Вспышки свободы

Утром Хазин проснулся как ни в чём не бывало. Вот уж про кого говорят, отряхнулся и дальше пошёл. Он вчера такой был загнанный, напуганный, смотреть было жалко. А теперь ворчал, что Гром слишком громко свою шарманку заводит, и в одеяле с кровати сползал, чтобы вместо радио включить свой рок-н-ролл на пластинке. Игорь в другое время не позволил бы, ну как под это заниматься, ни ритма, ни мелодии, а тут смолчал. Даже неплохо оказалось. Когда сели завтракать, вместе, вспомнилось Игорю, что снилось что-то, оставившее странное, мутное послевкусие, которое развеялось в первые минуты бодрствования. Он раздумывал, пытаясь вспомнить, пока жевал хлеб вприкуску с чаем и смотрел на то, как хмурый Хазин завтракал сигаретой и неохотно потягивал кофе. Мелькали разрозненные картинки, никак не удавалось ухватиться, раскрутить всё целиком. Игорю снилась война, но это с ним случалось всегда после сильных волнений. Не какие-то определённые места, просто поле боя, просто бомбёжка, дым, ощущение беспомощности и злой решимости, знакомое, подзабытое ощущение. Игорь там всегда куда-то бежал и старался не опоздать кого-то спасти, как всегда во сне, отсутствие цели вовсе не мешало убеждённости в её наличии. В утренней серости тёмной кухни огонёк Петиной папиросы разгорался ярко, потом тускнел, едва тлея. Игорь смотрел на него, и вспоминал языки пламени, которые лизали сапоги, и то, как из дыма впереди вдруг появился ещё один всполох. Голову повело, как от удара, Игорь оттянул воротничок рубашки пальцем. Хазин заметил тут же, глянул остро, нахмурился. — Ты чего, плохо? — Нормально, — глухо отозвался Игорь. Хазин всё равно папиросу затушил, поднялся, поправляя наброшенное на плечи одеяло, открыл форточку. Потянуло холодом, но дышать стало в самом деле легче. — Спасибо, — бормотнул Гром, Петя равнодушно кивнул в ответ, возвращаясь к своему кофе. Игорь вспомнил. Во сне впереди полыхнуло огнём, и он побежал туда. К девчоночьей фигурке, стоявшей над бруствером, с развевающимися рыжими волосами и платьем, ситцевым, в мелкий голубой цветочек, в нём Юля пришла в десятом классе в день восьмого марта, Игорь не знал, что запомнил. Он бежал, как всегда во сне выходит, медленно, тяжело, оскальзываясь на глине, не сводя глаз с Юли, как будто та могла исчезнуть, как будто берёг её своим неотрывным вниманием, и, пока смотрит, ничего не может с ней случиться. Сердце как бешеное колотилось, он же знал, что может, что смерть никогда не разбирала, кому нужно жить, кого любят и берегут, мела без разбора. Добежал, схватил, сгрёб, к себе прижал, ощущение это было странным, незнакомым, он же никогда Юлю в самом деле не обнимал так, и даже во сне это понял. Самое близкое, что было у них — это то, как она протянула ему ладошку, прощаясь, утром после выпускного, и он задержал её руку в своих, спросил с сомнением, проводить ли её, а она с лёгким сожалением отозвалась, что им с девочками по пути. Игорю не слишком тогда хотелось идти с ней, а после, уже в армии, когда времени на раздумья было достаточно, он сомневался, хотела ли Юля тогда, чтобы он её обнял. И думалось, что в другой-то раз точно обнимет, теперь они уже взрослые. И во сне кружилась голова от подкатившего осознания, что вот она Юля, нежная, тонкая, пахнущая «Красной Москвой» так волнующе и взросло, вокруг рвутся