Вспышки свободы

Петя перестал вставать вместе с Игорем, и это как будто было даже чем-то логичным, потому что Хазин вовсе не должен был просыпаться раньше только чтобы сидеть на кровати и смотреть, как Гром делает зарядку. Когда Игорь утром проснулся, простынь, ночью Петей сорванная, висела на прежнем месте, и от мысли о том, как похмельный, злющий Хазин старался тихо её повесить, становилось не по себе. Хазин не был тихим. Он был демонстративным во всём, и уверенным свято, что всем вокруг должно быть хуже, чем ему. И то, как он скрывался, старался, прятался, показывало, что он либо сильно обижен, либо так сильно зол, что даже не хочет этого показывать. Был, конечно, ещё вариант вины, но, подумав, Гром его отверг. И привычно сделал радио погромче, приступая к упражнениям. Они встретились на службе, Хазин не вставал, пока Игорь не ушёл. И там Петя, хмурый и погруженный в свои мысли, просто поздоровался с Громом, так же, как и с Дубиным, не стал даже вздёргивать подбородок и кривить губы, показывая, что что-то не так. Сунул небрежно руку, глянул насквозь и ушёл к своему месту. Гром и не замечал прежде, насколько отличалось их общение. Вне работы, конечно, замечал, а вот на службе ему прежде казалось, что Хазин с ним обходится так же, как с другими, сдерживаясь разве что в своих шутках. Теперь же, когда Хазин стал держать дистанцию, это было заметно даже со стороны, и уже к вечеру Зайцева спросила осторожно, подсторожив Игоря у двери уборной: — Вы с Петром Юрьевичем поссорились? — Да нет, наверное, просто не в настроении, — отозвался Игорь. Почти искренне отозвался. Если тут и должен был кто обижаться, то он, которому спать не давали. Хазин как всегда имел своё мнение по всем вопросам, и даже не спешил его высказывать. Вечером Петя опять сбежал, но на этот раз не вернулся вовсе. На следующий день на службу он опоздал, но вообще Хазин и без ночных загулов частенько опаздывал, на это просто все закрывали глаза. Игорь хотел промолчать. Его в самом деле не касалось, где Пётр был, да, по-товарищески было бы предупредить, что не вернётся, но когда Хазин поступал по-товарищески. И всё же, Гром не смог сдержаться. Когда поступил звонок с вызовом, и Дима с готовностью поднялся, глядя выжидательно, Игорь сказал: — Съездите сегодня с Ксюшей. Дубин, если и огорчился, ничем этого не выдал, кивнул, улыбнулся Зайцевой, спросил, можно ли им взять машину, и обрадовался ответу. Хазин зыркнул исподлобья и куда-то засобирался, но Игорь его остановил. — Пётр Юрьевич. Задержись, пожалуйста. Дима от его тона засобирался быстрее, а вот Ксюша замедлилась, ей явно было страсть как интересно узнать, что тут творится. Но под взглядом Грома она передумала мешкать. Когда остались в кабинете вдвоём, Хазин набычился и скрестил на груди руки, будто в самом деле готовился обороняться. — Пётр Юрьевич, — сказал Гром ровно, глядя на него в упор, — Постарайся не опаздывать, рабочий день в девять начинается. — И кончается как придётся, так что можно сказать, ненормированный, — огрызнулся Хазин, — Или хочешь сказать, что мы теперь и уходить начнём вовремя? Он взъерошил свои отросшие волосы, глянул откровенно враждебно. Игорь насупился в ответ. — Петь, ты регулярно опаздываешь, если думаешь, этого никто не замечает — ещё как замечают. Прокопенко тебя покрывает, но надо ж тоже меру знать. — Твоё какое дело? — зашипел Хазин, — Ты мне начальник или кто? — Видимо, никто, — отозвался сухо Гром, — К сведению прими. — Ещё как приму, — кивнул Хазин и вылетел, хлопнув дверью. Гром устало потёр лоб. Он уже жалел, что вообще с Хазиным заговорил, как будто вежливый нейтралитет был лучше. Теперь тот точно будет искать повода сцепиться, хорошо если с Игорем, а не с кем-то снаружи, кто, не зная нрава Хазина, может повестись. Игорю не должно было до этого быть дела, ну поколотят заносчивого москвича, что плохого. Но почему-то от этой мысли