Вспышки свободы

Валера выбежал им навстречу, едва они вошли в гостиницу, споткнулся взглядом о Хазина, и лицо его стало растерянным. — Пётр Юрьевич со мной, — не терпящим возражений тоном сообщил Гром, и Валера растерянно кивнул, показал им жестом идти следом. Хазин молчал. Они и в машине не говорили, Игорь сел за руль, Петя тут же закурил и стал смотреть в открытое окно, будто впервые видел город. Если бы Игорь его обидел чем, он мог бы извиниться, а тут было непонятно, обижается Хазин или просто вернулся в свое обычное молчаливое оцепенение. Игорь-то думал, если он оживёт, развеселится, это насовсем. Ошибся, выходит. За Валерой они прошли в маленькое помещение без окон, где были промаркированные краской вёдра, швабры, тележки для багажа. Свободного места в нём едва хватило им троим. Валера огляделся, как будто между швабр мог спрятаться шпион, сказал свистящим шёпотом, чуть спотыкаясь на сложных словах: — Они на неделе появлялись, по очереди, сторожили одного англичанина, расписание его узнавали, наверное. А сегодня он уехал на целый день, и сказали будут брать, и чтобы я им открыл. Гром привычным взглядом оценил его припухшую щеку. Кажется, Валера сперва попытался отказаться. Он спросил: — Как мама, Валер? — Хорошо, — робко улыбнулся тот и спросил с надеждой, — Вы их застрелите? Хазин неприязненно хмыкнул, Игорь не повернул головы. — Нет, просто арестуем. Но для этого нужно брать с поличным. Соседний номер свободен? Валера поморгал растерянно и кивнул. — Откроешь его, мы будем ждать там. Ты открываешь и уходишь, или ждёшь, пока они уйдут? — Жду, — тихо отозвался Валера, глядя вниз. Хазин снова хмыкнул, Игорь снова его проигнорировал. — В этот раз лучше уйди, мало ли, стрельбу откроют. Пойдём. Валера нервно покусал заусенец, спросил: — Вы точно их арестуете? Гром кивнул. Они в молчании поднялись на этаж, Игорь вспомнил, как часто ходил сюда, когда здесь жил Хазин, какой тот был простуженный и несчастный, и какой чужой. Сложно было понять, что Петя, который шёл рядом чуть позади, так, что Игорь мог отвести назад локоть и нащупать его, был тем же самым, который тогда. Вспомнилась задачка, о которой они спорили в школе: если с течением времени у деревянного корабля заменена каждая из досок, остаётся это тот же корабль, или уже другой? Они спорили горячо, пока учитель не сказал, что главное в корабле — это куда он плывёт. Игорь покосился на Хазина. Тот поймал взгляд и наморщил нос. Когда они остались в номере вдвоём, Петя привычным жестом достал пистолет и зачем-то проверил обойму, будто не держал всегда оружия в образцовом порядке. — Сначала слушаем, потом ждём, пока выйдут с награбленным и берём без шума, — напомнил Игорь. — Не учи отца, — отозвался Хазин и сунул обратно в кобуру пистолет, но Игорь заметил, что застёгивать не стал, а со скоростью Хазина это было всё равно что в руке держать. Говорить ничего Игорь не стал, Хазина не переспоришь. Оставалось надеяться на его благоразумие, Петя редко что-то выкидывал на службе, но часто полагался на собственные представления о правильном. Как с тем профессором, убившим студента. Они ж оба понимали, что Петя хотел его убить, понимал, что врач в звании, отмажут, не захотят хай поднимать, а Хазин мести хотел, он всегда остро, болезненно воспринимал несправедливость. Гром иногда диву давался, каким он иногда становился чувствительным, а в другой раз безжалостно сам над другими издевался. Петя скучал, ходил по номеру взад-вперёд, думал о чём-то своём, время от времени поглядывая на Игоря. — Рука не болит? — спросил Гром. Хазин поморщился, отозвался сухо, показывая, что продолжать не хочет: — Не болит. Игорь сделал вид, что не заметил его тона. — Петь, давай в другой раз в зал поедем? Ну, неудобно же на матрасе. Хазин сверкнул тёмными глазами исподлобья, но не отказал. Гром решил, что это, в целом, победа. Ждать пришлось долго, около сорока минут, Игорь бы прикорнул на гостиничной кровати, всё равно Петя сторожит, но тот зыркал даже на то, что Игорь сел на край. И курил, таская пепельницу в руке. Он как раз шёл на очередной круг, когда за стенкой послышались тихие голоса. Игорь бесшумно поднялся, взял с подноса гранёный стакан, прижал в стенке и прислушался. Голоса были слышны довольно отчётливо. Хазин последовал его примеру, но папиросу не затушил, курил и слушал. Воров было двое, они переговаривались короткими фразами, быстро и деловито, где проверить и что брать. Один, видимо, открыв чемодан, сказал с досадой: — Одни ланцы, через это в прошлый раз засыпались. Хазин глянул вопросительно, Игорь потянул себя за рубашку на груди. Воры сомневались, стоит ли тащить одежду у интуриста. Второй отозвался сердито: — Бери, Америке толкнём. — Америка пустой, — возразил первый, но второй только сухо хохотнул. — Сегодня пустой, завтра полный. Бери, он любит фирмовое. Больше они не говорили, Игорь тихо поставил стакан, показал жестом, что сам пойдёт первым, чтобы они с Петром воров у лифта зажали. Вышло ловко и аккуратно, Хазин, конечно, пистолетом всё равно помахал, но этим всё ограничилось, сработал эффект неожиданности или мрачная физиономия Игоря, или начальственные покрикивания Хазина, только скрутили обоих они оперативно и с поличным, подъехавший патруль забрал задержанных и вещдоки, Хазин посмотрел на часы, потянулся сладко, мурлыкнул что-то под нос и посмотрел на Игоря. — Половина воскресенья ещё впереди. Ну, по мороженому? Игорь засмеялся. Предложение было заманчивым. На следующий день Ленинград содрогнулся. Игорь после вспоминал это воскресенье, когда они с Хазиным сидели на тёплом капоте, ели мороженое и щурились на солнце, как что-то далёкое.