снаряды, дрожит земля, а для него только она одна есть. Не хотелось бежать, прятаться, у них, может, минута эта только и была, и Гром прижал её к себе, отрывая от земли, зажмурился, зарылся лицом в волосы. А, когда отстранился, потому что решился поцеловать её, встретил обжигающий взгляд знакомых чёрных глаз. "Это я был", — настойчиво сказал Петя, и сильными, совсем непохожими на девичьи, ладонями сжал Игоревы плечи, — "Это всегда был я". Игорь провёл ладонью по лицу, отгоняя сон. Ощущение от него было странное. Он как будто и во сне понимал, что спит, и знал, что война закончилась, и что Юля ему только чудится, а вот ощущение Пети в его руках было совсем реальным. И в ладонях осталась странная тяжесть, как память от его тепла. — Ты сегодня странный какой-то, — неохотно выговорил Хазин. Он, вполне реальный, рассматривал Игоря, недовольно выпятив губы. — Обыкновенный, — хрипло отозвался Гром, допил кофе и поднялся. Подумалось в очередной раз — надо ещё кружку раздобыть, что они в самом деле. Мысль эта всякий раз возникала у него по утрам и никогда не возвращалась вовремя, когда такая возможность в самом деле была. Хазин, впрочем, не жаловался. Он вообще оказался куда более неприхотливым в быту, чем Игорь ожидал. А, когда ему хотелось пожаловаться, повод он мог найти в чём угодно. К этому тоже пришлось привыкнуть. Хазин, как обычно, переспрашивать или настаивать не стал. Игорь иногда думал, это ему всё равно, или не хочет, чтобы в ответ в его жизнь лезли. Он в любом случае рад был отсутствию расспросов. На Петю смотреть ему сегодня было трудно. Мысли о вчерашнем крутились, ещё сон этот. Игорь постарался уйти скорее, в отделе, при товарищах, будет проще, а дома его тяготило ощущение, что он Петру что-то сказать должен. Вроде того, что он не против, что Хазин такой. А он не хотел ничего такого говорить, потому что вообще думать об этом не хотел. Может, малодушно это было, как закрывать глаза и надеяться, что плохое само решится как-то, пропадёт. Но Игорь сейчас точно не был готов со всем этим разбираться. Сомневался, что когда-то готов будет. Хазин, кажется, угадал Игорево настроение, и держался отстранённо, не обиженно, как обычно, а настороженно. Они вернулись к обычному своему укладу, Петя уехал с Зайцевой, Игорь остался в отделе с Димой. С бумагами возились неторопливо, перебрасывались репликами, как мячом, расслабленно и почти неохотно. От вида сунувшего в кабинет голову Макарова Игорь оживился. — Вот кого давно не было. Заходи, раз пришёл. Дубин прыснул и пояснил на недоуменный Игорев взгляд: — Да он заходит, когда тебя на службе нет. Думает, прогонишь. — Тоже мне друг, — обиженно сказал Лёша, стягивая кепи и приближаясь к столу Игоря, чтобы по-взрослому пожать ему руку. — Новости, — усмехнулся Гром, приподнимаясь и сжимая Лёшину ладонь, — Спелись, значит, за моей спиной? Дима засмеялся. — Скажи ещё, воспитанника у тебя украл. — И скажу, — шутливо подтвердил Гром. Лёша повертел головой, глядя на них по очереди, пытаясь разобрать, шутят они или говорят всерьёз, потом отмахнулся и полез в шкаф за шахматной доской. — Ну вас. Что у нас нового в мире преступного Ленинграда? После того дела с Волковым Игорь в самом деле пару раз Макарова из отдела выставлял. Да, Олег не хотел воспитанникам интерната причинять вреда, и тогда сам Игорь был в куда большей