становилось не по себе, тоскливо как-то становилось. Размышления Игоря прервал звонок. Он принял вызов, очередная скука, но ехать было нужно. Ехать, осматривать, описывать и терпеть Хазина. От этой мысли настроение окончательно испортилось, и Игорь малодушно решил Петра с собой не звать. Да, было негласное правило по возможности не ходить поодиночке, негласное, но кровью писаное. Сколько было историй, когда выезд на банальную бытовуху заканчивался нападением на сотрудника, сколько драм можно было избежать, если бы просто была возможность оставить у двери или под окном напарника, прежде чем идти в подозрительный дом. Но правило — это не закон, «по возможности» же, а у Игоря сейчас возможности не было. Не хотелось целый день таскаться со всем недовольным Хазиным, обычно Гром снисходительно к его чудачествам относился, а тут не мог справиться с собственной досадой. Устроил с пьяных глаз представление, и вместо того, чтобы утром извиниться нормально, на весь мир обиделся. Ну и пусть обижается, решил Игорь, натянул куртку и вышел на улицу, постоял на крыльце, глядя на серую пелену дождя, задрал воротник и зашагал вперёд, сутулясь, чтобы ледяные струйки не заливались за воротник. Когда он вернулся, дождь продолжал идти, сапоги начерпали воды, и настроение у Грома было хуже некуда, он надеялся, что Хазин вернётся к своей позиции отстранённого молчания, или просто не станет Игорю попадаться на глаза. Оставляя за собой мокрые следы, Гром прошёл в кабинет. Дима с Ксюшей либо ещё не возвращались, либо снова уехали, в кабинете из сотрудников нашёлся только Хазин. А из не сотрудников на краю его стола сидел Гречкин. Игорь успел заметить, как Кирилл отдёрнул руку, которой касался, видимо, Петиного плеча. Они о чём-то говорили, но при виде Грома оба замолчали. Гречкин смерил Игоря оценивающим взглядом, длинный рот его растянулся в издевательской улыбке. — Наше вам, Игорь Константинович. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит. А у вас, выходит, плохой? — Что он тут делает? — спросил Гром у Пети, игнорируя Кирилла. — Он друг мой, что, нельзя? — тут же вызверился Петя. Стукнуло внутри глухо, странно. Друг, значит. — Можно, только пропуск своему другу выпиши, — равнодушно отозвался Игорь, повесил куртку, зацепил за крючок мокрую кепку и пошёл в буфет, чтобы не видеть этих друзей. Он сам не мог понять, почему так неприятно стало. Точно не потому, что Хазин с Гречкиным общается, про это и раньше можно было догадаться. И не потому, что у него были друзья кроме Грома, это наоборот хорошо, потому что Игорь сомневался, что они… То есть, сам Игорь Пете был другом, он от своих слов не отказывался и мнения не менял. А вот для Пети как будто Игорь был кем-то вынужденным, вроде коллеги или соседа, с кем хорошие отношения поддерживать надо, но это порой постылая необходимость. Прежде казалось, подружились, спелись, сработались, хорошо жили, дружно, и работали хорошо. А теперь снова Хазин отталкивал, ещё и причина была такая, о чём никому не расскажешь. Гром вообще не любил про личное распространяться, да и не было у него особенно личного, но обычно за жизненным советом шёл к Прокопенко. Тот щурился лукаво, и говорил просто, вроде, всё на поверхности, а иногда его слова Игорю глаза открывали. Только что тут сказать. Что перепился Петя, и обижается теперь? Фёдор Иванович хитрый лис, не поверит, что всё так просто, разговорит, раскопает, а Игорю стыдно было даже вслух такое сказать. Да и ясно же, что ошибка, дурь пьяная, не стоит о таком распространяться. Но Игоря тяготило это. Он знал, что рано или поздно Пётр отойдёт, но пока пил чай и сердился. В сапогах хлюпало. Сушить портянки он пошёл к Давиду, потому что в кабинет возвращаться не хотелось. Там его в итоге и нашёл вернувшийся Дубин, тактично сообщивший, что они с Ксюшей просто на всякий случай заехали за лимонными кексами. Игорь улыбнулся. Настолько