***

Впрочем, и утро понедельника было неспешным, ленивым, сонным, каким бывает только летнее утро, которое расходится понемногу от утренней прохлады к дневному зною. Хазин как обычно утром был сонным, всем недовольным, поплёлся с Игорем на работу пешком, и по пути рассуждал о том, как было бы хорошо брать кофе с собой и идти с ним по улице. Гром посматривал хмуро и предлагал от щедрот выделить Пете свою армейскую фляжку. Петя вяло огрызался. На работе он пристал с этой идеей к Зайцевой, та масштаба полёта хазинской мысли не оценила и предложила сходить ему за кофе, что Петя как всегда воспринял личным оскорблением, потому что разбавленный водой кофейный напиток, в простонародье цикорий, он на дух не переносил, а чай ему вечно пах мокрыми тряпками. Гром пил как-то, так и другое, делал это с видимым удовольствием, от чего Хазина каждый раз перекашивало. Цветков опоздал, проспал, но, как обычно, врал, что ездил с утра опрашивать свидетелей по делу о пропаже белья из прачечной. Простодушный Дубин принялся живо расспрашивать Костю о подробностях дела, заставляя его погрязать во лжи дальше и дальше, пока Гром его не окоротил. Хазин, не стесняясь, насмехался, но по крайней мере, он взбодрился. И тут же придумал какой-то гениальный план, на который ему требовалось двадцать пять рублей. Копить Хазин был физически неспособен. Игорь понимал, что дело в том, что Петя всегда жил в условиях, где получал немедленно всё, о чём другие могли только мечтать. У него был велосипед — его собственный, не отцов, не передаренный, пересобранный и кое-где укреплённый проволокой, как у Игоря. Было множество книг, наручные часы, наборы марок из разных стран и фантиков заграничных конфет, а ещё разные монеты, и ничего этого он не ценил, ничем не дорожил. Судя по его рассказам, даже в войну он не знал голода, конечно, НКВД, как и другие рода войск, терпели лишения, были ограничены в пайках, особенно в кровавую первую зиму, но их довольствие было недоступно простым смертным, и к тому же Петя регулярно получал посылки из дома. Теперь, когда он был сильно ограничен в средствах, казалось, он должен научиться распределять финансы, как это делали все, но Хазин предпочитал гулять в день зарплаты, тратить, не считая, и потом гордо отказываться, когда Гром приглашал его к своему столу или предлагал заплатить за него в столовой. В итоге Игорю это так надоело, что он заявил категорично, что, пока Хазин не научится обращаться с деньгами, будет получку отдавать Игорю, и получать по частям, раз в неделю. Хазин на это неожиданно покладисто согласился. Он продолжал получать посылки, нерегулярно, и на них не было почтовых штемпелей, но время от времени Петя щеголял обновкой или выставлял на стол деликатесы или дорогой алкоголь, и, не дожидаясь вопроса, говорил уклончиво «мне подарили». Гром не лез, ему иногда и так казалось, что они слишком плотно сплелись, что нужно дать воздуха, и ему, и себе, нужно держать дистанцию. Но никак не выходило. И Петру очевидно нравилась пока эта игра в банк, он оставлял себе на сигареты, а остальное под расчёт сдавал Игорю, и время от времени принимался требовать выдать раньше срока, очевидно забавляясь Игоревым упрямством. Гром всегда отказывал, если у Пети не было объяснения, а объяснения у Пети никогда не было. Гром не был стеснён в деньгах. Можно было сказать даже, что он был обеспечен. Но было это только потому, что жил он скромно, ел что и когда придётся, менял одежду только когда прежняя становилась совсем плоха, и то часто ограничивался форменными брюками и сапогами, меняя только рубашки, которые с его работой горели, то сверзится откуда и порвёт, то во время погони зацепится, то какой-то преступный элемент испачкает своей, или Игоревой, кровью. Если своей, Игорь отстирывал, конечно. А вот, если кровь была Игоря, то обычно у него были проблемы посерьёзнее, чем перепачканная гимнастёрка. С Петром его расходы выросли как-то незаметно, но в самом деле, он всё ещё не тратил своей ежемесячной зарплаты и наполовину, поэтому готов был Хазину помогать. В меру, так сказать, возможностей. Петя был в неплохом настроении, и поэтому в курилке канючил совсем как детишки в магазине игрушек, чтобы Игорь дал ему четвертной. Конечно, у Грома таких денег не было, у него с собой была пара трёшек, два рубля и немного мелочи. Хазин заявил, что тогда им немедленно нужно идти в сберкассу и потащил Грома туда. Игорь поддался, потому что погода была отличная, и у них в самом деле не было срочных дел, а Фёдор Иванович был благодушен по случаю, что гостиничные воры были арестованы с непривычно целыми лицами. Они шагали по летнему Ленинграду, Хазин был оживлён той лихорадочной, знакомой Игорю, радостью, от которой тот какое-то время прятал