Вспышки свободы

Они разделились негласно, не было на этот счёт никаких решений даже, просто вышло само собой, что Игорь теперь ходил всегда с Димой, а Петя с Ксюшей. Логически это тоже не объяснялось, Петя любил прежде ездить с Игорем, они иногда помимо дела успевали завернуть в какой-нибудь двор, где Гром открывал для Пети Ленинград. Не всегда дворцовый и парадный, но Игорь так трогательно его любил, что Петя по крайней мере не выделывался, а иногда и проникался. Ни в один музей они так и не дошли, хоть иногда и собирались, но просто бродить по улицам оказывалось привлекательнее. Ленинград был музеем детства Игоря Грома, и это был любимый Петин музей, и его неразговорчивый экскурсовод иногда умел удивлять. В целом, из всех вариантов не сочетались разве что Хазин с Дубиным, и то никто из них вслух не возражал. Они просто были слишком разные, не понимали друг друга, и, хотя между ними не было неприязни, в сравнении с тем, как они относились к другим коллегам, их отношение друг к другу выглядело вежливой прохладцей. Зато к Игорю Дима тянулся со всей искренностью, и Гром иногда невольно задумывался даже, почему, когда рядом есть Димка, хороший, надежный товарищ, он всё равно то и дело возвращается мыслями к ехидному Хазину, который вообще сам стал избегать его общества. Холодало, все реже они выбирались на крышу, всё чаще Петя стал пропадать по вечерам. Игорь не мог этого не замечать, как и того, что повешенную при Нине простынь он снимать не стал, будто решил оставить между ними стену. Может, давно хотел чего-то такого, просто руки не доходили. Но Гром ощущал себя странно. Он как будто любил одиночество и стремился к нему, но, привыкший к Петиной близости, теперь особенно остро ощущал его отсутствие. И замена на Дубина не срабатывала, хотя с Димой работалось отлично, он был в меру инициативным, дружелюбным, деятельным, он хватался за любую работу и с жадностью учился. В общем, был почти полной противоположностью Хазина. — А? — переспросил Гром, поняв, что Дима ждёт ответа. Хазин бы скривился или отпустил ехидное замечание, что Грому стоило бы жадно ловить каждое его слово. Дима только улыбнулся и повторил: — Съездим вместе к Кулакову? Гром кивнул. Ехать было необязательно, дело было ясным, можно было получить формальное подтверждение по телефону, а за заключением отправить кого-нибудь из стажеров, но бдительный Дубин во всем руководствовался уставом. Игорь подумал, что, наверное, у него в блокнотике переписаны номера всех машин, припаркованных у его дворе и рядом с отделом. Можно было отправить его одного, тогда пришлось бы возвращаться в пустой кабинет и браться за отчёт, а бумажную работу Игорь терпеть не мог. Поэтому они доехали на автобусе до Кулакова — а с Хазиным бы пошли пешком — и забрали заключение, в котором было написано то, что они и так знали. И после так же без спешки отправились в отдел. Хазин с Зайцевой ещё не вернулись, и Игорь от нечего делать по своей инициативе сходил к Прокопенко, изрядно того напугав. Игорю нравилось действовать, он умел принимать решения быстро, умел и любил драться, и в реальном бою он всегда жил на полную, ощущал, как за спиной крылья вырастают. А в скуке кабинета он быстро сникал, и только и ждал звонка, возвещающего о приключениях. Нельзя было так говорить, но, как назло, ничего интересного не происходило. Все дела разрешались практически на месте, то убийца сам раскаивался и во всём сознавался, то украденное находилось с оказией, пока заглядывали к соседям, чтобы позвать их понятыми. Единственное более-менее интересное дело с похищением человека из-под носа выхватил Хазин и умчался к машине. С собой, естественно, не позвал. Они с Зайцевой вернулись через два часа, Дима как раз собирал в коробку шахматные фигуры. Он играл неплохо, но слишком по-школьному правильно, как будто запомнил, как ходят фигуры, но так и не понял, когда это должно стать интересным. Гром попытался вызвать в нём желание соперничества, отдал на съедение своего коня, чтобы пробудить жажду крови, но так и не смог — Дубин указал ему на это и серьёзно сказал, что неспортивно брать, раз Игорь зевнул. Игорь снова