Вспышки свободы

сентябрь 1952, Ленинград

Было сложно поверить в то, что это окажется возможно, сидеть в том же кабинете, утыкаться взглядом в тот же стол, отвечать на запросы, что дело вёл Цветков, и ничего от этого не чувствовать. С последним пока было сложно, мужчины мрачнели, отзывался обычно Хазин, своим тоном, не предполагающим дальнейших расспросов, а Зайцева каждый раз закусывала губу, глядя перед собой. Перед ней был Костин стол, так что это не делало легче. Убрать его рука не поднималась, пересаживаться тоже никто не спешил. От этого сохранялось ощущение, что вот-вот откроется дверь, в неё сунется Цветков, улыбнётся хитро, перескажет все сплетни отдела, сцепится с Хазиным. Даже Петя, кажется, по нему немного скучал, Игорь иногда ловил его взгляд, направленный на опустевший стол. Фёдор Иванович выждал время и осторожно спросил у Игоря, нужен ли им ещё человек. Не первый был раз, когда они теряли людей, возможно и не последний. Но Игорь отказался, у них и так Хазин был дополнительным, ему бы по-хорошему возглавлять свою группу, два майора, ещё и в неясном подчинении, слишком. Только о том, чтобы Хазина у них забрать, Прокопенко и не заикался почему-то, хотя обычно в работе был требовательным и бескомпромиссным, всегда говорил, что от дружбы в их деле бед больше, чтобы за забором дружили, а тут они чтобы людям помогать. Видимо, понимал, что такое счастье абы кому не поручить, Петя был сотрудником в самом деле хорошим, если к нему привыкнуть, если уметь с ним обращаться, и вовремя гасить его вспышки. Они с этим справлялись, все по-своему. Дубин старался поддерживать деловой тон, это у него работало, у них с Петей не было личных отношений, но рабочие были довольно ровные. Это не значит, что Хазин не острил в его сторону неуместно, но Дубин это обычно стоически игнорировал, и за его непробиваемый оптимизм Петя его как будто даже немного побаивался. Зайцева Хазина совершенно искренне полюбила, и, когда не стало Кости, выбрала его своим другом, не чтобы заменить Цветкова, Игорь сомневался, что кто-то для неё заменит его. Но как будто ей нужны были эти крепкие доверительные отношения, немного покровительственные со стороны Пети, и он как будто неохотно на них соглашался. А Игорь… Порой он сам не понимал, почему Хазина терпит. Его капризы, перепады настроения, опоздания, внезапные вспышки. Он и не называл это так, что терпит. Он к Пете давно уже привязался, и смысла отрицать этого не было. Думал, он не такой человек, чтобы с ним дружить, что будут жить как в общежитии, где общий быт скорее заставлял друг друга ненавидеть. А дома Петя оказался всё тем же беспризорником. Сначала вёл себя тише воды, ниже травы, присматривался со своей кровати, не передумает ли Игорь, не выгонит ли. Потом понемногу осмелел, стал хозяйничать. Потом стал зарываться и проверять на прочность — а, если не приду ночевать? А, если напачкаю нарочно? А, если стану мешать? Гром молчаливо и спокойно делал зарядку, пил Петькин кофе, гадал, что ещё выкинет его бедовый сосед, и никак не реагировал. Хазин успокаивался, притухал, скучал. А потом вдруг отдраивал всю квартиру так, что Игорь неловко стягивал сапоги на сырой тряпке у двери и прятал в усах улыбку от задиристого и гордого вида Хазина, будто кричавшего всем собой: «Только посмей что-то сказать! И только посмей не заметить!» С ним было не скучно. С ним было тепло. Это странно было признавать, но Гром врать не любил не только другим, но и себе. С Хазиным в квартире стало теплее не только потому, что тот занялся ремонтом рассохшихся рам. Он, вне своей демонстративной дерзости, был очень комфортным соседом, был забавным вне своего желания поддеть, был уязвимым вне стремления ударить первым. А еще он всегда был рядом, и Игорь совсем не ждал этого, предлагая ему свою квартиру, ему казалось, что они, и так вынужденные проводить вместе время на службе, в остальное время будут держать дистанцию, что Петя обзаведётся толпой приятелей и станет пропадать целыми ночами. А Петя был одиноким. Может, был