глаза. Ему всегда нравилось, когда Пётр был весел и много говорил, но обычно это значило только одно. Хазин, заметив, что Игорь смотрит куда угодно, только не на него, дёрнул его за рукав настойчиво, встретил мятущийся Игорев взгляд своим светлым, непонимающим. И зрачок у него было обычным, и не было в глазах привычной черноты. Игорь заулыбался. — Ты веришь в судьбу? — спросил вдруг Петя, заставив его вскинуть брови в удивлении. За время их совместной жизни Игорь привык к тому, что Хазин редко рассуждал об абстракциях. Он иногда казался даже слишком приземлённым воспитанному в духе мушкетерства и приключенческих романов Грому. Игорю вечно хотелось подвига, поиска, он любил дух товарищества и Петин цинизм часто казался ему излишним. Петя сводил все разговоры об идее и высоком в плоскость понятного, приземлённого, Гром сердился, спорил с ним, но Петя только улыбался своей снисходительной улыбочкой. — Я верю, что человек сам кузнец своего счастья, — отозвался Гром после раздумья, подшутить над Петром или ответить серьёзно. — Бери и куй, — бормотнул Хазин, почесал пальцем за ухом, глянул на Игоря, сощурившись, — Ну, а что есть такое, что нам никак не изменить, не веришь? На войне обычно все суеверные становились. — Я коммунист, мне не положено, — хмуро отозвался Игорь, не понимая, к чему он клонит. Хазин поскучнел, отвернулся. Подумав, Гром сказал осторожно: — Вообще, на войне всякое бывало. Просто я это не связывал с какой-то там судьбой. — Например? — потребовал подробностей Петя. Игорь вздохнул. Он не любил о войне говорить между делом, а с Петей они часто к этой теме возвращались. И отказывать ему не хотелось. Смотрел ещё так настойчиво, хмурил свои белесые брови. Игорь сдался. — Например, когда под Сталинградом меня ранило, снаряд разорвался, и осколками посекло, и волной землёй накрыло, живьём закопало. Я был без сознания, там много кого оглушило, контузило, никто даже сообразить сразу не мог, кто и где. Пока хватились, я бы задохнулся уже. Петя полез за папиросами, не глядя на Игоря. — И при чём тут судьба? — А меня следующим ударом снаряда раскопало обратно, — пожал плечами Игорь, — Выбросило прямо на Ивана. Бывает же, что совпало так. — Ты про это не писал, — как-то рассеянно отозвался Пётр, пальцы его, удерживающие папиросу, дрогнули. — Так кто же о таком невесте пишет, — хмыкнул Гром, — Знал бы, что тебе, уж наверное похвастался бы. Они не говорили больше про то, что Петя писал ему письма. Игорь порой про это думал, но что тут говорить, разрешилось всё, дело ясное. А тут как-то почувствовал, что впервые вслух заговорил, заметил, как Петя посмотрел, будто ждал упрёка. Выждал, вздёрнул острый подбородок. — Ты бы мне не стал писать. — Чего же, — не согласился Гром, — Если бы ты с самого начала ко мне по-хорошему, по-товарищески… — А я не хороший, — вызверился вдруг Хазин, сжал губы, глянул с вызовом. Игорь, уже привычный к этим его вывертам, только отмахнулся. — Дурак ты. Так что, думаешь, судьба мне была там выжить? — Думаю, да, — кивнул Петя, — Я знаешь что думаю, что у каждого человека есть вроде как на руке вот эта, линия жизни. Он очень серьёзно показал, проведя пальцем по своей ладони, и Игорь наклонил голову, чтобы посмотреть. — И на ней всё как записано. От рождения до смерти. Тебе гадали когда-нибудь? Игорь помотал головой. Ему вся эта дребедень не нравилась. Но Петя говорил серьёзно и очень убеждённо. — А мне гадали. Сказали, что я молодым умру. И что у меня будет сын. Интересно же. — Ты не староват молодым-то умирать? — спросил Гром критично, и Петя больно ткнул его локтем в бок. — Ничего ты не понимаешь, Гром, — сказал он, затянулся, посмотрел вверх мечтательно, — Это же здорово, если бы знать, что ничего тебе не будет. Живи, рискуй, пробуй чего хочешь, помрёшь ты в восемьдесят лет, упав в реку. — Уедь туда, где рек нет, и вечно жить будешь? — уточнил Гром, увернулся от локтя, — Я серьёзно, Петь. Неужели ты думаешь, что в нашем поколении родилось столько парней, что у каждого на руке была вот такусенькая линеечка, и всё, зачем они родились, это чтобы лечь от пуль? Петя посмотрел на него задумчиво. Игорь продолжил горячо. — Помнишь, как у Короленко: человек создан для счастья, как птица для полёта. Не было бы Гитлера, и они бы все жили, сеяли хлеб, работали на заводах… — Прекрасная жизнь, — ехидно прокомментировал Хазин. Игорь покачал головой. — То ли дело помереть от утопления. Хазин забежал вперёд и пошёл перед Игорем спиной вперёд, размахивая папиросой так, что летели искры. — Да не в утоплении же дело, чудак ты! Ну, неужто тебе неинтересно, что будет дальше? Может, ты каждый день мимо своей судьбы ходишь? — И всё решено? — уточнил Гром, Хазин с готовностью кивнул, — И, что бы я ни