заскучал, но механически выиграл ещё пару партий. Игра его хоть немного занимала. В кабинет первым вошёл Хазин, сразу свернул к своему месту и уткнулся в какую-то папку. Зайцева неловко замялась у его стола, Петя зыркнул на неё сердито, что-то прошипел сквозь зубы. Ксюша ответила так же тихо, нервно покосилась на Игоря, и тот, хмурясь, поднялся, подошёл. Петя поджал губы, попытался отвернуться, но Гром поймал его за подбородок, и Хазин как-то обмяк, глянул с досадой, уже не пытаясь высвободиться. Щека у него сильно опухла, так что даже уголок губ опустился, Игорь тронул пальцем, кожа была горячей. Петя зашипел, не размыкая с опухшей стороны губ. — Что произошло? — спросил строго Игорь у Ксюши. Та посмотрела на Хазина виновато, но ответила чётко, хоть и вздыхала горестно после каждой фразы: — Мы после осмотра места и опроса по квартирам уже собирались ехать, Пётр Юрьевич у машины остался, а я попросилась добежать. До магазина. Гром знал, что наедине Зайцева давно уже с Хазиным на ты, и все формальности только для того, чтобы это выглядело отчётом, а не как будто Зайцева ябедничает. Но вздыхала она именно так, как расстроенный ребёнок, который тяжкими вздохами пытается отсрочить неминуемые слёзы. — Там очередь была, рыбу выкинули, размороженную… Но очередь небольшая, мне показалось, я быстро. А, когда вышла, там этот человек, он Петю об машину, головой… Хазин поморщил целую сторону лица. — Ерунда. Хулиганство. На мне же не написано, что я сотрудник. Гром хотел сказать, что написано, что ни один уголовный элемент к человеку с глазами Хазина и на километр не подойдёт. На нём было как раз написано, это была особая порода, как говорил Игнат, потомственные легавые. Игорь был такой же, не мог не узнать. Но промолчал, казалось ему, что Хазин юлит. Петя повёл головой, высвобождаясь, и Гром понял, что всё это время его за подбородок держал. А Хазин, который обычно от малейшего касания отдёргивался, позволял. Смешной он был в этом плане, сам, бывало, как кот ласкался, тыкался головой в плечо коротко, а по-другому к себе не подпускал, и малейший дружеский жест ему как будто был неприятен. А тут смирно сидел, ждал, пока Игорь сам заметит. Гром неловко увёл руку, поскрёб затылок. — Я побежала к нему, — продолжила страдальчески Зайцева, игнорируя грозный взгляд Хазина, — Кричу: стой, милиция. Он бежать, я за ним, а Пётр Юрьевич меня задержал, чтобы стрелять. — Ты стрелял по хулигану? — удивился Гром. Несмотря на паршивый характер, Хазин не отличался кровожадностью, и, хотя всегда держал оружие наготове, обычно не стремился им размахивать. Хазин глянул на него устало и страдальчески, Ксюша зачастила испуганно: — Игорь Константинович, это же не на поражение, напугать, чтобы остановился. — Но он не испугался, да? — деловито уточнил Дима. — Нет, Пётр Юрьевич в воздух выстрелил, а потом в сторону убегавшего. Но промахнулся. Гром нахмурился, посмотрел на Петю, открыл и закрыл рот. Качнулся с пятки на носок, уточнил: — А сюда вы как добрались? — На машине, — непонимающе отозвалась Зайцева. Хазин снова скривился и продолжил отмалчиваться. Уже вечером, когда они вместе шли к машине, Гром спросил тихо: — Кто это был, Петь? Хазин взглянул остро, хмуро, но промолчал. Игорь продолжил, глядя перед собой: — Ты Ксюшу можешь этим обмануть. Но я знаю, как ты стреляешь. Не мог ты с десяти метров промахнуться, если сотрясение не схлопотал. А с ним ты бы не доехал назад. — Видишь, смог и промахнулся, — огрызнулся Хазин и прибавил шаг, вырываясь вперёд. Гром смотрел на то, как обозначились под рубашкой на напряжённо ссутуленной спине острые лопатки и думал, что это значит. Кто-то из тех самых знакомых Хазина, про которых в отделе шептались, решил счёты свести? Как-то глупо, среди бела дня, просто на улице. Хотя, если человек употребил, ему, наверное, всё равно. Тогда понятно, чего Петя отмалчивается, знает, но не хочет о таком знакомстве распространяться. И как только подпустил, осторожный же, привычный ждать удара в спину. Хазин к утру заплыл жутких размеров синяком, но так и не признался. Игорь не настаивал. Он сам был не уверен, что готов узнать ответ.