всегда, может, так его поменял Ленинград, новая служба, он мало говорил о прежней, больше мрачнел, когда заходила речь. Но он редко уходил. Обычно Игорь мог буквально с утра предсказать, что этим вечером Петя уйдёт. Хазин становился дёрганным, поглядывал искоса, как будто злился на Грома, но никогда не завязывал толком никакого разговора. Он долго и тщательно одевался, что заставляло Игоря думать, что его сосед отправляется к барышне, но возвращался он обычно в ночи, пьяным или употребившим, и мрачнее тучи. Гром, хоть и не имел особенного опыта в любовных делах, предполагал, что они обычно настроение улучшают. Петя же сердито громыхал в кухне, долго мылся и ещё дольше возился, укладываясь. Однажды Игорь всё же Хазина окликнул, хоть и усвоил уже, что, когда тот не в духе, это проще перетерпеть, чем пытаться обсудить. — Петь, — позвал он, поднимая голову с подушки и силясь в темноте комнаты разглядеть взъерошенную светлую макушку. — Пошёл нахуй, — ёмко отозвался Хазин, свернулся сердитым клубком и затих. Вернуться к прежней жизни помогала работа. Дело банды передали в суд, хотя, дела там уже толком не было, переловили по городу шпану, поименно названную Каховским, и теперь вешали на них всех собак. Каховский был мёртв, Пугачёв тоже, покончил с собой в камере, когда узнал о расстреле невесты. У Грома снова и снова билось в висках «но дети же не виноваты», и снова он вспоминал посеревшее от горя лицо Костиной жены, как судорожно она комкала на груди платье, как будто не могла вдохнуть. А они окунулись в рутину бытовухи, громких краж, глупых смертей, и опять погрязли в ней, словно ничего не было. Они не забыли. Но не вспоминали вслух, потому что иначе работать было бы сложнее, а у них был долг. В один день Гром случайно услышал обрывок разговора. Говорил Хазин, в той своей снисходительной манере, с тем московским говором, который Игорь так не любил. Говорил, очевидно, Зайцевой. — Уволиться бы тебе, Ксюша. Найти себе нормальную работу, замуж выйти. Чего ждёшь, пока до тебя докатится? Игорь замялся у входной двери. Прерывать личный разговор не хотелось, он и сам думал как Хазин и надеялся, что Зайцева прислушается. Она была хорошим товарищем, и претензий к её службе он не имел, но после смерти Кости стал к ней особенно требователен, так что даже Дубин поглядывал с осуждением. У Дубина всё просто, пацан совсем, раз Ксюша считает, что так для неё правильно, значит так и есть, и они не вправе лезть. А что девчонка может пропасть просто так, это, конечно, плохо, но что тут поделать. Игорь тяготился молча, а Петя, как обычно, долго не думая, пошёл в атаку. Зайцева молчала. Игорь уже хотел войти, решил, что не ответит, когда Ксюша спросила тихо: — А за него ты не боишься? Через пару мгновений тишины Хазин отозвался нервно, высоко, зло: — Я ни за кого не боюсь. А ты подумай, вся жизнь впереди. Он вылетел, едва не ударив Грома дверью, тот успел отступить. Хазин ожёг чёрным взглядом, выплюнул: — Подслушиваешь, разведчик? Но ответа на ждал, унёсся на двор, курить. Зайцева на Игоря не смотрела, перебирала бумаги на столе и кусала губы. Гром остановился напротив её стола, подождал, пока она поднимет взгляд, сказал негромко: — Ты бы правда подумала, Ксюш. Она незнакомо, жёстко сощурилась, вздёрнула острый подбородок, расправила плечики. Большие, чуть навыкате глаза её посмотрели строго, она отозвалась сдержанно: — Я — ленинградка, Игорь Константинович. Как будто оплеуху ему дала. Ему и всем им, самодовольным мальчишкам, уверившимся вдруг, что бегать с пистолетами — неженское дело. По носу щёлкнула, напомнила, что вот такие хрупкие девочки на своих узких плечах выносили совсем недавно. Гром хмуро, коротко кивнул, отошёл к своему столу, и, не оглядываясь, сказал: — Прости. За это. За то, что не воспринимал никогда всерьёз. За то, что не уберёг Костю. — Ничего, — с этим новым, незнакомым ему прежде достоинством, отозвалась Зайцева, и, хихикнув по-девчоночьи, добавила уже своим обычным тоном, — Но за лимонными кексами всё же сходите.