делал, ничего не изменить? Хазин снова кивнул, с заминкой. — Тогда нет, неинтересно. Что это за жизнь, как у трамвая, по рельсам и ни шагу в сторону. Я так не хочу. — Если бы ты что-нибудь понимал в иронии, понял бы, почему я сейчас так смеюсь, — кисло отозвался Хазин, который вовсе не смеялся, врезался в какого-то гражданина и пошёл наконец нормально. Помолчав недовольно, он заговорил снова: — Хорошо, а, если… Но закончить мысль не успел. В здании сберкассы раздалось несколько выстрелов, кто-то закричал, засвистел оглушительно постовой на углу, и они, не сговариваясь, побежали туда, раньше, чем успели что-то понять. Хазин вырвался вперёд, хоть Гром и работал локтями изо всех сил, всё же лёгкий и стремительный Петя не зря кичился своей скоростью. Но вдруг остановился, Гром подбежал как раз чтобы увидеть, как Хазин с почерневшими, пустыми глазами, разряжает обойму, как на учениях, двумя руками образцово держа пистолет, и едва поводя стволом. Раз-два — один из выбежавших из здания с сумкой упал на мостовую, три-четыре — ещё один прыгнул за тумбу, уворачиваясь от пули. Одиночный пятый загнал высунувшегося было из-за тумбы обратно, Гром побежал, пригибаясь, в их сторону, но услышал свист. Казалось, забылось всё. Казалось, так давно это было. А сразу понял, что стреляют, что огонь открыли откуда-то с крыши, и что нужно хитрить, чтобы добраться до бетонной тумбы прежде, чем подстрелят. Петляя, Игорь терял драгоценное время, а ещё было не по себе от мысли о том, что Хазин на открытом пространстве, и ведь наверняка там останется, упрямец, чтобы не дать уйти тем, которые только и ждут его оплошности. Подбежал Игорь одновременно с тем, как к тумбе задом сдал автомобиль, и под её защитой преступники стали забираться внутрь. По тому, как они медленно это делали, Игорь понял, что первого выбежавшего Хазин ранил крепко, и, если бы не это, они бы успели уйти. Гром ухватил раненого, которого волок в машину подельник, пригнулся от просвистевшего над головой выстрела, понадеявшись, что это Хазин, от него маловероятно было ждать промаха. Крупный детина в черной шапке, натянутой на лицо, с прорезями для глаз, бросил раненого и ударил Грома, тот увернулся, кулак ткнул в плечо, развернув его. Игорь ударил в ответ технично, рук не разбрасывал, первый удар детина принял на локти, загнулся от пропущенного в печень, и Гром всадил мощный боковой, сшибая его с ног. Ещё пара ударов, и в ближайшее время он не встанет, подумал Игорь удовлетворённо. В следующую секунду его оглушил звук выстрела, Гром рефлекторно втянул голову в плечи. Пуля выбила искры из мостовой рядом с ним. — Отпустите его, товарищ, — услышал Игорь, — Не делайте глупостей. Голос был ровный, спокойный такой. Говорящий стоял за колонной, поэтому Игорь его не приметил раньше, а с позиции Хазина его заметить было вообще невозможно. Гром глянул под рукой, сдержался, чтобы не выругаться. Мужчина в маске держал пистолет направленным в голову Игоря. Но почему-то не стрелял. Ждал. Гром мгновение колебался, просчитывая варианты. Петя находился по ту сторону от входа, видимо, так же прятался за колонной, и Игоря оттуда видеть никак не мог. Если кто и успел вызвать милицию, то приедут они через несколько минут, много, столько никто ждать не будет. Он выдохнул и разжал пальцы. Сбитый им с ног преступник отполз, работая локтями, перевернулся и на четвереньках бросился к машине, буквально закинул туда раненого, скакнул сам, оглянулся, держась за дверь. — Давай, Америка, скорее! — Сейчас, — отозвался так же ровно тот, что направлял на Игоря пистолет, вышел из тени. Гром понял, что он, скорее всего, совсем молодой, худощавый, невысокий. Прыгнуть в ноги, свалить, задавить своим весом, руку с пистолетом прижать к земле. Главное продержаться, пока Хазин не сможет подойти. Гром подумал, как тот будет костерить Игоря, что вышел из отдела без пистолета. — Емеля, подержи его на мушке, больно резвый, — сказал преступник, верно оценив взгляд Грома, и, изящно поддёрнув штанины, присел, чтобы под защитой тумбы скользнуть к машине. Игорь проследил за ним взглядом, тот, кого назвали Емелей, держал пистолет в руке твёрдо. Может, и стоило бы рискнуть, будь их двое, но ещё водитель, и стрелок на крыше, и их раненый, скорее всего, вооружён. Он скрежетнул яростно зубами, когда машина рванула с места. — Петя, — крикнул он с бессильной злостью. — Вижу, — отозвался тот из-за угла, выстрелил дважды. Машина пошла юзом, но водитель выправил руль, рванул за угол. Хазин не промахнулся, и скрежет металла об асфальт подтверждал это. Гром выскочил было из своего укрытия, чтобы бежать за машиной, точно же сейчас бросят её где-то во дворе, но с раненым так просто не уйти. Но просвистевшая рядом пуля загнала его