***

С похищением новостей не было, и Петя привычно увлечённо носился по городу, собирая информацию. Иногда Грома забавляло то, как на улице с ними здоровались — видели, что не один, и только издалека взглядом или кивком обозначали приветствие, или останавливались, стягивая кепку, если нужно было поговорить, ждали в стороне, пока не подойдёт сам. Первое время так здоровались только с Громом, а теперь с ними обоими, или только с Петей. Были у них общие информаторы из тех, официальных и общеизвестных, кто работал на милицию. Но толку от них обычно было немного, кто станет говорить при том, от кого напрямик куда надо попадёт. Результативнее было работать с людьми не лояльными к милиции, но имеющими свою выгоду. Не всегда это были деньги, как раз денег Гром им обычно предложить мог немного, меньше, чем стоило их расположение. А меняться информацией отказывался, поэтому часто это были игры в поддавки, полунамёки, ответы, выигранные в драках. Хазин был менее щепетилен, и людей, готовых принести ему ответы, было несравнимо больше. Гром колебался между нежеланием знать, как Петя с ними расплачивается, и желанием запретить ему это делать. Последнее было глупо. Доказать Гром не мог ничего, Хазин не блистал эрудированностью, но был очень по-житейски хитрым, тёртым, опытным в вопросах, где Игорь был наивнее ребёнка. И не гнушался ни обманом, ни угрозами, ни вымогательством. И, конечно, не отказывал себе в удовольствии развязывать языки алкоголем или наркотиком, рассказывал об этом снисходительно, высокомерно, гордо — учись, пока я жив. Юра так говорил. И теперь Петя. От этих слов у Игоря внутри шевелилось что-то холодно и скользко, какая-то неотвратимость беды. Иногда Игорю хотелось Хазина перевоспитать. Научить работать, научить жить по-человечески. Иногда Игорю снились кошмары, и, если после них он не мог разобрать дыхания Хазина, он не мог уснуть снова. Иногда Грому в самом деле казалось, что Петя его изнутри отравляет своей извращённой правдой, что цель средства оправдывает, что иначе нельзя, что все делают так. Игорь знал, что это не так. Но Петя был результативен, Петя был убедителен, Петя умел убеждать. Поэтому Гром малодушно радовался перерыву от него. Хазин где-то летал и рыл землю, а Игорь разбирался со скучнейшими бытовыми делами, писал отчёты и играл с Димой в шахматы. Хазин вваливался в кабинет довольный, блестел чёрными глазами, мурлыкал под нос песню, потирал азартно руки. Игорь старался не смотреть в его сторону, потому что это увлекало, это будоражило, заставляло хотеть отправиться с ним. Петя трепал отросшую чёлку, которую он отказывался стричь даже по просьбе Фёдора Ивановича, и перед выходом наряжался так, что Гром догадывался — опять вернётся в ночи, злой и отчаянный. Обычно его встречи случались пару раз в месяц, не то чтобы по расписанию, но Гром иногда ловил себя на мысли, что давно не уходил, и вскоре Хазин принимался собираться. Теперь же Петя уходил практически каждый вечер, и иногда они не встречались вовсе — Игорь задерживался за бумажной работой в отделе, разгребал завалы, разбирался с внезапно случившимися вечерними вызовами, и, вернувшись домой, понимал, что Петя уже ушёл, пустая квартира пахла его одеколоном. Возвращающийся ночью Хазин был хронически раздражён, хлопал дверью, будил Игоря, но тот был не против. Под это ворчание ему спалось лучше, спокойнее было знать, что неугомонный москвич вернулся целым и невредимым. В тот день Игорь опять подрался, а Хазин с помпой нашёл своего похищенного. Это были никак не связанные между собой события, просто новости, которыми они обменялись при встрече в отделе. Гром вообще был не на работе, он ходил на почту, и на обратной дороге увидел как старушка, откидываясь назад от тяжести, волочёт заколоченный