Вспышки свободы

Фёдор Иванович историю предсказуемо не оценил. Игорь постарался говорить ровно, чтобы не смотрелось, будто кусок какой-то пропустил, а он пропустил, конечно. Сказал просто, что из-за Пети Илья в тюрьму попал, решив, что лучше Прокопенко считать Хазина сволочью, чем знать такое. Да и не его была тайна, чтобы делиться. И думалось, что понять, как генеральский сынок невиновного парня в лагерь отправил, Фёдору Ивановичу будет проще, Игорю так точно было бы. Прокопенко хмуро молчал, рассматривая свои руки, молчал так долго, что Игорь стал сомневаться, что захочет помочь. А потом спросил так тихо и ровно, что Гром понял — знает, причём давно. — Он сам тебе рассказал? Игорь кивнул. — Да, после того как к нам в дом вломились. Прокопенко поморщился, не то от упоминания ограбления, не то от того, что Игорь сказал «к нам». Кивнул. — Слухами земля полнится, Игорь. Помнится, я хотел тебя предупредить, а ты к моей партийной сознательности взывал. — Было, — не стал спорить Гром. Прокопенко пожевал губами, спросил тихо, осторожно: — Пётр Юрьевич тебе подробности того дела рассказал? — Да, — ответил Игорь твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Фёдор Иванович смотрел в ответ, будто что-то разглядеть хотел, а потом вдруг улыбнулся, слабо, печально. — Добро, Гром. Хазина я брал к нам под твою ответственность, но он уже доказал, чего стоит, и зарекомендовал себя. Если хочешь поручиться за него, я приму это, и постараюсь, чтобы на партсобрании вопрос этот не поднимали, пока Петра ни в чём не обвинили, нечего его имя полоскать. Но от дела его отстраняю, и настоятельно тебя прошу ему никаких материалов не предоставлять. Игорь поднялся, кивнул. — Спасибо, Фёдор Иванович. — Игорёк, — окликнул Прокопенко, когда Игорь был уже в дверях, — Не верь никому на слово. Всё проверяй. Своей головой думай, она тебе для этого дана. Гром не понимал, хочет его начальник предостеречь от доверия Петру или наоборот, просто кивнул. Хотел бы он сказать, что делает так всегда, но приходилось признать, думал бы получше, не было бы Хазина в его жизни. А теперь всё, повязались, побратались, и, если окажется, что это Петины игры, чем чёрт не шутит, может, сам всё это проворачивает, с ограблениями, то Игорь своей головой за него ответит. Потом вспомнилось Петино лицо, и руки эти дрожащие, когда вещи свои в мешок совал, и не поверил, что такое можно сыграть. Тётя Лена, волшебница, смогла спасти почти всё, а где были дыры слишком большие, выкрутилась как могла, где-то сделала нашивку, где-то шов необычный. Вещи смотрелись не как заштопанные от нужды, а как будто так и задумывались, и были сшиты каким-то жутко модным модельером. Игорь так Пете и сказал, возвращая. Хазин рассматривал их долго и придирчиво, потом спросил с обычной своей угловатостью в таких вопросах, сколько он за это должен. Игорю хотелось, как Лёшке, выписать ему подзатыльник, чтобы мозги на место встали. Но он только покачал головой. — Тёте Лене не ляпни такого, обидится. Это же от души, Петь. — За душевность обычно ставка ещё выше, — отозвался Хазин напряжённо, помолчал и кивнул, — Спасибо. Игорь хотел его хлопнуть по плечу, но не стал. Как-то держалось теперь в голове, не нарочно, само собой, намерение лишний раз Петю не трогать. Не то чтобы он думал, что может этим что-то спровоцировать или как-то Хазина подтолкнуть, уж наверное за то время, что они вместе жили, у Петра хватало моментов, если бы он задумал что-то. Нет, Игорь в нём не сомневался, просто старался держать дистанцию. Гром не особенно других людей трогал, не больше необходимого, но они всё же жили вместе, иногда это было проще, чем сказать «подвинься», «передай», «посмотри». И