же, насколько трудно было с Петром, было легко с Дубиным и Зайцевой, простыми, добрыми ребятами. Гречкина в кабинете не нашлось, Хазин сидел на своём месте и читал какое-то дело. Ксюша позвала его пить с ними чай, но Хазин довольно любезно отказался. Зайцевой явно было неловко, она понимала, что в ситуации с Петей настаивать не стоит, его любезности на один-то отказ еле хватило. Она беспомощно посмотрела на Игоря, но тот только покачал головой. Чаепитие вышло неловким, Дима рассказал про их выезд, кража со взломом, Игорь в ответ рассказал про дело, на которое ездил сам, в целом тоже бывшее рутиной — самоубийц по осени в Ленинграде хватало. Ливень добавлял атмосферности, Гром мок, сожалел о том, что вынужден там торчать и осуждал жертву. Рассказывая, он чувствовал, как Хазин буравил его взглядом, но не повернулся. Если бы Петя присоединился к ним, могли бы сидеть дольше, сохнуть, согреваться и общаться, пока выдалась спокойная минута, но из-за того, что он был подчёркнуто в стороне, быстро разошлись по местам. Игорь сел за отчёт, Дима ушёл мыть кружки. Как обычно, в пасмурную погоду темнело раньше, и от включенного верхнего света в кабинете было неуютно. Ксюша, ранее в подобном не замеченная, вытащила из сумки спицы и принялась вполголоса бормотать, накидывая петли. Было сонно и холодно, Гром писал и поглядывал на часы в ожидании времени, когда можно будет уйти с работой домой. Телефон зазвонил в пять вечера, все обитатели кабинета посмотрели на него, потом на настенные часы, и в воздухе повисла общая надежда, что не придётся на весь вечер ехать куда-то в ливень. — Гром, — ровно сказал Игорь. — Игорь Константиныч, тут такое дело, — сказал дежурный, забыв представиться, — Вам надо домой ехать. Игорь убрал трубку от уха и посмотрел на неё с осуждением. Напились они там что ли, и теперь по телефону балуются? — Зачем? — всё же спросил он. — Так это, вызов пришёл. Обокрали вас, выходит. — Ясно, — сказал Игорь, хотя на самом деле ничего не понял, положил трубку и поднялся, — Едем, Петь. — Возьми кого-то другого, — хмуро отозвался Хазин. Дима вздохнул возмущённо. Для него Игорь был непререкаемым авторитетом, и то, что Хазин при других оспаривал его решение, видимо, Диму сердило. Игорь покачал головой. — Нет, с тобой едем. И без разговоров. Хазин нахмурился, но услышал что-то в Игоревом тоне, поднялся, глянул тоскливо в сторону окна и неохотно влез в пальто. Игорева куртка потяжелела от воды, он развлекал себя только мыслью, как намылит шеи всем, когда окажется, что это было глупой шуткой. Хазин по дороге к машине поглядывал только хмуро искоса. Спросил: — Куда едем? — Домой, — ответил Гром. Хазин критично хмыкнул, но, поняв, что Игорь не собирается продолжать, усмехнулся. — Ты решил с работы пораньше сбежать? Одобряю, но я тебе зачем? Гром промолчал. Ему всё ещё казалось, что это розыгрыш, а ещё он продолжал на Хазина злиться. Петя неожиданно не стал расспрашивать дальше, сел за руль, закурил и рванул с места. Внизу в парадной переминался с ноги на ногу молоденький лейтенант, он коротко дёрнул руку к фуражке, сказал неуверенно: — Игорь Константинович, не стали пока никого вызывать, чтобы вы сначала посмотрели. Гром кивнул, и лейтенант посветлел лицом. Они в молчании поднялись по лестнице, Хазин остановился у распахнутой двери, жестом показал подождать, обернул руку полой пальто и аккуратно дверь прикрыл. У Грома дёрнулась щека. Через всю дверь наискось, торопливо и размашисто, с потёками белой краски было написано «СУКА». Петя отступил на шаг, сильно сжал пальцами переносицу, кивнул сам себе и повернулся к лейтенанту. — Дальше мы сами. Тот замялся, посмотрел на Игоря. Грому страшно хотелось Хазина осадить, просто из проснувшейся вдруг, никогда раньше не дававшей о себе знать, вредности, но он напомнил себе, что тут только один капризный ребёнок, сдержанно кивнул. — Идите, если кто