ящик. Воспитанный Игорь, естественно, предложил свою помощь. Старушка ссутулилась и из-под платка пару раз попыталась отказаться, но Игорь был настойчив, потому что его учили помогать старшим. По итогу ящик он забрал, а старушка принялась нервничать, озираться, поправлять платок, а потом вдруг рванула в подворотню, обнаружив под юбкой спортивные тапочки нескромного размера, а также недюжинные способности к бегу с препятствиями. Рефлекс у Игоря сработал быстрее мозга, он грохнул ящик оземь, схватил какого-то прохожего за грудки и рявкнул ему в лицо: — Милиция, товарищ, посторожите! И рванул в подворотню за старушкой. Та, впрочем, где-то потеряла платок, и теперь мелькала впереди тускло отблескивающей лысиной. Гром на мгновение понял, зачем Петя стрелял по убегающей цели, но за пистолетом не полез, хоть после того случая с нападением на инкассатора и не выходил без него дальше уборной, за чем Хазин бдительно следил. Для стрельбы нужно было остановиться, да и Гром, при том что был хорошим стрелком в войну, слишком редко практиковался после, чтобы в самом деле рассчитывать прицельно попасть в стену рядом, либо под ноги, а не отстрелить псевдостарушке что-то важное. Особенно это будет обидно, если окажется, что в очевидно краденом ящике было что-то малоценное. В один момент Игорь уже готов был признать, что не догонит. У него мутнело перед глазами и кровь стучала в ушах, он хорошо знал эти симптомы и не обманывался тем, что будет дальше, но всё же упрямо бежал — преступники редко занимались спортом, а потому его противнику вряд ли было легче. Он угадал — после очередного поворота Гром вылетел прямо на выставленный кулак. Но, если в беге он проигрывал тому же Хазину, то в способности обезвредить противника в рукопашном бою равных ему не было. Так что через минуту он уже волочил лжестарушку — а на деле довольно крепкого парня лет двадцати — за собой, держась за петлю на его скрученных за спину запястьях. Петлю он скрутил из своего ремня и только диву давался, руки вспомнили так, будто каждый день этим занимался. В отделе его появление с разбитым лицом и ряженым встретили восторженно. Их обступили, и, пока Гром тащил задержанного в предвариловку, из смеющейся толпы сотрудников раздавались выкрики: — Гром, подружку нашёл? — Ничего такая, модная. — Гляди, Хазин заревнует. На это Гром посоветовал, не оглядываясь: — Ему в лицо это скажи. Загоготали громче, всем было ясно, что желающих лезть к Пете не найдётся, и что шутник постарается сейчас затеряться в толпе. На шум выглянула Зайцева, она не приближалась, стояла у кабинета, но по её лицу Игорь понял, о чём она думает. Был бы жив Костя, он бы возглавлял сейчас этих зубоскалов, от его острот закатывались бы, держась за животы. Ему стало тоскливо, он затолкнул парня в камеру, обернулся к постовому, который нёс за ними ящик. — Тут поставьте. Спасибо. В ящике оказались промасленные детали, явно заводской упаковки. Не пришлось особенно трясти незадачливого вора, чтобы выяснить, что детали вынесены с Балтийского завода. Примчавшийся мастер смены, которого вызвонили дежурные, только за голову схватился. — Идиоты! Деталей не хватает, план срывается, а они их в цветмет. Поубивал бы своими руками. Выдохнув, он отозвал Грома в сторону. В камере уже избавившийся от старушечьих вещей сидел молодой парень, низко опустив лысую голову и обхватив её ладонями. Сотрудники разошлись по кабинетам, и в отделе снова стало тихо той особой тишиной работающей машины, где от ровного гула вокруг сразу становится ясно, что всё тут работает и ладится. Игорь, предчувствуя тему разговора, нахмурился и потрогал изнутри языком разбитую губу. — Майор, давай как-то решать, — попросил мастер, косясь в сторону камеры, — Я понимаю, виноват. Но губить молодого пацана