***

В тот день Игорь ничего не спросил, хотя Петя и готовился внутренне принять бой. Наутро, хмуро глядя на то, как Игорь отжимается, он думал, что бой был воображаемым. Конечно, Гром бы не пришёл к нему с вопросом, которого Хазин боялся, в его духе было бы сказать с этой своей идиотской выматывающей теплотой в голосе, что он тоже за Петю волнуется, просто волнение отдельно, а долг отдельно, и главное, чтобы они друг другу не мешали. Или что-то столь же глупое, высокопарное и громовское. А никак не «А почему это, Пётр Юрьевич, тебя о таком спрашивают? А что это за чувства у тебя ко мне такие, что даже для других это очевидно, один я, баран тупоголовый, ничего не замечаю?» Будь Петя способен мыслить рационально, он бы понял, что нет ни единого шанса, что Игорь так начнёт разговор. Будь Петя способен мыслить рационально, он бы сейчас сидел в своём высоком кабинете, и юный адъютант ему вносил на подносе с делами полную табакерку порошка, чтобы работалось лучше. Но рациональности всегда мешало сердце, оно у Пети было горячим, неукротимым. Оно у Пети было, и это было достаточной причиной в их профессии признать его негодным. Вечером Хазин отпросился раньше, и, не возвращаясь в кабинет, чтобы не отвечать на вопросы Грома, направился домой через магазин. Иногда Пете самому от себя становилось смешно, как быстро он стал приличным гражданином, осталось обзавестись авоськой и с бидончиком за пивом ходить. Только одежда в нём выдавала прежний лоск столичной, богатой, совсем другой жизни, но даже это уже не доставляло прежнего удовольствия. Его заграничные вещи слишком выделялись, и раньше это и было его целью, а теперь мешало работе. Он наряжался с удовольствием, но всё меньше было для этого поводов. С ленинградской золотой молодёжью у него был разрыв в доходе и возрасте, Петя, хоть и выглядел моложе своих лет, носил на лице печать войны, то особое выражение глаз, которое позволяло фронтовикам узнавать друг друга так же верно, как бывшим сидельцам. И его уже нельзя было принять за юношу, и среди тех, кто войны не видел, он выглядел инородно. Он и не тянулся к ним, понимая свой нынешний статус, попытался восстановить несколько былых знакомств, столкнулся не с неприятием даже, с вежливым недоумением — зачем. И понял, что, в самом деле. Зачем теперь кому-то дружить с ним. Хозяева жизни держались друг за друга, потому что это было полезно, сегодня ты, завтра тебе, этот может достать, этот порекомендовать. У Пети никогда не было собственной ценности, была фамилия, звание, деньги, связи. Всё это рассыпалось, как карточный домик, и, оставшись один, он остро ощутил, насколько ничего из себя не представляет. И думал так, пока не оказался в Ленинграде, пока Гром не начал смотреть на него так, как будто Петя интересный. Как будто ему с Петей весело и хорошо. Хазин отталкивал, огрызался, Хазину очень не хотелось доверять, но Гром был примитивен как штык-нож и настолько же совершенен. У Пети не было против него ни шанса. Не то чтобы Хазиным раньше не восхищались. Он был хорош собой и знал об этом, и многим этого оказывалось достаточно, пока это шло в комплекте с фамилией. Ему прощали спорные остроты и закрывали глаза на паршивый характер. Перед ним заискивали, и это одновременно льстило и раздражало, особенно когда это были взрослые люди, которые ему, пацану, пожимая руку, гнулись в спине, заглядывали снизу в лицо при его невеликом росте. Выказывали уважение. Приучали с детства к тому, что он выше. Хазин всегда верил и смотрел сверху вниз, и на колени ставил тех, кто сомневался. Это было игрой, забраться повыше, переступая через других. Жаль, что в той игре ему не попался Гром, может, об него бы Петя споткнулся. Хотя, скорее всего нет, перешагнул бы, как остальных. В войну же смог, перешагнул, хоть и забыть не смог, то и дело возвращался мыслями. Ему стало пусто без писем. Ему казалось сначала, что это баловство, потом — что тягомотная, неприятная обязанность. Серёжа уже на третьем