потребуется, вызовем. Лейтенант снова козырнул и ушёл вниз по лестнице. Гром проводил его взглядом, снова посмотрел на дверь и на Петю. Петя стоял, сильно закусив губу, и смотрел на надпись, как будто что-то понимал. — Есть версии? — спросил Игорь. Потому что у него точно не было. Он был слишком известен в Ленинграде, как был в прежние времена был его отец. Не среди порядочных людей, конечно, кому было нечего бояться, но вот среди преступников, хоть раз с ним сталкивавшихся, ещё как. Если бы просто обнесли квартиру, можно было ещё как-то это свалить на гастролёров, на случайность, совпадение. В которое сложно поверить, потому что домушники не вламываются в случайные квартиры, а не нужно было проводить особый анализ, чтобы узнать, кто тут проживает. И понять, что лезть не стоит, хотя бы потому, что брать будет нечего. Но надпись на двери намекала на то, что это не было случайностью. И вот это было в самом деле плохо. Гром не сильно испугался ограбления, кому был нужен фотоальбом, составлявший главное его богатство? Прежде он бы ещё про Юлины письма подумал, но они были хорошо припрятаны, и в последнее время утратили для него былую сакральность. Остались приятными воспоминаниями, немного смущающим в силу странности обстоятельств. От мысли о том, что все нежности, все откровения были написаны ему Петей Хазиным, становилось смешно и не по себе. От мысли о том, сколько раз он между строк клялся в верности, планировал будущее, и сколько счастья испытывал, получая весточки в ответ, снова хотелось задать Хазину вопрос, что его подталкивало этим заниматься. Почему было не признаться, больно, но честно — так случилось, это война, и не предложить вместо Юли писать ему. Игорь бы стал, наверное. Правда, вряд ли письма от имени Пети столько раз могли бы его спасти. Игорь улыбнулся своим мыслям, покосился на хмурящегося Хазина. Сколько бы ни было в Пете вредности, сердце у него было золотое. Вся прошлая злость ушла, как не было. Хазин молчал долго, как будто хотел в надписи разглядеть ответы. Потом закурил прямо в парадной, поморщился всем лицом, будто лимон съел. И кивнул. — Есть. Дверь нужно будет перекрасить, есть краска у тебя? — Найдём, — согласился Гром, — После ремонта оставалось что-то. Пойдём что ли, посмотрим, что внутри? Заодно расскажешь свои версии. Хазин опять скривился и открыл дверь уже без предосторожностей. Игорю это не понравилось, выглядело так, будто Хазин уже решил, что никакие отпечатки им не потребуются и искать никого не станут. Они прошли внутрь, Игорь недовольно хмыкнул — вешалка валялась, сорванная с болта. Да, она и так вечно слетала от резкого движения, но они с Петей уже научились с ней обращаться так, чтобы всё держалось. А теперь лёгкая куртка-москвичка Пети и его светлое пальто валялись на полу, явно тщательно истоптанные. Петя молчал, у него только скулы заострились, как будто он изо всех сил сдерживал ругательства. Гром удивился, по какому поводу он сдерживается, но спрашивать не стал, прошёл дальше. Квартира выглядела так, будто в ней что-то искали, были раскрыты ящики, книги выброшены на пол. Гром нахмурился и принялся их аккуратно поднимать. Петя сделал рывок в сторону шкафа и утробно горестно застонал. Гром хотел бы сказать «будет тебе, всего лишь вещи», но он знал, как для Пети все эти тряпки были важны. Он подошёл, заглянул через плечо. Вещи были свалены на полу кучей, и с первого взгляда было ясно, что им досталось больше всего. Вор рвал и топтал их с особенной злостью. Игорь сжал Петино плечо, понимал, что отшатнётся, но не знал, что тут утешительного сказать, чтобы прозвучало искренне. Хазин накрыл его руку на плече своей, сжал, постоял так несколько секунд. Подбородок у него ходил, Гром на мгновение испугался даже, что Хазин заплачет, это было совсем уж фантастическим вариантом, но он таким расстроенным выглядел, будто мог. Не стал, конечно, только затянулся забытой