тоже не дело, ты вникни, это государственная собственность, его же в лагере сгноят. А он у меня фрезеровщиком работает. Игорь смотрел на мастера и думал: лихо. Вроде как о других заботится, а не свою шкуру спасает, вместе же отправятся, один за хищение, второй за халатность. Игорю противно было от этих разговоров, но мастера он понимал. И тоже считал, что несправедливо это, что наказание должно быть соразмерно проступку. Да только кто его спрашивал, его тут не чтобы толковать законы держат, а чтобы преступников ловить. Игорь подумал — прежде просто отказал бы и всё. Проще было, мир делился на чёрное и белое. Были ошибки, были случайности, но всё же жизнь как-то проще, понятнее была. А теперь всё больше в ней становилось серого, всё больше приходилось не опираться на то, что всю жизнь знал, а заново думать. Игорю не нравилось. — Фёдор Иванович, — бормотнул Гром, засовывая голову в кабинет начальника, — Там дело такое, я задержал вора. Можно сказать, предотвратил преступление, государственная собственность в целости. И за него мастер просит. Прокопенко смотрел, странно сощурившись, уточнил после паузы: — Думаешь, можем простить на первый раз? Это он тебя? Гром потрогал губу пальцами, кивнул. — Это ерунда. Вы, может, поговорите с мастером? Фёдор Иванович в этот раз долго молчал. Потом сказал странно: — Не нравится мне, Игорёк, как твоя дружба на тебя влияет. Добро, зови этого мастера. Игорь не переспросил, и так ясно было. Наверное, Прокопенко был прав. Это Хазин своим присутствием рядом Игоря менял, искажал как в кривом зеркале то, что прежде было понятно, просто. Только Грому отчего-то казалось, что он так начинает видеть реальный мир, а не ту картинку, за которой раньше упорно прятался. Хазин вернулся уже в сумерках, приволок с собой и похищенного, и похитителей. Оказалось, что похищенного его собутыльники увезли в Разлив, начиналось всё не то как шутка, не то как попытка получить в качестве выкупа денег на опохмел, но в процессе товарищи рассорились, и вызволенный был истощён и изрядно поколочен. Впрочем, горе-похитителям грозили скорее исправительные работы, потому что похищенный, хоть и был на них зол, не имел намерения товарищей сажать. Что несколько снижало градус триумфа Хазина, который какое-то время с рычанием общался с похищенным на повышенных тонах в допросной, и Игорю пришлось вытащить его курить, чтобы заявление не прилетело на самого Хазина. В курилке Хазин всё же разулыбался, замурлыкал под нос: — Гости въехали к боярам во дворы… Игорь вышел с ним. Погода стремительно портилась, наступала промозглая и сырая ленинградская осень, и для себя он то, что пошёл в курилку, объяснил тем, что хочет урвать последние дни тепла, а не просто посмотреть на Хазина, убедиться, что тот целый и непотресканный. Хазин выглядел довольным, щурился и поглядывал на Грома искоса. — Ты молодец, — сказал наконец Игорь, поняв, что от него ждут. Петя снисходительно кивнул, мол, ещё бы, отозвался иронично: — А ты, говорят, тимуровцем заделался? Бабушек через дорогу переводишь? Игорь не удивился, что Петру уже донесли, языкастых тут хватало. Он только пожал плечами, и Хазин понятливо отстал. Продолжать разговор не хотелось, стояли молча, плечом к плечу. Петя щурился, мурлыкал под нос и думал о чём-то своём. А Игорь пытался отогнать картинку, как Хазин смотрелся бы в наряде как у Басманова в кино, не то кафтане, не то платье, в перстнях, с веером. Похожи они были разве что выражением глаз, лукавым, тёмным, было в Петре это ощущение дикого зверя, не знающего жалости, Игорь прежде встречал такое, но ощущалось оно иначе. Таким был Бондарев, но он был зверем загнанным, швыряющимся в ответ на движение в свою сторону. Было звериное, но не опасное, а по-медвежьи основательное, мощное что-то в