письме предложил сознаться, в нём не было злости, только озорство, а в Хазине хватало. Его этот искренний дурак со своей нелепой влюблённостью выводил из себя. Петя раньше не встречал таких, и ему всё казалось, что Гром притворяется, что такие в самом деле бывают только в агитках, на плакатах, но никак не в жизни. Его хотелось уличить, хотелось ткнуть поглубже, чтобы обнажил истинное, звериное нутро. А Гром никак не сдавался. Петя тогда стал прятаться от Разумовского, который бы понял то, что Хазин даже от себя хотел скрыть. Поэтому пришлось писать карандашом, не своим, размашистым почерком, но, кажется, Грому было не до того, чтобы сравнивать. А Петя, как ни пытался, не мог вспомнить, как писала Юля. Они в детстве дружили, и он даже скучал по ней первые годы, когда их семья перебралась в Ленинград, и ждал лета, чтобы увидеться. Но с каждым годом они отдалялись, всё чаще спорили и ругались, потому что Юля не любила его шуток, сердилась, когда он дразнил мальчишек во дворе, а, когда бросил камень в кошку, и вовсе нажаловалась родителям, и ему попало. Он сожалел о её смерти безразличной скорбью взрослого, умеющающейся в «примите мои соболезнования», той немного вымученной, для которой взрослые нарочно принимают мрачный вид. Но в самом деле Юля вставала перед его глазами в письмах Игоря, только от них он ощутил настоящую грусть, что нет той, кому адресованы эти строки, только он, пытающийся не то пошутить, не то помочь, не то просто подглядеть в замочную скважину за чужим, недоступным ему чувством. У Пети была связь с женщиной, потому что это было правильно и нужно, и, если бы её не было, это бы смотрелось подозрительно, а он не любил подозрений. Он не испытывал к ней чувств, но сделал вид, что испытывает, и она поверила, и была польщена его вниманием. Хазин был слишком расчётлив, чтобы использовать для своих экспериментов какую-то приличную девушку, которая ждала бы от него долгих ухаживаний, прогулок, а то и вовсе брака, прежде чем подпустить к себе. Поэтому он припомнил, что у одного из одноклассников, у которого он во время подготовки к учёбе периодически бывал дома, была взрослая вдовая сестра, о которой говорили всякое, и пошёл к ней. Они сходили в кино, Петя проводил её домой и напористо напросился на чай. Она пыталась вяло противиться, будто больше от того, что это было неприлично, чем из собственного нежелания, но на поцелуи отвечала, и Петя, превозмогая смущение и брезгливость, повалил её на кровать. Хазин не любил этого вспоминать, хоть тогда и гордился собой, и даже бахвалился своим мужским опытом. Но во всем этом мокром, тесном, стыдном случайном опыте не было и толики того волнения, той нежности, того восторга, который был в письмах Игоря. Петя думал — только с женщиной можно так? Или это просто способность таких, как Игорь, ему, Пете, недоступная? Он пробовал. И в какой-то момент тон их писем поменялся. Там не появилось того, что Петя ждал, не случилось ни похоти, ни грязи. Но на смену Игоревой робости пришла смелость и уверенность во взаимности. Пете тогда казалось, что в нём живёт два человека. Один прежний, который служил, выполнял и раздавал приказы, играл в карты с Разумовским и отправлял в огонь письма из дома, не читая. А другой влюблялся. Это не мог быть Пётр Хазин, потому что он во все эти глупости не верил, он насмехался над чужой наивностью, он, в конце концов, считал себя слишком умным для влюблённости. Но всё равно влюблялся, и от этого только сильнее злился на Громовскую тупую убеждённость в том, что они после войны встретятся, как будто можно было в чём-то быть уверенным тогда. Пете хотелось швырнуть ему в лицо признание, и он убеждал себя — ещё одно письмо, и нужно признаться, ещё одно и да. Ему они стали необходимы, он стал нуждаться в Игоревой теплоте, адресованной не ему, но им выкраденной. А потом в один день всё закончилось. Петя видел всё, и как изменился Гром, единожды им виденный войну назад. И как дёрнулся в первое мгновение