обратно. — Не высовывайся, — рявкнул из своего укрытия Хазин. — Давай я его на себя выманю, чтобы высунулся, — предложил Игорь азартно. Сидеть в укрытии, понимая, что преступники так близко, было невыносимо. — Я тебе колено прострелю, — пригрозил Петя с весёлой злостью, — Сиди тихо. Не уйдут. Оставаться на месте всё равно было невыносимо. Гром под защитой тумбы нырнул в здание сберкассы, чтобы убедиться, что милицию вызвали, внутри переполох, убили женщину-инкассатора, больше жертв не было. Игорь снова задумался, почему не убили его. Глупость какая-то. Он не видел их лиц, но слышал голоса, этого вполне достаточно для опознания. Он выглянул на улицу, там Хазин, начальственно покрикивая, отправлял подъехавший патруль блокировать выходы из парадных дома, с крыши которого велась стрельба. — Бесполезно, наверняка уже ушёл, — сказал он Игорю и с досадой показал ему две расстрелянные обоймы, — Видимо, нужно третью брать. А твой пистолет где? — Петь, давай не сейчас, — без особой надежды попросил Игорь, — Идём, поищем машину? Хазин не отказался пойти, но отказался ждать, и всю дорогу нудел. Для любителя нарушать правила он иногда был слишком правильным. Игорь механически кивал и думал. Преступники здорово наследили, взять их по горячим следам наверняка не составит труда. Если обратятся в больницу, то и вовсе элементарно, но на это надежды не было, хватало врачей, согласных подработать по-тихому. Так что надо искать, от таких вещей всегда шла рябь, как он брошенного в болото камня, главное не упустить момент. Машину они нашли в самом деле недалеко. Трогать не стали, чтобы не затереть отпечатков, убедились только, что внутри никого не оставили, с бандитов бы сталось пристрелить раненого, но эти отличались разборчивостью. Уже в отделе, сидя над бумагами, Гром озвучил то, что терзало его: — Почему меня не застрелили? — Ты недоволен что ли? — мрачно отозвался Хазин. — Просто, — пробормотал Игорь, хмурясь, — Это странно как-то. — Давай поймаем их и спросим, — предложил Петя ещё более мрачно. Игорь хотел бы согласиться, но, скорее всего, поиски предстояли долгие. Нужно было найти владельца машины, ясно же, что приехали не на личной, иначе не бросили бы её так легко. Разобраться с отпечатками, опросить свидетелей, дождаться баллистической экспертизы, от которой тоже вряд ли будет толк, но им сейчас придётся хвататься за любые зацепки. А всего этого можно было избежать, если бы он побежал за машиной. Никогда не пугался, не прятался, что за чёрт. Почему хватило одного оклика, чтобы остановился. Раздумывая об этом, Игорь полистал бумаги в деле банды. Не было никаких доказательств, что это они, разве что какое-то чутьё. Не могло же у них в самом деле в один момент две группировки орудовать? Это не первые послевоенные годы, когда в отсутствии дома хозяев расплодилась шушера. Уже вернулись, разогнали, пересажали и перестреляли. Эх, как было бы славно их прихлопнуть разом. Гром отогнул край, посмотрел на заголовок на второй папке, лежащей снизу. Это был почти дописанный отчёт по гостиничным ворам, его оставалось только сдать на проверку. Что-то шевелилось на краю сознания, Гром рассеянно потёр лоб, поднялся и пошёл к выходу из кабинета. — Что бы ты ни придумал, я в деле, — сообщил Хазин из-за своего стола. — Хочу проверить одну версию, — отозвался Игорь рассеянно. Он вызвал дежурного, потребовал себе одного из воров в допросную, и, войдя, сказал с порога ровно: — Новые обстоятельства открылись. Сегодня взяли Америку, так что готовься, он уже соловьём поёт про шмотки, которые ты ему скидывал. Черных вор был матёрый, опытный, Гром уже успел почитать его личное дело и не рассчитывал на слёзы и признания. Только глянул исподлобья, помолчал, спросил сдержанно: — Это вы о ком, товарищ милиционер? — Дурачка из себя не строй, — отрезал Гром, сел за стол, потёр затылок ладонью, — Ты вчера собирался хабар скинуть Америке. Да, я подслушивал. И знал, что сегодня у него деньги появятся. Ну, не срослось. Так вот, он сейчас, чтобы из-под расстрельной выйти, всех потопит. Черных коротко усмехнулся, Гром кивнул. — Не улыбайся. Он давит на то, что не мокрушник, честный вор. Хочешь мне про это что-нибудь рассказать? Вор улыбнулся тонко, пожал плечами. Гром ухнул, пан или пропал: — Так а кто у него по мокрому делу, Емеля? Черных помолчал, посмотрел на дверь, наклонился к столу, спросил доверительно: — Срок скостишь? — Не буду тебя подтягивать по остальным делам, — честно отозвался Гром, — Пойдёшь как по одиночной краже, сам понимаешь, если не захочешь сотрудничать, пацан из гостиницы на тебя покажет в куче эпизодов. Раз вы даже у сотрудника успели вещи подрезать. Вор усмехнулся. — Ну так, могём. Ладно, мент, твоё слово. Спрашивай. Что тебе, кто у них