опасности, чем Алёша, но беспокойство за неугомонного мальчишку, сующего нос куда не надо, было никуда не деть. Будь Макаров помладше, Игорь отправил бы его в суворовское и дело с концом, а теперь оставалось только ждать, когда выпустится. Тем более что без сестры Лёша уезжать куда-то отказывался. — Тишь да гладь, — со смешком отозвался Дима, отодвинул отчёт, потёр с азартом ладони. Игорю он в шахматы обычно проигрывал, Зайцева играла невнимательно, вечно зевала фигуры, а Хазин вообще играть отказывался, Гром подозревал что он боялся проиграть Диме, но не комментировал. Наличие нового соперника Диму вдохновляло. Игорь сходил налить воды, сунул в банку кипятильник. Спросил строго: — Как история, подтянул? Макаров сморщился. Пальцы его быстро летали над доской, расставляя фигуры. — На «удовлетворительно». Игорь легко смазал ему ладонью по затылку, Макаров почесался и пожал плечами. — Ну подтянул же! Лёша был сообразительным и шустрым, но очень уж неусидчивым. Гром, балансируя между нежеланием парня к себе привязывать и заботой о нём, иногда спрашивал у него уроки и напоминал, что на службе ему не только бегать за преступниками придётся, и что советский милиционер должен быть образцовым… В общем, это всё работало только до дня, когда Лёша решил устроить экзамен присутствовавшим в кабинете. Хазин отгавкался в своей манере, а вот Костя с Ксюшей почти всё завалили. Дубин ответил на многое, но на вопросы по географии развёл руками, признавшись, что рисовал плакаты для школы, и потому оценки получал за них. Гром, хоть и пришлось изрядно попыхтеть, ответил на всё, но убеждённым Лёша не выглядел. Зато Хазин щурился и улыбался, глядя на Игоря. — Смотри, Лёшка, скажу не пускать тебя, пока на «хорошо» все свои трояки не выправишь, — пригрозил Игорь, впрочем, вполне осознавая, что угроза его никого не напугает. — Боюсь-боюсь, — непочтительно согласился Макаров и кивнул Диме, чтобы ходил. Они успели сыграть три партии — две выиграл Дима, одну Лёша — к моменту, когда вернулись Хазин с Зайцевой. Игорь, стараясь ничем не выказывать терзавших его мыслей, обратился к Петру. — Расскажешь о деле? Это было необязательно, просто как-то повелось держать друг друга в курсе, на случаи запросов в выходные и отпуска. Петя кивнул, остановил взгляд на Макарове и отозвался суховато: — Потом. Лёша взгляд почувствовал, глянул обиженно на Хазина, перевёл взгляд на Игоря. — При мне не хочет говорить? Да это я про интернат разнюхал! И что, растрепал кому? — Не горячись, Лёш, — сдержанно сказал Игорь и продолжил, обращаясь к Пете, — Алексей в самом деле у нас сын полка, бумаги ему показывать не стоит, конечно, но вот говорить при нём можно свободно. Хазин неприязненно хмыкнул и покачал головой. — Нет, Игорь Константинович. Ты парня можешь хоть на дело с собой брать, а я учёный. Предателем может оказаться даже тот, на кого никогда не подумаешь. Макаров подскочил на ноги. Щёки его пылали. — Петь, — устало сказал Игорь, но Лёшка уже завёлся. — Кто предатель, я? Да я… Ууу, чекист, думаешь, не знаю? Все про тебя знают! Хазин пренебрежительно хмыкнул и открыл папку с делом. Лёша, чуть не плача от незаслуженной обиды, грохнул по столу кулаком и бросился к дверям. Дима посмотрел на доску с незаконченной партией и поднял на Петра укоряющий взгляд. Но тот Диму ответным взглядом не удостоил.