обнять. Пете хотелось, чтобы обнял, чтобы так попрощаться с ним, ничего не знающим, но Игорь сдержался, и Хазин разозлился ещё сильнее. Конечно, он мог бы тогда пощадить этого рябого солдата, простить ему запальчивые пьяные ругательства, сколько раз Петя слышал это, что они кровь проливали, пока он отсиживался. И плевок простить мог. Если бы не эта обида на Грома, если бы не какая-то абсурдная совсем надежда, что Гром как-то узнает, как-то поймёт, что это всё был Петя. И разочарование, что не понял, и что он, нарисованный фантазией Хазина сказочным героем, такой же, как другие — лишь бы выгородить своих, и плевать на чужие жизни, это же свой, а они, кто они, кого они волнуют. Он сам удивился, как стало пусто в его жизни без Игоря. Как будто всю войну прошли рука об руку, а теперь Петя остался один. С Серёжей, но один, а потом демобилизовали Серёжу, а Хазин поехал через всю необъятную страну, в Маньчжурию, потому что Денис сказал не возвращаться, пока не станет ясно. Пете не было ничего ясно, но было всё равно. Ему было хронически пусто и всё равно и после, в Москве, и в попытках развлечься он наломал дров. А теперь вот был добропорядочным гражданином, возвращался со всеми с работы, нёс подмышкой булку хлеба, и прокручивал в голове слова, которые, знал, не решится сказать. А сказать, как будто, было нужно. Чтобы перестать играть в эту идиотскую игру «мы такие отличные друзья». Чтобы навсегда стереть из глаз Игоря теплоту и нежность. И напомнить себе, кто они друг другу, и кем быть не могут. В отражении, в куске зеркала, в которое они смотрелись, когда брились, на Петю глянули совсем испуганные глаза. Он отругал себя: трус, тряпка, фронтовик, посмотрите, а сам… Но лучше не стало, было страшно, и томительно хотелось надеяться. Вдруг Игорь не ударит, не отшатнётся в ужасе, вдруг он хотя бы попробует понять. Если его отец… Тоже. Вряд ли Гром тогда думал об этом, вряд ли замечал, иначе давно бы уже разгадал в Пете эту инаковость. Хазин умылся ледяной водой, сделал бутерброды, выкурил папиросу. Чайник остыл, и Петя от безделия нагрел его снова. Игорь не спешил. Он часто задерживался на службе, и обычно Петя не отслеживал время его возвращения, но понял вдруг, что наверняка знал, как лежат на полу тени, когда Гром обычно приходит. В этот раз он задерживался сильнее обычного, и Хазин подумал невольно о выезде, на который его почему-то не взяли, и рассердился, это было куда приятнее, чем волноваться. И придумывать, допросить Грома с пристрастием или игнорировать, было приятнее, чем пытаться подобрать слова, чтобы признаться в том, что Игорь вряд ли мог осознать. Сколько бы ни шутил на эту тему Серёжа, Петя с сожалением понимал, что Гром непробиваемо, зубодробительно нормален. Но желание признаться зудело между глупой надеждой и страхом, что узнает иначе, застанет, увидит, и тогда точно не станет слушать. Щёлкнул дверной замок, и Хазин вздрогнул от неожиданности. Он поднялся, снова сел, потянулся к папиросам, отдёрнул руку. Нервно огладил ладонями по коленям, нахмурился, решительно подался вперёд, делая пару шагов в комнату, и замер. Гром стоял с чемоданом в руке, и настойчиво подталкивал в спину замотанную в платок женщину, чтобы проходила, не разуваясь. Пете сначала показалось, что старуха, а потом на него глянули большие, испуганные девичьи глаза с совсем юного лица, и он впитал всю эту картину как-то целиком — её скромное платье и платок, чемодан в руках Игоря, то, как уязвимо и привычно она обняла свой живот руками. — Петя, поздоровайся, не стой столбом, — говорил Гром, явно продолжая успокаивающую скороговорку, — Это Петя Хазин, мой сосед, мы с ним потеснимся на диване… — Игорь, ребёнок твой? — спросил Хазин холодно, бесцеремонно его перебивая. На девушку он больше не смотрел. С ней всё как раз было понятно. Гром моргнул удивлённо, а потом отозвался мягко: — Наш ребёнок, Петь. Он что-то говорил ещё этим новым, особым тоном, но Хазин уже не слышал. Он сорвался в открытую