по мокрому? Залётные, Емеле он тоже не дозволяет убивать. Америка чистоплюй, подходил бы с головой, был бы хороший вор. А он так, сявка. — Ничего себе, сявка, такие дела проворачивает, — хмыкнул Игорь, но Черных только отмахнулся. — Какие дела, дрянь, шума много, навара мало. Ему бы пойти под кого опытного, но как же, гонора, интеллигенция. Игорь покивал, раздумывая. Есть за что зацепиться, есть, но мало. — Где Емеля может быть? Черных глянул остро, Игорь сразу понял, что промахнулся. — Если вы Америку взяли, то Емеля либо подле него, либо в могиле. Он верный, как собака. Нагрел ты меня, мент. Нехорошо. Но слово своё помни. Гром неохотно кивнул. — Помню. Так где? Черных помолчал, облизнул губы, сказал неохотно: — Дам тебе адресок человека, который с ними на магазин ходил. — Счёты сводишь? — Не без этого, — не стал отпираться вор, — Тебе какое дело. — Никакого, — согласился Гром, — Диктуй адрес.

***

Дальше всё закрутилось так стремительно, словно все месяцы тишины стягивали пружину до предела, и теперь она выстрелила. Сразу из отдела они поехали брать того человека, на которого указал Черных. И, хотя снова пришлось побегать, в этот раз поддержки с воздуха не было, и гонка была до первого выхода на прямую, где Хазин уложил его выстрелом в голень. Игорь негодовал, что теперь они потеряют время, пока будут разбираться с врачами, но Петя провёл допрос на месте, и Гром теперь поглядывал на него задумчиво. Вероятно, на войне он тоже пользовался подобными методами, вероятно, его удивило то, как легко Петя прибег к ним. А сам Хазин, обтирая пальцы от крови, сказал только: — Есть такое слово, Игорь, «надо». Удивлён, что ты этого не знаешь. Глаза у него были холодные и чёрные. Совсем не так просто ему это давалось, как он хотел показать. Но Гром решил с душеспасительными разговорами повременить, нужно было поднимать людей. Была уже глубокая ночь, но откладывать было нельзя, слухи в криминальном мире расходились быстро, и известие о том, что на их след вышли, могло заставить преступников как сняться с места, так и спровоцировать ожесточённую перестрелку при задержании. Поэтому, во избежание утечки, Гром решил задействовать только своих, тем более что по всему выходило, что главное было взять двоих, остальных проще будет потом отловить по одиночке. Собирались они перед делами в доме Емели в Стрельне, но как будто туда ночью ехать не было смысла. Задержанный назвал адрес, по которому проживала невеста Емели, в общежитии на Васильевском острове, а у Америки была комната на Пискарёвке, где он редко появлялся, но которую стоило проверить. Решая, куда направиться, Игорь с Петей разругались вдрызг, потому что Игорь настаивал, что нужно везде ехать вместе, а Петя доказывал, что так можно упустить обоих и нужно разделиться. В итоге первой в ночной отдел явилась заспанная, но туго заплетённая и горящая азартом, Зайцева, и Хазин, не обращая внимания на Игоревы возражения, под локоть потащил её за собой к своей машине. Гром мог спорить, но в итоге ему всё равно пришлось бы признать, что разделиться — единственный возможный вариант, что вместе они никак не могли бы поехать, потому что остальные недоумки, и что Хазин имеет право сам решать, с кем он готов отправляться, и выбор очевиден. Не учёл Пётр только собственного посредственного знания города, но, благодаря Ксюшиным подсказкам, добрались они быстрее, чем могли бы. Они поехали на Пискарёвку, и Петя догадывался, что это потому, что Гром надеялся, что там просто никого не окажется, и, пока они проездят, Гром доблестно всех арестует. Скорее всего, на это же надеялась нервно ёрзающая Зайцева. Оглядев снаружи дом, Хазин вернулся к машине, постучал в окно, потребовал Ксюшу показать оружие, проверил его и приказал хмуро: — Будешь сторожить снаружи, вот там отдельный вход, это его. Если выбежит, стреляй на поражение, в игры не играй, ясно? — Пётр Юрьевич, мне, наверное, лучше с вами пойти, вдруг он там не один? — решительно заявила Зайцева дрожащим голосом. — Думаю, я справлюсь, — отозвался Хазин, в котором не было на этот счёт особенной уверенности, но он определённо предпочёл бы оказаться внутри без человека, который мог только помешать. О Громе подумалось с какой-то тоской. У Пети на службе всегда были подчинённые или начальники, одни макали в грязь его, других макал он. Серёжа был исключением, хотя курсы они закончили в одном звании, он легко признавал в Пете старшего, и этим его совершенно обезоруживал. О нём Хазин даже своеобразно заботился. Игорь впервые стал равным. С Игорем было спокойнее, чем одному, и от этого незнакомого ощущения Хазину иногда хотелось запрокинуть голову и завыть. Потому что оно было лишним, дурацким и неуместным. Но приходилось признать — оно было, и