папиросой, понял, что та погасла, полез за огнём, сделал пару шагов в сторону от Игоря. Гром цепким взглядом окинул квартиру, и осознание неприятно кольнуло — не на него это было направлено. И послание оставили не ему. Он равнодушно заглянул в шкаф, его форма, шинель, китель с медалями, всё было на месте, висело как и прежде. В кухне был беспорядок, но ничего толком не было разбито или рассыпано, кроме кофе. Тот, кто приходил, очень адресно хотел причинить вред, со знанием дела. Вероятнее всего, Хазин не ошибался в своих предположениях. — Кто это, Петь? — спросил Гром негромко, — Найдём и спросим за всё. — Не спросим, — хрипло отозвался Хазин, он сжал пальцы в волосах, потрепал себя за чёлку и спросил, не оглядываясь, — У нас есть выпить? Нужно поговорить. На разговор он решался долго. Сначала прибрали, Игорь подобрал книги, починил вешалку, отряхнул, как мог, Петины вещи. Тот разбирался с остальным, делил на две кучи, одна на стирку, другая на починку. То есть это Игорь так решил, когда Петя стал всё комом запихивать в мешок, только охнул: — Куда! Да ты чего, Петь, почистим, отнесём тёте Лене, лучше прежнего будет. Хазин сердито продолжал запихивать вещи, пальцы у него побелели. Игорь приблизился, взялся с другой стороны. — Я сам отнесу, ну. Ты не расстраивайся. Какой у него был взгляд… Игорь в последний раз такой видел, когда люди друзей хоронили. А тут ерунда, тряпки, подумаешь. Хазин будто почувствовал, сказал сухо: — Тебе это смешно, наверное. — Да нет, я…– Гром потёр ладонью затылок, сказал искренне, — Ну, просто одежда ведь. — Просто одежда, — повторил трагично Хазин, так что Игорю захотелось рассмеяться, но он догадывался, что не следует, — Это твои гимнастёрки — это просто одежда, Игорь. Это вещи со всего мира, им цены нет. Это качественные ткани, это… Да кому я это рассказываю. Он с досадой пнул мешок. Игорь осторожно его забрал, пообещал серьёзно: — Мы постараемся спасти твои драгоценности. Хазин глянул на него сердито, но не сдержался, фыркнул. — Иди ты. После уборки Хазин перестелил свою постель и серьёзно посоветовал Игорю сделать то же. В какой-то момент, подбирая сорванную простынь, разделявшую их кровати, Петя посмотрел настороженно, будто вспомнил, что они были в ссоре, но Игорь только протянул руку. — Давай, я соберу, отнесём в стирку. Хазин кивнул, отдал, отвернулся, но Игорь уже достаточно хорошо его знал, чтобы понять, что тот испытывает облегчение. Это приятно было, что Петя не намерен был бодаться и дальше, и, видимо, прежде упирался больше из страха, что иначе Игорь начнёт его ругать. Когда всё собрали, Петя отправился мыть их немудрёную посуду и спасать ту часть кофе, что ещё можно было спасти, а Игорь подмёл в комнате. Ощущение чужого присутствия в доме заставляло оглядываться по сторонам. Что ещё пропало, что оказалось испорчено. — Петь, — позвал он, — А шкатулка твоя? — Во втором ящике, — после короткой заминки отозвался Хазин. Игорь проверил, шкатулка была на месте. И письма тоже. Он потрогал пальцем, будто убеждаясь, зацепил взглядом собственный кривоватый почерк «Родная моя! Вчера мой отряд первый вошёл в город, и на первой целой стене я написал твоё имя». Гром смутился, захлопнул шкатулку, крикнул: — На месте. — Не мог понять, твоё или моё, вот и не тронул, — зло отозвался Хазин. Игорь закончил подметать, вышел в кухню. Петя сидел на полу и старательно собирал кофе на согнутый газетный лист. — Дверь, — напомнил он, но Игорь отмахнулся. — Завтра. Кончай тайны разводить. Хазин страдальчески нахмурился, прикусил губу и кивнул. — Хорошо. Достань, что выпить. И расскажи сперва сам, что про меня вызнал, чтобы мне не повторяться. Игорь посмотрел удивлённо. Хазин внимательно наблюдал за выражением его лица, ждал, потом вздохнул, уронил голову, покачал ей и растрепал чёлку. Выругался грязно, скомкал газету, бормотнул: — Трудный будет разговор. Что ж ты кого попало в