дверь, слетел, едва задевая скользкие ступени пятками, перехватился за перила и бросился в следующий проём. В груди кипело и плавилось, а он ведь хотел рассказать такое, такое, что в жизни никому не говорят вслух, он хотел, а Гром… Хорош, Гром, вот кто молодец, кто времени даром не терял. И когда успел, тихоня, святоша, ничего ему не надо, никаких мыслей, никаких ощущений, скала, гвозди бы делать из этих людей. Петя бы поверил в то, что Игорь вовсе не испытывает обычных мужских затруднений долгого одиночества, если бы не душ, выкрученный на холод, после Игоревых утренних процедур. Хотя, с этого бы сталось просто закаляться. Петя бежал, не разбирая дороги, просто потому что бежать было спокойнее, чем остаться. Махнул, не заметив, арку, понёсся по улице, заставив шарахнуться вывернувшую из-за угла старушку. Пролетел, не чувствуя ног, почти до самого Исаакиевского, когда вдруг из подворотни вылетела махина, сгребла, обездвиживая, засмеялась, отдуваясь. — Горазд бегать, горазд, а город так и не выучил. И оказалась Игорем Громом, который держал за ворот, как пойманного вора, и смотрел серьёзно, насквозь. Кто-то замедлил шаг, кто-то крикнул «Эй, не хулигань! Пусти мальчонку!» Хазин сердито нахмурился. В сумерках на фоне рослого Грома его всё ещё принимали за подростка. — Пусти, порвёшь, — потребовал он, но Игорь предсказуемо не впечатлился, только стал разравнивать ворот Петиной рубашки, держась за него двумя руками. — Дурак ты, — сказал Гром, удовлетворившись результатом, — Как есть, дурак. Куда ты понёсся вот, и Нину напугал, и мне бегай, лови тебя. — Мог бы и не ловить, — огрызнулся Хазин и пихнул Игоря локтём, — Что, духу не хватило мне сказать, что съехать надо, так решил сообщить? Лапища Грома пригладила ему волосы, как ребёнку, Петя замахал руками возмущённо, пытаясь её оттолкнуть. — Дурак ты, — повторил Игорь устало, — Это Нина Цветкова. Хазин моргнул и насупился. Он терпеть не мог признавать себя неправым и теперь думал, как вывернуть всё так, чтобы виноватым оказался Гром. А тот продолжал, волоча Петю за собой в сторону дома, держа повыше локтя, и периодически для убедительности его встряхивал. — Ну и что, Петь. Скажешь, не наш это ребёнок? Я её два часа уговаривал у нас пожить, пока её родственники в деревню не заберут, а ты исполняешь. Они с Костей в семейном общежитии жили, и её оттуда попросили, представляешь? Беременную жену погибшего при исполнении сотрудника, я им устрою, бюрократам. Насилу нашёл её, там конура, соседи какие-то, не то пьяные, не то просто сволочи, и никаких условий. Вот, вещи собрали… Она на твоей кровати будет спать, слышь, Петь? И ты мне это брось. Петя вырвал руку и сам пошёл рядом, надеясь, что в сумерках не видно, как горят у него щёки. Вышло глупо, но это он скорее мог пережить, чем то, как глупо он выдал себя. Но Игорь будто не замечал ничего. Будто в самом деле нормально было, что он товарищ на другого вызверился за то, что подумал, будто у него появилась женщина. Хазин шёл и кусал губы. Гром выдохся, замолчал, и теперь просто шёл, иногда задевая Петину руку рукавом своей куртки. — Ты будь с ней повежливее, — попросил только, когда уже подошли к парадной. — Ой, да пошёл ты, — отозвался сердито Петя. Для Нины сообразили натянуть бельевую верёвку, завесить плотной простыней, отделяя угол, Хазин лично перестелил ей постель, не слушая возражений и не позволяя себе помогать. Ощущение было странным, не вина, досада. Он же не знал её, потому что даже на похороны не пошёл, решил, что незачем. Другие были, Игорь говорил, почти все с отдела были, кроме тех, кто в этот день дежурил, и Хазина, которому было наплевать. Может, Пете не было. Может, ему даже снился как-то Костя, встрёпанный и румяный, бежал по футбольному полю, что-то Пете кричал, и не знал, что мёртв. А Петя знал, и тем утром был особенно невыносим. И теперь его жена лежала в кровати Хазина, пока сам он курил в кухне, решаясь забраться к Игорю на диван. Была в этом своя