***

Ночью в дверь позвонили. Игорь открыл, на пороге стоял молодой румяный милиционер с выражением растерянности на лице. — Игорь Константинович, за вами послали. Такое дело, там в Эрмитаж проникли. Гром, смурной и сонный, глянул остро, жестом показал войти и сразу взялся за брюки, висящие на спинке стула. — Задержали? Милиционер повинно покачал головой. — Нет. Но как будто и не похитили ничего. Но, сами понимаете, нужно время, чтобы проверить, там же столько всего. Игорь, застёгивающий ремень, нахмурился. — А за мной тогда зачем послали? Парень вздохнул. — Фёдор Иванович сказал, утром уже скандал будет. Чтобы вы к утру ему дали отчёт. — Ясно, — бормотнул Игорь сквозь зубы, натянул через голову гимнастёрку, посмотрел на пустующую кровать Петра, на часы и выдохнул, — Поехали. В машине молодой милиционер представился Рыбаковым и рассказал немногочисленные подробности случившегося. Проникновение обнаружил сторож, было оно достаточно аккуратным, точно сказать пока было сложно, там на месте работали сотрудники, но по первому впечатлению выглядело так, будто одно из окон заранее открыли изнутри, поэтому сотрудники не заметили при обходе ничего необычного. Шума особенного тоже не было, и никаких погромов, Игорь спросил, конечно, нет ли шанса, что в громаде дворца просто невозможно было бы услышать шаги, Рыбаков только вздохнул. Очевидно, что он был одним из тех, кому предстояло всю ночь обыскивать зал за залом в поисках следов, и перспектива эта его совсем не радовала. Игорь сначала осмотрел территорию снаружи, скомандовал принести фонарь и огородить так, чтобы до рассвета ничего не затоптали. На следы надеяться не приходилось, под окном была брусчатка, но, может, были отпечатки за окне или какие-нибудь другие следы. Игорь, который однажды нашёл на месте убийства читательский билет на имя убийцы, ничему бы не удивился. Потом пришлось долго обходить здание, чтобы пройти внутрь. — Может и в самом деле ничего не взяли, если воров спугнули, — сказал он Рыбакову, — Или сторожа в доле и отводят подозрение. Запиши их данные, пускай завтра подойдут в отдел. В этот момент Игорь пожалел, что не стал будить Дубина, с Димой всё было бы быстрее и проще. Рыбаков, юный и неопытный, ловил каждое слово Грома, но там, где Дима всё уже делал, он только записывал и переспрашивал. Гром потёр ноющий висок и пошёл по гулким пустым залам. Надежда найти зацепку была ничтожной, но Грому же всё равно придётся тут присутствовать, почему бы не побродить по музею в одиночестве, когда есть такая возможность. Игорь прошёл от открытого окна вперёд, посмотрел на лестницу наверх с сомнением, вернулся, прошёл залами вправо, всматриваясь в темноту и скользя лучом фонарика по стенам, пошёл в другую сторону. А потом, мучимый странным чувством неправильности, вернулся к лестнице. Постоял в задумчивости, прислушиваясь, и решительно пошёл наверх, перемахивая через несколько ступенек разом. Гром понял, что было не так. К обычному застойному воздуху музея примешивался тонкий запах сигаретного дыма. Рассеявшийся внизу, наверху, где не ходили не люди, не открывались двери и окна, он сохранялся отчётливый и знакомый. Гром крикнул с лестницы вниз: — Рыбаков! Встань внизу лестницы. И снова с досадой подумал, что Дубин бы встал с оружием, а вот сообразит ли паренёк ещё предстояло узнать. Но проверять было некогда, едва услышав внизу торопливые шаги, Игорь двинулся вереницей залов, чутко прислушиваясь и принюхиваясь. По запаху искать ему точно ещё не приходилось. Впрочем, долго идти и не пришлось. Игорь зашёл в первый зал налево от лестницы, остановился, устало потёр переносицу. Под пустой рамой белело что-то маленькое, а запах табака был особенно сильным. Приблизившись, Гром скользнул равнодушным лучом фонаря по обрезанному холсту, поморщился и присел на корточки, рассматривая лежащий на полу окурок. Он не знал, как много человек в Ленинграде курили иностранные сигареты. Но точно знал одного, кто курил именно такие.