дом пускаешь, а? Гром выставил на стол графин, ему показалось, что с прошлого раза там убавилось, но устроившийся напротив за столом Петя смотрел невозмутимо, и обвинять его огульно не хотелось. — Почему кого попало? — неохотно отозвался Игорь, уже догадываясь, что Хазин просто не решается начать, — Что надо ты и сам мне расскажешь, верно? — Верно, — передразнил, скривясь, Хазин, плеснул из графина в стакан, сразу на два пальца, выпил, не поморщившись. Игорь себе налил в кружку, покрутил в ладони, кивнул вопросительно — ну? — Его зовут Илья Горюнов, — сказал Хазин ровно и снова потянулся за графином, — Но никуда заявлять мы не будем. Я с ним сам разберусь. Гром нахмурился. — В каком смысле, разберусь? Хазин поднял на него тёмный взгляд и очень нехорошо усмехнулся. — Уверен, что хочешь знать? — Не дури, Петь, — попросил Игорь мрачно, сделал глоток, поморщился, поднялся, чтобы придумать что-нибудь на закуску. Хазин пил частыми мелкими глотками, явно хотел напиться поскорее. А Игорю надо было от него правды добиться раньше, чем он начнёт заговариваться. И подумалось невольно, что если он начнёт… Опять. Странно эта мысль отозвалась, обожгла, Игорь подумал, что на этот раз он точно Петра скрутит, чтобы не дурил. И увёл взгляд, когда от воспоминания об ощущении Хазина в его руках сбило дыхание. Достал хлеб, задумался, спросил, не оглядываясь: — Ты голодный? — Нет, — уверенно отозвался Петя, и Игорь по одной интонации мог с уверенностью сказать, что тот не обедал. Впрочем, силой его кормить не станешь, а со своей целью напиться хитрый Хазин есть точно не станет. Он быстро хмелел, но в этом состоянии ещё долго мог пить, сохраняя разум, за время его загулов Игорь научился разбираться. Поэтому Гром решил не тратить времени, нарезал хлеб, по военной привычке аккуратными лепестками, капнул сверху пахучего масла, посыпал солью. Вспомнил, как в первый раз Хазин зубы скалил, мол, какой дом, такие и бутерброды. А теперь ничего, потянулся сразу без лишних комментариев. Игорь взял кружку, отпил настойки, дядя Федя делал умеючи, пилась как компот, а с ног срубала, так что Гром был осмотрительнее Пети, который уже снова себе подливал. Сказал хмуро и решительно: — Давай, Пётр Юрьевич, выкладывай всё, без утайки, хватит уже тут крутить. Ты — советский милиционер, а не гангстер какой, чтобы улыбочки тут свои… Разберётся он. — Ты не понимаешь, Игорь, — ответил Хазин, блеснул мазутным взглядом, глаза у него были влажные и чуть пьяные, — Он меня погубит. Либо я его, либо он меня. Он помолчал, выпил до дна, занюхал хлебом и сказал, хрипло и надтреснуто: — Я расскажу. Он же теперь до тебя постарается добраться, на случай, если у него выйдет раньше, расскажу. Чтобы ты не… Он замолчал, поморщился, покачал головой, покусал губу так, что она заалела. Игорь не торопил, ждал. — Меня из Москвы ещё до Бехтиева отправляли. Куда только не. И растратчиков ловил на Урале, и врагов партии на юге, и по республикам с проверками пришлось покататься. Петя снова глотнул, потёр глаза, оперся локтями в стол и стал смотреть в упор, как будто бросал Игорю вызов. — Отец меня видеть не хотел, вот его холуи и гоняли по всей нашей необъятной Родине. — Вы же вроде с ним в разных ведомствах были? — уточнил Игорь. Хазин молчаливо обтёр одной ладонью другую, будто мыл, и продолжил хрипло: — Отец мной всегда был недоволен, но после этой истории с Ильёй вообще отказался. Если б меня из-за его ареста не попёрли, я б ещё от радости плясал, что он сел, — он откусил хлеба, задумался, усмехнулся, как будто пришедшая в голову мысль его развеселила, — Вот был бы у него такой сын, как ты, он бы счастлив был. Он всегда хотел, чтобы я с низов поднимался, служил в каком-нибудь дальнем гарнизоне, как он в своё время. Гром задумчиво кивнул, подумал, что их отцы наверняка нашли бы общий язык. Константин Гром тоже сыну спуску не давал, правда Игорь этим и