ирония, но мрачному Хазину было не до смеха. Он думал сначала согнать Грома на пол, пускай сам расплачивается за свою благотворительность, но Нина, тихая, стриженая, большеглазая, и без того выглядела напуганной, молчала и косилась на Петю встревоженно. Хазин подумал ещё, как она, такая, жила с шумным, весёлым Цветковым, и самому за свои мысли стало досадно. Может, когда Костя был жив, и она была другая. Он вытерпел час, пока устраивались, и, когда сели к столу, организовав на скорую руку ужин, не выдержал. Нина сидела тихо, сложив руки на коленях, Игорь пытался расшевелить её, разговорить, предложить ей что-то, но она только тихо отказывалась. Тогда Хазин сам закинул ей в тарелку картошки, сказал в своей бесившей Игоря манере, врастяжку, через губу: — Не трясись, у нас на ужин не ты. Тебя сначала откормить саму надо, одни кости. — Хазин, — рыкнул Игорь, но Нина вдруг тихо, неуверенно засмеялась. — А мне Костя про вас рассказывал. — Надеюсь, что я неотразим? — спросил Петя серьёзно, и Нина так же серьёзно кивнула. — Конечно. Она помялась, вдохнула запах и взялась за вилку. Гром через стол глянул одобрительно, Петя скорчил ему рожу. После еды они полезли на крышу, потому что ванная у них всё ещё была в кухне, которая просматривалась от самой входной двери. Там они успели поругаться, потому что Петя стал задирать Игоря, что тот скоро начнёт котят в дом таскать в своём желании кому-нибудь помочь, Грома это сравнение предсказуемо задело, и он в ответ высказал, что лучше уж хотеть помочь и помогать, чем быть как Хазин, скотиной бесчувственной. Учитывая, что целью этого было не дать Игорю ни о чём задуматься, всё получилось как нельзя лучше. Но отчего-то всё равно было обидно. Обычно Игорь терпел всё, что Хазин высказывал, но, видимо, за других он обижался крепче, чем за себя. Сидели рядом, смотрели в разные стороны, Хазин курил и мёрз, Гром просто молчал и смотрел на город. Петя чувствовал — не злится. А так было бы проще. Внизу Гром стал пристраивать простынь и на входной проём в кухню, но там надо было забить пару гвоздей, отложили на утро. Гром уже лёг, а Петя всё курил и не мог решиться. Всё твердил про себя — что такого. Сколько раз Грому приходилось спать с другими мужчинами на войне, наверняка и вповалку спали под одной шинелью, и на одной кровати, когда не было места больше. Игорь вообще не уделил этому внимания, сказал просто, что лягут вместе. А Хазин маялся тревожным предчувствием, потому что Гром пах Громом, и горячий всегда был, как печка, и не по себе было от мысли, что будет под одним одеялом, рядом лежать. Глупость, мальчишество, ребёнок он что ли, стесняться такого. И всё равно, когда лёг, дыхание задержал, потом выдохнул долго, и ощутил, как во рту скопилась слюна. Подумал — Игорь услышит, будто поймёт что-то, и лежал так, пока было сил, а потом сглотнул гулко, шумно. Ничего не случилось, не включился свет, никто не бросился с кольями, не пошевелилась спина Грома, расчерченная белой майкой. Петя, привыкнув к темноте, стал её рассматривать. Спина была широкая, на правом плече нашлось два шрама, один рваный, это от осколка, Петя спрашивал уже. А один от пули, его почти скрывала майка. Хазин подумал, что будет, если сдвинуть её, чтобы рассмотреть. Игорь может и не проснуться вовсе. Что будет, если придвинуться и ткнуться носом между лопаток, вроде как во сне. Опалило жаром от одной мысли, будто он нелепый девственник, впервые оказавшийся близко в другому человеку. Хазину чаще пеняли на то, что он слишком грубый, похабный, уж в излишней робости его точно не винили. А рядом с Игорем терялся, и ничего смелее не мог представить, как обнять его со спины, погладить ладонью по твердому животу через ткань майки, вдохнуть крепкий, мужской запах его тела. Голову вело от одних мыслей, и жарко становилось под одеялом. Тихо скрипнула его кровать, Петя вздрогнул, выглянул воровато, но из-за простыни не было ничего видно. Наверное, Нине не спалось на новом месте. Хазину