Игнате. Пётр был другим, он не защищался и не уворачивался, он нападал первым и сминал напором. Это недолго скрывалось за его непривычной молчаливостью, а потом Хазин снова разворачивался, снова поступал так, как он считал нужным, и плевал на других. Откровенно говоря, Игорю это почему-то нравилось. Он бы определённо не хотел, чтобы так поступали все, ему нравилось жить в ответственном обществе, где люди друг к другу относились по-товарищески, но Петя выделялся, был особенным, и в этом было что-то. Гром помотал головой, вытряхивая оттуда образ плящущего с опричниками Хазина и спросил: — Почему эта песня? Хазин, который рассматривал носки своих ботинок, удивлённо моргнул и перестал напевать под нос. Подумал, пожал плечами, и отозвался неожиданно искренне: — Просто нравится, — он отвёл взгляд, затянулся, продолжил, глядя под ноги, — Я себя таким видел Басмановым. Думал, что всю эту закоснелую боярскую толпу перетрясу и на колени поставлю. «А теперь тут» он вслух не произнёс, Игорь знал — из-за него, раньше Петя не отказывал себе в возможности грубовато высказаться в адрес Ленинграда. Теперь делал это, когда думал, что Игорь не слышит. От этой мысли в груди потеплело, Игорь нащупал его плечо, сжал. Хазин выждал, как будто про себя посчитал до трёх, и вывернулся из его руки, сделал шаг в сторону. Игорь усмехнулся. Как всегда. Он хотел спросить, пойдёт ли Петя вечером отмечать, и не хотел спрашивать, тот, хоть и увернулся от руки, стоял спокойно, и выглядел умиротворённым. Игорь никогда не спрашивал его ни куда он ходит, ни когда вернётся, хотя поначалу Петя этого как будто ждал. А теперь Гром не был уверен, что не получит бурю в ответ. Поэтому вместо вопроса он сказал примирительно: — Басманов кончил плохо, умер молодым. — Зато жил ярко, — помрачнев, отозвался Хазин, бросил окурок под ноги и ушёл, даже не оглянулся в дверях отдела, чтобы полюбоваться, как обычно, как Гром за ним подбирает.

***

Ночью Игорь проснулся от грохота в кухне. Он зевнул, жмурясь, посмотрел на часы. Было два часа ночи. Хазин возился на кухне и сдавленно, монотонно матерился, потом зашумела вода. Игорь подумал, каким невыносимым Петя будет с утра, не выспавшийся больше обычного и, судя по всему, похмельный. После порошка Хазин обычно не был таким сердитым, это приходило через несколько дней. А вот алкоголь пробуждал в нём всё недовольство, которое он, видимо, ещё пытался сдерживать, пока был трезв. Выглядело, правда, так, как будто не было в отделе более недовольного человека, но, как показывала практика, это он ещё держал себя в руках. Игорь успел задремать снова и только выдохнул недовольно, когда сквозь сон услышал у своего дивана неверные, тяжёлые шаги. Подумал устало, что надо бы завтра Петькины ботиночки припрятать, небось по свиданкам не побежит в сапогах, а ему нужен хотя бы в день перерыв, нельзя же так, не железный. И Игорю нужен, чтобы выспаться нормально, а не прислушиваться к пьяному бормотанию и не дышать алкогольными парами, судя по ним и утреннему настроению, выпивали Пётр Юрьевич на что хватало выданных средств, ну или чем угощали. Была надежда, что это было для дела, и теперь Петя на время угомонится. Но что-то Грому подсказывало, что дело было не в расследовании. Потом сверху навалилось тяжело, жарко, Хазин выдохнул влажно в щеку, завозился, путаясь в руках в попытке прижать руки не сопротивляющегося Игоря, сдался с этим занятием и ткнулся губами в губы. Вышло это у него резко, больно и будто неумело. Игорь задержал дыхание, от Хазина несло так, будто он упал в бочку с портвейном, и это немного отвлекало, это переводило внимание с самой мысли о том, что Петя, аккуратист, дотошный до смешного, который без прямого разрешения даже на краешек его дивана не присаживался, сейчас лежит