***

Утром в самом деле был скандал. Конечно, всё максимально скрыли от общественности, разместили табличку, что картина на реконструкции, зал изучили вдоль и поперёк все заинтересованные, прежде чем открыть его для посетителей. И проветрили, конечно. Гром, зачем-то спросивший, что за картина украдена, вместо короткого ответа, который можно было бы внести в протокол, получил искусствоведческую лекцию, перемежаемую горестными восклицаниями. Нельзя сказать, что это было неинтересно, но Гром, который спал этой ночью около часа, всё равно слушал с выражением лица скучающим и мрачным. Стоящий в стороне Хазин зубоскалил. Чтобы стереть это выражение с его лица, по окончании лекции Гром потребовал, чтобы он поехал и сдал отпечатки пальцев, чтобы подтвердить, что окурок принадлежал не ему. И Игорю потребовалась вся собранность, чтобы не сказать Петру, что он, услышавший это, был невыносимо похож на Лёшу Макарова, такой же сердитый и обиженный. — Это Юдифь, — будто не замечая его реакции, сказал Гром, глядя в окно, выходящее во внутренний двор, — Единственная в Союзе картина этого художника. С неё тут пылинки сдували, а её наверняка в рулон. Вандалы. — Её, наверное, вывезти попытаются, — предположил Дима, старательно записывавший всё в свой блокнот. Гром кивнул. Сомнительно было, что кто-то выкрадет из музея картину, чтобы закрыть дыру в стене. Особенно такую редкую. — Так а что там нарисовано? — спросила Ксюша. Никакой необходимости всем отделом находиться им в музее, конечно, не было. Но Дима Игорю был нужен, а Хазин с Зайцевой зашли просто посмотреть, потому что находиться в отделе, когда Прокопенко лютовал, никому не хотелось, даже как будто невосприимчивому к этому Хазину. Зайцевой ответил Дима. Он поправил очки и проговорил тоном отличника, который назубок выучил урок: — На картине Джорджоне «Юдифь» представлен классический сюжет на тему истории Юдифь и полководца Олоферна, раскрывающий тему справедливого отмщения. Олоферн прошёл войной по её стране и осадил её город, тогда Юдифь обманом проникла в его шатёр и отсекла ему голову. На картине она, кроткая и прекрасная, попирает ногой голову захватчика. — Кошмар какой, — поморщилась Зайцева, — И это в музее показывают? Дима с Игорем переглянулись, сдерживая улыбки. Зайцева была надёжным товарищем, но иногда сложно было поверить в то, что она — милиционер, а не барышня-институтка. — Больше не показывают, украли, — огрызнулся Хазин и, не прощаясь ни с кем, вышел прочь. Игорь проводил его взглядом. Конечно, он ни на минуту не думал, что в музей мог забраться Пётр, но вот ему, с его начальственным поведением и привычкой говорить так, чтобы все его слушали, даже окна бы не потребовались. Просто вошёл бы через дверь, его бы ещё проводили, куда надо. Гром покачал головой, ощущая тяжесть в затылке. Глупости лезут в голову. Чуткий Дубин посмотрел сочувственно. — Шёл бы ты домой спать, Игорь, — предложил он, — Мы с Ксюшей закончим здесь, потом в отдел, опросим сторожей, запросим документы, гравюры, потом нужно будет узнать, наверняка не так много мест в городе, где сигареты такие продаются. — Петя знает, — подавляя зевок, отозвался Игорь, и пояснил на недоуменный взгляд, — Он курит такие. Дубин, помедлив, облизнул губы, прежде чем вдохнуть и выдохнуть, так и не решившись заговорить, он был очень хорошим товарищем. Не дожидаясь его слов, Игорь кивнул. — Он поехал сдавать отпечатки пальцев. Я в самом деле посплю пару часов, если будут разыскивать, номер знаешь. Дима выдохнул с явным облегчением и улыбнулся. — Хорошо, Игорь. Всё сделаем. Игорь не сомневался. Дима был даже слишком хорошим для их работы. Хазин искал свою выгоду и выворачивал в свою пользу наличие власти. Зайцева временами пользовалась преимуществом