гордился — достаточно силён для отцовых уроков, уже мужчина, чтобы с ним говорить на равных. — Что за дело? — спросил он, возвращая Хазина к теме. Тот жевал хлеб, кривил губы в неприятной ухмылке и смотрел в упор. — Уголовный кодекс РСФСР, статья сто пятьдесят четыре, а. Ну-ка, Гром? Игорь покачал головой. — Не знаешь? — весело удивился Петя, — А я думал, ты у нас всё знаешь. Ну как же так. Это же мужеложество. Игорю показалось, что его сзади ударили мешком по голове. Стукнуло в ушах, и сердце забилось где-то под челюстью, комом забило горло. Подкатила тошнота. И мысли забились, толкаясь. Ошибка. Конечно, не может не быть ошибкой. Или может? Или не спутал, не ошибся, не случайно. Руки его, напористые, неверные, неумелые. Взволнованный выдох, от которого пробрало до нутра. Ошибка. Не может быть, не бывает. Видимо, что-то из эмоций отразилось на его лице, потому что Петя сухо, дробно рассмеялся, запрокидывая голову, и уставился снова. — Что, противно? Вот поэтому надо узнавать всё про того, с кем стол делишь. Гром сглотнул через силу. Осознание всё не приходило, в голове всё сменялось наперебой, то что шутка, ошибка, розыгрыш. То что этого просто не может быть. Игорь недавно вовсе не думал, что так бывает. Слышал когда-то вскользь похабные разговоры, но он сторонился подобного, и теперь всё то, чего он избегал, нагоняло его лавиной. Это мог быть Бехтиев, вагоновожатый Виталий. Даже рыжий Разумовский со своим бледным умным лицом и прозрачными, пугающими почти, глазами. Даже молчаливый Волков. Игорь не возвращался мыслями к ним, потому что не хотел думать про это, не хотел вовсе признавать, что в советской России такое возможно. И теперь Петя. Петя, который рядом был, который не был ни больным, ни гадким, а только таким мог быть педераст, потому что это же болезнь, это отклонение, это то, чем буржуазные страны разваливаются, вседозволенность это, порок. И у фашистов такое было, про это даже в газетах писали. Не могут же они все ошибаться, и один Петя быть прав. А что тут вообще значит, правым быть. Припомнил сразу, как Петя сторонился всегда, как касаний избегал, как наготы не любил. Наоборот же должно быть, раз он извращенец, он же должен был бы… Мысли бились, плескались, сбивались суетливо, спутывались. Игорь выпил до дна, горло обожгло, но стало легче. Хазин сидел, выпятив грудь, расправив плечи, ждал, задрав подбородок. Игорь основанием ладони потёр глаза, налил ещё. А слова Игоревы, чем он всегда гордился, железные слова. Что он Пете друг. Это отменяется что ли? В груди всё томило страшное, тошное, гадливое. Непонятное. Как так может быть. Почему Петя. Красивый, ладный парень, умница. Ему бы хорошую девушку, ему бы семью, жить как человек, завести детишек. Неправильно это. Наливка действовала. Понемногу развязывался болезненный узел в затылке. Игорь постучал кружкой о стол, раздумывая, попросил глухо, тихо: — Расскажи. У Пети дрогнули губы. Он разом как-то обмяк, и ехидное, злое его лицо смягчилось, скривилось от застарелой боли. Он как будто не ждал, что ему дадут объясниться, и теперь спешно подбирал слова. А потому говорил явно не то, что сказал бы обдуманно, собранный, трезвый. И Игоря затапливало волной его искренности и страха, что не дослушает, перебьёт, но он молчал, пил и слушал. — Это было по глупости, случайно. Я редко ходил так, на вечеринки, иногда просто хотелось познакомиться, в наших кругах как-то иначе всё было. А тут обычные люди, рабочие, студенты. Меня обычно не звали в такие места, сотрудник всё-таки…– Петя совсем по-детски вздохнул, как всхлипнул, и продолжал, опустив взгляд в стол, будто видя там картины прошлого, — Там совпало, позвали, я пришёл. Под марафетом был, если бы не это, сообразил бы сразу… Он помолчал и пояснил неохотно: — Случилась милицейская облава. Мне бы позвонить кому надо, всё бы решилось на месте. До отца и не дошло бы. А меня разозлило, что они