сверху и пытается Игоря не то поцеловать, не то… Нет, вариантов тут, к сожалению, не было, хоть это и не выглядело совсем как нежность, вероятно, ею было. Судя по всему, Петру там, где он был, ласки не хватило, и он с пьяных глаз решил пойти за продолжением, не разбирая даже, где он. Гром ощущал через тонкое одеяло тепло его тела, и то, как отчаянно он прильнул, и ждал, когда до Хазина дойдёт, что у его дамы сердца усы. Губы Пети, тонкие и напряжённые, не двигались. Игорь не выдержал, отвернулся, выдохнул в сторону. Хазин торопливо ткнулся губами под ухом, Игоря прошибло сладкой дрожью и отвращением разом, он скривился, бормотнул хрипло: — Петь. Приди в себя. Не бить же его, в самом деле, пьяного, не понимающего, что творит. Надо было встать, отвести его к кровати, и тазик бы поставить не мешало, но Гром, уставший за день, вымотанный этими ночами хазинских загулов, упрямо не двигался с места. Опомнится, сам найдёт дорогу. Игорь старался дышать в сторону, кривился и чувствовал, как от щекотного дыхания в шею по плечам рассыпаются колкие мурашки. Накатила какая-то глухая тоска от мысли, как давно он не ощущал человеческого тепла, нежных прикосновений, что даже от такой безделицы всё в нём затрепетало, застучало сердце. Петя завозился, Игорь подумал, что он уйдёт, но он приподнялся на коленях и стал остервенело тянуть в сторону Игорево одеяло. Неверный свет из окна обрисовал его голые плечи, Игорь выдохнул громко, устало и попытался снова: — Петь, иди спать, а? Хазин глянул мимо него чёрными, без белков, глазами, сунулся вниз рукой и вдруг сжал Игоря через ткань белья. Гром подавился изумлённым вздохом, впился пальцами в его запястье, Хазин оттолкнул его руку с пьяной, неосознанной силой, огладил раз, другой, замер на несколько секунд так, словно ждал чего-то, потом задышал часто, глубоко, судорожно вдыхая, и отвалился в сторону, упал на спину на свободной половине дивана. Игорь молчал, губу, разбитую намедни, саднило, а внутри растекалось чувство какой-то гадливости, от которого сводило челюсть, и хотелось сплюнуть горечь. Петя полежал так, слепо глядя в потолок, выругался и с грохотом скатился с кровати, пошатываясь, ушел к себе. Он запутался в простыни, висящей у кровати, попытался вывернуться, но только содрал её, со злостью скинул и принял топтать, потом упал ничком в кровать, зарылся лицом в подушку и затих. Гром, пытаясь справиться с этим ощущением брезгливости от того, как бесцеремонно его трогали чужие руки, накрылся одеялом до подбородка, отвернулся на бок. Подумалось — если Петя с женщинами такой, ясно, что он такой недовольный всякий раз приходит. Кто захочет с ним встретиться снова. Кому захочется грубости, боли от поцелуев вместо нежных прикосновений. Петю почему-то стало жалко. Может, и это долгое эхо войны, то, как он бегал от чужих рук, как не умел ни принимать, ни отдавать тепла, участия, товарищества. А ведь чуткий был, жадный до похвалы, одобрения, любил быть в центре внимания. А в койке… Так. Вспомнилось зачем-то как жарко стало, когда боролись, и Хазин прижимался гибко всем сильным телом, и от его болезненного вздоха кровь ударила в лицо и в живот, стало не по себе от того, что как будто это понравилось Игорю. И теперь ни грубый поцелуй, ни бесстыжие ласки никак в нём не отозвались, а вот жаркий выдох в шею и сейчас продолжал ощущаться приятной слабостью в пальцах. Игорь подумал, что надо ему всё же какую-то девушку пригласить на свидание. А там, может, и получится что-то. Он потрогал свою шею, казалось, место, где Петя губами тыкался, всё ещё горело, но нащупать ничего не удалось. Хазин на своей кровати всхлипывал тихо и зло, утыкаясь лицом в подушку. Игорь молчал, прислушиваясь, пока Петино дыхание не выровнялось. Утром они об этом не говорили.