быть единственной девушкой в коллективе. Гром нарушал правила, потому что толковал их так, как было ему удобно. А Дима упрямо делал всё правильно и хорошо, и страдал от этого, потому что ему было трудно, и потому что никто не ценил того, как сильно он старается, потому что никому не нужно было столько Диминых стараний, но он продолжал, потому что, как будто, просто не умел иначе. В войну Игорь мог сутками не спать нормально вовсе, забывался коротким сном разведчика, чутким и неглубоким, когда были в окружении или в тылу, когда нужно было всё время быть начеку, и умудрялся сохранять холодной голову, бежать, драться. А теперь шёл домой и чувствовал, как наливается свинцовой тяжестью затылок, как слипаются глаза. И всё же, прежде чем упасть на свой диван, Гром заставил себя переодеться, отыскать остатки краски и первым слоем выкрасить входную дверь. Он видел, как Петя упрямо выпячивает челюсть всякий раз, видя оскорбительную надпись, и хотел забыть об ограблении, которое продолжало свербеть внутри отвращением от мысли, что кто-то чужой был в квартире. Игорь подумал, что проспит пару часов и вернётся в отдел. А в итоге, когда он проснулся, на улице уже было темно. Голова была тяжёлой, а губы ссохлись так, будто Игорь уснул после попойки. Гром с трудом оторвался от подушки, сел, потёр лицо ладонями. В кухне горел свет, на табурете спиной к нему сидел Хазин, ссутулив плечи, и курил торопливо, нервно. — Петь, — окликнул Игорь хрипло. Хазин не обернулся. В его напряжённой фигуре Игорь ощутил что-то опасное, от чего волосы на затылке вздыбились. Гром приблизился к столу, сел напротив, поймал Петин взгляд. Кивнул, мол, что? — Там мои отпечатки, — отозвался Хазин сухо и коротко. Игорь потёр пальцами глаза, пытаясь собрать мысли. Ему на мгновение показалось, что всё это — продолжение сна, и нужно просто проснуться, чтобы закончился этот бред. Но проснуться не выходило, и Петя всё сильнее горбился, напряжённый и молчаливый. — И где картина? — спросил Игорь наконец. Хазин взвился, уронив табурет, кулаки сжал, с папиросы посыпались искры, прокатились по руке, но Петя будто не заметил. Только смотрел яростно и дышал часто и шумно. — Так ты обыщи! Может, найдёшь? У тебя совсем голова не варит? Петя как будто не мог определиться, хочет он на Игоря накричать и уйти или попытаться с ним во всём разобраться. А Игорь в самом деле никак не мог понять. Раз Петины отпечатки там, значит, он и забрался в музей зачем-то? Гром же не спрашивал, зачем, спьяну или просто по глупости. И не хотел Петю ни совестить, ни честить, лишь бы вернул. Но Хазина колотило от злости, и, видимо, дело было как раз в том, что он картины не брал. — Совсем не варит, Петь, — признал Гром устало, — Помоги мне разобраться. Хазин как-то разом сник. Поднял табурет, сунул смятую папиросу в пепельницу, зашипел, задев край обожжённым местом, стал рассматривать руку с выражением досады на лице. Игорь ждал, сдерживал зевок и думал, что всё в меру хорошо. Кажется, поспал, должно было лучше стать. А он не соображает совсем, и чувствует себя хуже, чем до сна. — Я не воровал, — наконец сказал Петя со злобным вызовом, — Если это обязательно надо проговорить, то вот — не брал. Гром кивнул. Он не собирался переспрашивать, вообще не любил повторяться лишний раз. Раз Хазин сказал, что не он, значит теперь надо было вместе думать, кто. Петя, готовившийся спорить и обороняться, замер ненадолго, выдохнул и уронил голову, бормотнул невнятно: — Терпеть не могу, когда ты так делаешь. — Как? — удивился Игорь. — Неважно, — поморщился Хазин, голову поднял и стал смотреть с тоской, — Ты слушал Дубина? Это месть. Справедливая месть. — Хочешь сказать, это тоже Горюнов? — уточнил Гром с сомнением. — Не веришь мне, — кивнул Хазин, уже