин смотрел исподлобья, Игорь улыбнулся, и он опустил плечи, будто понял, что защищаться не придётся. — Тоже неплохо, — кивнул Гром, и, устроившись на матрасе, стал показывать желанные Петей болевые. Хазин хмурился, запоминая, в глаза не смотрел, провожал взглядом руки. Игорь наваливался на него, желая подчеркнуть, что даже при их разнице сил Петра уже не хватит, а, будь это мужик покрепче, все эти приёмы уже не пригодятся. — Перерыв, — потребовал Петя задушено, не сумев выбраться из-под Игоря, чтобы провести захват. — Перерыв нужно заслужить, — усмехнулся Гром, — Руку не отдавай, ну, куда ты, а если я вот так… Хазин, ёрзая под ним, пытался высвободиться, Игорь поймал его большой палец, потянул к предплечью. Он знал, что у всех гибкость разная, кому чуть поведи больно, а кто и полностью прижимает, не поморщась, так что он нажимал аккуратно, плавно, прислушиваясь к реакции. Петя под ним замер, сглотнул шумно. — Стукни, если уже больно, — напомнил Гром. Пётр молчал, снова забился под ним, пихаясь коленями. Игорь уже хотел отпустить, ну его, дурного, себя покалечит прежде, чем признается. И тут его щёку обожгло тихим, болезненным стоном, сорвавшимся с губ Хазина. Игоря отшвырнуло в сторону. Он вскочил на ноги в метре от матраса, смотрел, как Петя садится, потирает запястье, пряча глаза. Ничего не сказал, когда Хазин, не глядя на него, как-то боком протиснулся и ушёл в кухню курить. Только дышал ровно-ровно, чтобы не выдать, как зашлось сердце от этого звука, пытаясь понять, отчего так. Пальцы ещё ощущали тепло Петиной руки, у него тоже стучала кровь прямо в кончики Игоревых пальцев, сосредоточенный на борьбе он не замечал, а теперь почувствовал, потёр их большим пальцем, стирая это ощущение, облизнул пересохшие губы. Окликнул: — Петь, нормально? — Всё нормально, Гром, — сухо отозвался Хазин. Он пытался понять, стоит теперь продолжить упражнения или сделать вид, что тренировка закончена, нужно ли настаивать, просить показать руку, или Пётр в очередной раз вспылит. Жаркая волна, накатившая на щёки, сходила, Гром ударил пару раз грушу, давая Петру время наедине с собой, решил, что не случилось ничего, стоит продолжить, будто они в армии останавливались, если кто-то кому-то больно сделал. Так то и есть болевой, чтобы сделать. В дверь постучали, голос с той стороны крикнул: — Игорь, ты дома? К телефону тебя, слышь? Гром, малодушно обрадовавшись поводу отсрочить разговор, пошёл ответить. Когда он вернулся, Хазин, уже переодевшийся в домашнее, поправлял застеленную постель на возвращённом на место матрасе. — Собирайся, — сказал Игорь, — Поедем брать тех, кто твой чемодан из гостиницы стащил. Хазин спокойно встретил его взгляд и коротко кивнул.