поэтому, направляясь к входу во флигель, Петя думал о том, успел ли Гром забрать Дубина и растолкать Цветкова, добрались ли они, и что происходит у них там. А после, когда рукоятью пистолета постучал знакомым, уверенным жестом, и на всякий случай отшагнул в сторону, чтобы не пальнули сквозь дверь, уже ни о чём лишнем не думалось. Внутри какое-то время было тихо, свет не горел, и Петя почти поверил, что это в самом деле не ведущая никуда ниточка. Но всё равно позвал громко: — Открывайте, Каховский, вы окружены. Я знаю, что вы здесь. Блеф это был, от первого и до последнего слова. У них не было времени проверять информацию, поднимать списки и разыскивать фотоснимки. На их стороне была скорость, она была их единственным преимуществом сейчас, и настоящие имена преступников могли оказаться вовсе не настоящими, очередными прозвищами, о них вообще мало что знали собственные подельники. Что они были школьными товарищами, что Каховский был студентом, но был отчислен после ареста отца и о его роде занятий было никому неизвестно, а Пугачев был токарем, и вообще на своём заводе был на хорошем счету. Прозвище Пугачева Петя оценил, а Каховского прозвали Америкой за одержимость всем западным и то, как часто он твердил, что непременно туда уедет. Петя ощутил странную смесь раздражения и понимания от того, как Игорь глянул на него, услышав эти слова. Хазин толкнул дверь носком ботинка, и та неожиданно поддалась. Он оглянулся на машину, подумал досадливо, как глупо будет тут умереть, но всё равно пошёл внутрь, накачивая себя весёлой злостью, предвкушая перестрелку, погоню, азарт. Короткий тёмный коридор вёл в тесную комнату, за столом сидел худощавый юноша в наброшенном на плечи пиджаке. Хазин опытным взглядом даже в тусклом свете затянутой в пыльный абажур лампочки опознал вещь иностранную, дорогую. На столе перед юношей стояла бутылка дешёвого портвейна и гранёный стакан. Он посмотрел на Хазина и не попытался подняться. — Руки на стол, — скомандовал Петя, и парень без разговоров подчинился. В левой руке его был пистолет. Петя вскинул свой, но Каховский и не подумал в него целиться, громыхнул металлом по лакированной поверхности и скривился как от головной боли. — Пистолет от себя толкни, — грубо потребовал Хазин. Каховский посмотрел на него. Глаза у него были мутные и усталые. Очень знакомое в них было выражение, и Петя вдруг понял, что тот решает, повысил голос: — Быстрее! Тень сомнения пропала, он равнодушно оттолкнул оружие, сцепил пальцы и опустил взгляд. Хазин сгрёб пистолет и сунул в карман, проверил, что в помещении больше никого нет, заглянул в шкаф и сел за стол напротив, выдохнул. И спросил совсем не то, что должен был спросить как сотрудник ленинградской милиции. — Почему не стрелял? — По убеждениям, — отозвался Каховский тихо. Петя скептически глянул, как он подрагивающей рукой налил себе портвейна, но не стал останавливать. — Как вас зовут? — спросил вдруг Каховский. Петя нахмурился, но ответил: — Майор Хазин. — Нет, ваше имя, — сказал тот упрямо. — Пётр Юрьевич. — Я слышал про вас, Пётр Юрьевич, — проговорил Каховский устало, брезгливо скривился, отпил портвейна, продолжил надтреснуто, — Вы же тоже сын врага народа? Хазин не ответил. Каховский продолжал рассеянно. — Но продолжаете им служить, и весьма успешно. Видите, какая между нами разница. Вы научились убивать, а я нет. Даже себя, не смог. Благо, в Отечестве нашем найдутся те, кому это не составит труда. Петя молчал. Ему нужно было поднять Каховского, надеть на него наручники и вывести из здания, отвезти в отдел и ехать к Грому. Но он как муха в меду застрял в этом знакомом тягучем отчаянии чужого человека, сглатывал кислоту во рту и всё никак не мог скомандовать подняться. Каховский поднял на него глаза, пьяные и очень усталые. — Я Диме сказал, что сбегу в Америку прежде, чем меня возьмут, чтобы всё на меня валил. Всё равно узнает потом… Хазин промолчал. Статья была расстрельная для всех участников, наверное, Каховский это понимал. Но упрямо продолжал говорить, тихо и сбивчиво: — Он не виноват ни в чём, он мне помогал. Он никого не обидел, мухи не обидел. — Нужно ехать, — оборвал его Хазин грубо, не в силах слушать это бормотание. Каховский поднял на него влажный взгляд. — Петр Юрьевич, вы же офицер. И для вас слово «честь» не пустой звук. Я даю вам слово чести, что всё расскажу, все, как было. Но мы же с вами оба понимаем, что меня ждет расстрел. А перед этим десятки допросов, избиения, голод, унижения. Не ради информации, а просто так. Просто потому, что нас таких не любят. Хазин глянул остро, но Каховский продолжал, не сбиваясь. — Тех, кто отличается. Они даже слово «интеллигент» сделали ругательным. Вы же тоже это понимаете, поэтому я прошу вас дать