без злости, устало как-то, — Да я бы и сам себе не поверил. Игорь потёр кулаком глаз, отошёл к плите, попил из носика чайника воды и снова повернулся к Пете. — Хорошо. Положим, верю. Но моей веры недостаточно будет. — Мне — достаточно, — упрямо отозвался Пётр. Гром нахмурился. — Для закрытия дела недостаточно. Мы не можем объявить в розыск Горюнова, не поднимая твоей… Истории. Хазин кивнул. — Больше тебе скажу, если и захочешь, никаких доказательств тому нет. В наших структурах сор из избы не выносят. Игорь посмотрел в тёмное окно, но в итоге всё равно в отражении смотрел на профиль Хазина. Тот выглядел уставшим. Тёр пальцем маленький ожог на тыльной стороне ладони и не поднимал головы. Ему всё равно хотелось верить, несмотря на всё, что Игорь о нём знал. А, может, именно поэтому, глупым казалось выворачиваться наизнанку в таком, чтобы потом врать. — А вот против тебя улики есть… У тебя есть свидетели, кто подтвердит, где ты был вчера ночью? Петя усмехнулся болезненно, не поднимая головы. — Свидетель есть, кто подтвердит — нет. Игорь не сразу понял, а, когда пришло осознание, нахмурился. — Ясно. Плохо дело, Пётр Юрьевич. Придётся отстранить тебя на время. — Он не остановится, пока не добьётся своего, — хмуро сказал Хазин и повторил тихо, — Для меня главное, чтобы ты верил. С остальным будем работать. — Я верю, — ответил Игорь ровно. Уверенности в голосе было куда больше, чем было у Игоря в самом деле. Сказочно как-то звучало, неправдоподобно. Вот если бы Горюнов приехал Пете голову проломить после освобождения, в это Игорь бы охотно поверил. А вот проворачивать такой сложности схемы ради того, чтобы подставить, это был скорее вариант для детектива, чем для реальности, обычно не утруждающей себя излишней художественностью. — Когда на тебя напали, у машины, это он был? — вспомнил Игорь. Хазин неохотно кивнул. — Да. Сказал, поговорить хочет. Я… Отреагировал, наверное, резче, чем следовало. Этому Гром точно не удивился. Спросил только: — Тогда ты не захотел от него избавиться? Ты ведь не случайно промахнулся? Хазин помолчал. Губы его побелели от того, как сильно он их поджимал. — Не захотел. Тогда думал, виноват перед ним. Когда всё так повернулось, что он один был виноват, он один попал в лагерь, я радовался, что обошлось. А потом всё не мог отделаться от мыслей о нём. Никто не был виноват, мы не делали ничего преступного. И я бы не хотел ничего переменить, но всё равно казалось, что как-то неправильно, что он ответил за нас обоих. — А теперь убьёшь? — спросил Игорь прямо, глядя в глаза. — Теперь убью, — так же прямо и ровно отозвался Хазин. — Лучше докажи, что это он виноват, — посоветовал Игорь и загромыхал ящиками в поисках хлеба. Хазин молча смотрел ему в спину, Гром лопатками чувствовал этот взгляд. Петя и так знал, что помогать убить человека Игорь не будет. Поймать, обвинить, передать суду — да, сколько угодно, даже если оба будут понимать, что Горюнова расстреляют. А, если история с Эрмитажем дойдёт до высших чинов, расстреляют, не любят они громких дел. Но в этом и есть разница между ними и фашистами, они не убивают просто так, потому что нужным посчитали, у них всё по справедливости. Только вот Хазин на такие слова сразу вскинется, начнёт шипеть и припоминать свои случаи, с войны и просто, когда советские неправильно поступали. Будто, если кто-то где-то ошибся, это новую ошибку оправдает. Игорь поставил на стол железную подставку, чтобы устроить на ней сковороду. Живот от голода подводило. В самом деле, совсем распустил себя, то спать ему, то есть, неженка. Игорь улыбнулся своим мыслям и спросил: — Прокопенко знает? — Никто пока не знает, — глухо отозвался Хазин, зашуршал пачкой. — Я с ним сам поговорю, — пообещал Гром. Петя не ответил.