тоже не спалось. Один Гром безмятежно дрых, не подозревая о чужих мучениях. Поначалу Хазин в его доме тоже плохо спал. То ждал, что за ним придут, то думал о разном. То хотелось порошка, так, что зудела кожа. Он упустил тот момент, когда стал спать, как не замечаешь, пока всё хорошо. Даже перестал класть на ночь рядом заряженный пистолет, оставлял в застёгнутой кобуре на полу у кровати, невиданное расслабление. С Игорем было спокойно. У них с Игорем был дом. Хазин испугался не только что какая-то женщина заберёт у него Грома, она бы забрала себе ещё это ощущение вечернего молчания, которое всегда можно нарушить и быть услышанным. Забрала бы покой, что-то куда большее, чем просто койко-место. Не отдам, подумал Хазин упрямо. Ну и что, что как собака на сене. Всё равно. С этими мыслями он уснул, и проснулся в другой раз, когда, перевернувшийся во сне, Гром уронил ему поперёк груди свою тяжеленную руку. На объятие это было вовсе не похоже, скорее на бревно, от которого стало тяжелее дышать, но Хазин последовательно учился довольствоваться малым, поэтому, притерпевшись, он уснул снова, слушая, как ровно и глубоко дышит во сне Гром, будто кто-то мерно и уверенно работает огромными кузнечными мехами. Нина провела у них ещё два дня. Несмотря на бурные возражения, она занялась уборкой, готовила им ужины, и с ней их квартира стала как-то неуловимо уютнее. Появился найденный в недрах шкафа вязаный плед на вечно незаправленном Игоревом диване, появился у кого-то из соседей взятый комнатный цветок, хилый и слабый, но всё равно добавляющий комнате более обжитой вид. Петя замечал это недовольно, ему не нравились перемены. И не нравилось то, что Игорю они нравились. Поэтому, когда Гром сказал тепло: — Хорошо, когда женщина есть, с ней как-то и держишься иначе, да? Отозвался яростно: — Не знаю, о чём ты, ничего не поменялось. Игорь глянул понимающе и тепло, протянул задумчиво: — Э, нет, брат. Мужчины без женщины дичают. Когда была, хоть какая санитарочка, все уже ходят иначе, и говорят, и бреются без напоминаний. Женщина — это дааа. Хазин только и мог что сердито кусать губы. Стоило бы ему промолчать, но слова рвались сами, сердитые, злые. — Так и что не женишься? Ничего тебе не оторвало. Сказал и принялся молчаливо себя костерить — что за дурак, к чему опять возвращаться к разговору про содержимое Игоревых штанов. Но тот засмеялся только, грустно как-то засмеялся. — Не оторвало. Не знаю, не встретил ту самую. А ты чего, Петь? «А я встретил того самого», — хотелось сказать ему, но даже на мгновение не пришло в голову в самом деле это озвучить. Вместо этого Хазин ответил: — Не твоё дело. И ушёл на крышу курить. Кухню они отделили, но теперь Гром ворчал, что там топор можно вешать от дыма, и при всяком удобном случае Петю прогонял. Впрочем, сам лез следом. С каждым днём темнело раньше, и, выбираясь следом, Игорь вытаскивал припасенный на чердаке пиджак, чтобы накинуть на Хазина. Петя от его заботы млел, и нарочно не одевался, чтобы Игорь, ворча, укутал его, на мгновение задержав горячие ладони на плечах. Кости не было, а город жил. И они жили. Нину забрали к себе родственники Кости, они проводили её до вокзала, хотели уже уходить, но она обняла Игоря, и зачем-то заплакала, а Петя закурил, чтобы не полезла и к нему, но она всё равно полезла, и Петя не смог оттолкнуть. Обратно шли в молчании. На плитке ждала тёплая ещё кастрюля наваренного Ниной супа. По привычке полезли на крышу, хотя как будто уже было не надо. Сидели рядом, как воробьи на жёрдочке. Молчали каждый о своём. Петя думал, что он бы никогда не хотел детей. Как можно привести нового человека в этот мир, если ни от чего его не сможешь защитить. Игорь вздохнул, хрустнул спиной и сказал: — Здорово, что ребёнок будет. Как будто в нём Костя продолжится, как будто живой. «Идиот», — с тоскливой нежностью подумал Петя и зажмурился крепко-крепко, так сильно ему в этот момент хотелось уткнуться лицом в широкое Игорево плечо.