мне… Он замялся, подбирая слова. — Уехать в Америку? — понял Хазин. — Да, — с тихой радостью отозвался Каховский, — Я прежде не смог, потому что всё надеялся на что-то. Теперь смогу. «Ты и так всё скажешь», — хотелось сказать Хазину. Показать, что ему всё равно. Что он не узнал в нём своего отчаяния и собственного страха, и собственного желания прожить хоть лишнюю минуту. И от этого узнавания Каховский был ему отвратителен. Пете хотелось скорее уйти из этого тесного флигеля, забыть этот взгляд, униженный и полный надежды. Сколько в своей прошлой жизни он видел таких взглядов. Как быстро, оказывается, от них отвык. — Я никого не убивал, — сказал Каховский так, будто это было паролем, значительно и тихо. Петя убивал. И ему плевать было на этот аргумент. Но он всё равно вынул из планшета бумагу и ручку, кивнул, чтобы начинал. Игорь Гром. Проклятый Игорь Гром, который лез в бой с голыми кулаками и никогда не думал наперёд. Который был уверен в собственном бессмертии. Жизнь которого вчера зависела от этого тщедушного пацана, и которую он сохранил. Хазин знал, убить на самом деле куда проще, чем пощадить. Он видел это много, много раз. Когда Петя понял, что Игоря могли убить в паре метров от него, и он бы ничего не успел сделать, он испытал такую смесь ярости, страха и бессилия, что сам испугался. Для Пети давно не были новостью собственные чувства. Но никогда прежде они не выражались так. У Пети всегда были начальники и подчинённые, на службе и в жизни. Игорь впервые стал равным. И жизнь Грома стоила куда больше, чем одна пуля. Когда он вышел, от двери пнув пистолет обратно в комнату, летняя ночь показалась Пете прекрасной. Это не он сейчас должен был пустить пулю себе в голову. Он поступил не так, как должен был советский милиционер, и всё же ощущал себя правильно. В голове прозвучало ласковое Игорево «диссидент». Петя улыбнулся, закуривая. Раздался выстрел. Из машины вывалилась переполошеная Зайцева, побежала в его сторону, размахивая зажатым в обеих руках сразу пистолетом, увидела Петра, перешла на шаг, заморгала осоловело. — Всё хорошо, Ксюш, — сказал Петя, даже не пытаясь при ней играть в то, что случившееся было случайностью, — Сейчас поедем.

***

Они не стали дожидаться патруля, Хазин удостоверился, что Каховский мёртв, залепил дверь сделанной на коленке бумажкой «опечатано», и сел за руль. На вопросы Зайцевой он отвечал неохотно, но обкатать на ней версию было нужно. По версии для Прокопенко, находившийся в доме человек представился инженером Ляпиным, но бдительный Хазин в разговоре вывел его на чистую воду и заставил во всём признаться. Под тяжестью осознания вины за свои преступления против советского народа, Каховский вытащил из стола пистолет и выстрелил себе в голову раньше, чем Хазин успел среагировать. — Чем вы успели среагировать? — скептически переспросила Зайцева. Это было справедливо, версия выглядела не самой правдоподобной. Но Хазин хорошо знал, что реальность обычно сказочнее самой изощрённой выдумки и только пожал плечами. — Он пьяный, на ногах не стоял, кто бы мог подумать, что он способен на такую прыть. Поразмыслив, Ксюша неуверенно кивнула. Хазин хмыкнул. В конце концов, скорее всего Прокопенко будет так счастлив от самого факта закрытого дела по банде, что не станет вдаваться в подробности. Это разве что Гром будет подозрительно зыркать, но, в целом, какое ему дело. У него полный набор, все явки, имена, адреса, бери и раскрывай. Могут у Пети быть свои секреты. Они заехали в отдел по пути, чтобы отправить на место криминалистов. Когда прибыли на адрес, уже светало. Зайцева дремала в машине, кутаясь в наброшенную поверх формы кофточку, Петя не стал её будить. Он выбрался потихоньку, нашёл взглядом нужную парадную, едва войдя, столкнулся с Дубиным. Тот выглядел собранным, аккуратным, как всегда. При виде Пети он замер и прикусил по-детски нижнюю губу. — Ну, взяли? — поторопил его Петя. — Да взяли, — почему-то совсем без радости отозвался Дубин, сощурился, поправил ремень, вскинул взгляд, как будто собирался что-то сказать, но выдохнул и вышел на улицу. Петя проводил его удивленным взглядом, прошел к лестнице, взбежал по ступенькам. У самого входа в квартиру увидел кровавые следы сапог. «Игорь», — подумал Петя и сердце заколотилось. Он влетел в квартиру, огляделся, свернул, с кем-то из сотрудников столкнулся, отпихнул его, оказался в комнате, ткнулся взглядом в знакомые сутулые плечи от порога и шумно выдохнул. Игорь глянул через плечо, между бровей его залегла глубокая морщинка. Он кивнул в сторону и отвернулся, возвращаясь к диктовке. На узкой кушетке, накрытое шинелью с головой, лежало тело. Петя подошел, приподнял край. Свет голой лампочки отразился в мертвых глазах Кости Цветкова.