вмешались, ну я в морду одному, другому, хоть пистолет не успел достать, а то бы точно всё. Да и так было не очень, у отца друзей хватало, но врагов не меньше. Ухватились, не дали замять, начали крутить. Хазин замолчал. Игорь представил себе, как он сам, молодой, горящий энтузиазмом, вламывается в квартиру, где в похабном виде мужчины с мужчинами, как бы он был убеждён в том, что их надо поганой метлой… А потом представлял, как узнал в одном из них Петю, и в груди давило, билось тревогой, виной. Петю он не хотел, не мог ненавидеть. Отненавидел своё, сколько лет хранил на него злость, и простил разом. Когда увидел его привязанным к бомбе, в детдоме тогда? Или раньше, много раньше. В гостинице, с красным носом, больными глазами и вечным непробиваемым недоверием. Которое оказалось напускным, глупым, как его нарочитый московский говор и взгляд снисходительный свысока. Под которым оказался человек. Не мог Игорь ненавидеть этого Петю, который на его кухне по утрам кофе варил, который мёрз вечно, который воображал своими иностранными вещами и был жутко вредный, но так по-хорошему, искренне. Петя тоже что-то думал, пока закуривал. И с выдохом вывалил как-то отчаянно: — Ты не поймёшь, как это. Когда всю жизнь боялся, но думал, что тебя не коснётся. Там же «свои», прикроют, если что, там все понимают, всё просто. А потом тебя избивают и спрашивают, правда ли ты с гражданином Горюновым совершал противоправные действия, — Хазин затянулся, зажмурившись, и выплюнул с тоской и отвращением, — И кто из вас… кого. Игорь посмотрел непонимающе, нахмурился, осмысляя. Петя брезгливо скривил губы, пояснил раздражённо: — Кто сверху, Игорь. Кто из вас остался мужчиной, а кто теперь баба. Петух. Кого на зоне будут насиловать, пока с собой не покончишь. Вот что у тебя спрашивают на допросе. Глаза у него были страшные, пустые и чёрные. Он отгородился сигаретой, Игорь заметил, что она мелко подрагивает. Петя смотрел в сторону, поджимал губы, как будто сдерживал ещё что-то, как будто мог сказать что-то ещё страшнее. Игорь не хотел ничего спрашивать, пачкаться в этом не хотел. Судя по тому, что теперь Горюнов Хазину мстил, что тогда Хазин остался при месте и звании, тогда друзья Хазина-старшего всё же оказались сильнее недоброжелателей. И неудивительно было, что Петю постарались отправить подальше. Кто бы не постарался такое замять. — Ты…– начал было Игорь, но Хазин тут же вызверился, оскалился, зашипел. — Я сын генерала, сам как думаешь? Конечно, я всегда сверху был, даже когда не был, — он перевёл дыхание, продолжил спокойнее, всё так же не глядя Игорю в глаза, — А у Ильи была только мать, так что… Повезло ему, что не пошёл по пятьдесят восьмой, как политический уехал бы на десятку, а отец ему за то, чтобы всё подтверждал, что это он виноват, он инициатор, сам меня подтолкнул на преступление, выбил уголовку, три года всего. И без отметок про реальную статью, написали там что-то… Хазин замолчал. Слышно было, как тлеет папироса, как стучат по подоконнику дождевые капли. Игорь молчал и никак не мог понять, что ему с услышанным делать. Это никак не умещалось в нём, никак не поддавалось осмыслению и осознанию. Петя затянулся, выдохнул, сказал хмуро: — Ты бы всё равно скором времени узнал, он точно попытается связаться с тобой, открыть тебе глаза. Я постараюсь найти его раньше. Гром кивнул. Наверное, хуже этой истории было бы только услышать её не от Пети. Хазин допил содержимое своего стакана, затянулся в последний раз, затушил папиросу и поднялся. Нерешительно как-то глянул, но спросил резко, как будто даже насмешливо: — Что скажешь, выметаться мне? — Нет, — тихо ответил Игорь, не поднимая на него глаз. Петя замялся, хотел спросить ещё что-то, но вздёрнул подбородок и бросил небрежно: — Тогда я спать. Игорь не ответил. В комнате погас свет, Хазин повертелся и затих, а Гром всё сидел на кухне один, и думал, думал, думал.