то Петя обычно неприязненно реагировал на них. Игорь перестал, как перестал и голым перед Петей появляться, не то чтобы раньше разгуливал, но, если Хазин выходил в кухню, пока Игорь мылся, Гром таким не смущался. А теперь старался отвернуться и закончить поскорее. Сам себе не мог этого объяснить, но прежнее тёплое, доверительное отношение к Хазину, ощущение его дружеского плеча, растворилось в этом новом о нём знании. И Игорь пока только учился с ним таким жить. А Хазин всё чувствовал. Смотрел исподлобья, не приближался сам, замыкался. Игорь не хотел его отталкивать, но и привлечь к себе с былым простодушием, приобнять, волосы взъерошить больше не мог. Как не мог бы себя так вести с девушкой, пусть даже и добрым другом. Думал, что Хазина, верно, обидело бы такое сравнение, и, конечно, молчал о нём, но во внутреннем ощущении это было похоже. Гром не стал о Пете думать хуже, но между ними встал барьер, которого не было прежде и не могло быть между двумя мужчинами в том мире, где Игорь жил. Это с девушками было смущение и тайна, к которой подступались нерешительно, ходили кругами, прежде чем сделать следующий шаг навстречу. Или даже если не делали, просто существовали рядом, как с Зайцевой. Диму Игорь мог ткнуть кулаком шутливо, по плечу хлопнуть, и всё это было между делом, просто обозначением их отношений. А Ксюше мог разве что руку пожать на Восьмое марта, после вручения цветов, и даже этот совсем уж далекий от личного жест выходил скомканным и смущённым. Вспомнилось почему-то, как Костя за Ксюшину честь переживал, что с Хазиным ходит. Эх, Костя, знал бы ты. Петя отдалялся. И, наверное, ему трудно было это принять, то есть это именно он прежде сторонился прикосновений и личных разговоров, может, только облегчение испытал от того, что Гром перестал лезть. Но Игорю казалось, что нет, что Петю огорчает его новая отстранённость. И что Хазин, неспособный откровенно об этом поговорить, мог только сердиться и сбегать, чем и занимался теперь постоянно. Знал же, что его от дела отстранят, и всё равно обижался, что Игорь при нём не говорил, хоть и было это вовсе не демонстративно. Они продолжали работать как и прежде, только теперь Петя в отдел возвращался совсем редко, Зайцева призналась, что после выезда он её подвозил и уезжал куда-то ещё. В другое время Игорь бы его к ответу призвал, где это он в рабочее время прохлаждается. А теперь было как-то странно, это же было в интересах всех, чтобы Хазин в отделе меньше светился. Дальше это не ушло, но тут-то знали, что Петю подозревают по делу в Эрмитаже, снова шептались за спиной, короткая футбольная слава прошла, поганый характер и репутация остались. В общем, Игорь его не трогал. И вечерами дома почти не заставал, Петя возвращался обычно под утро, если вообще возвращался, и Игорь, с закрытыми глазами прислушиваясь к его шагам, думал только, приблизится ли Хазин снова, решится ли. Что это было тогда, пьянка, дурь или такая шутка. Теперь, с новым знанием, больше походило на отчаяние. Походило на прыжок без парашюта. И от мысли, что это отчаяние могло значить, Игорю становилось тоскливо и маетно. Когда болтали, что в него влюблена Зайцева, это немного его мужскому самолюбию льстило. Вслух Гром бы не признался в таком, но всё ж он знал, что не урод, и собой хорош, и девушки на него посматривали. Ему было бы неприятно знать, что кто-то мучается от его невзаимности, но Ксюша определённо не терзалась, потому и было лестно. А Петя, если он в самом деле надеялся, что Игорь ему ответит, если тогда это не случайно вышло… Он больше не подходил. Игорь слушал тяжёлые шаги в кухню, как звонко ударяла струя воды в дно ванной, потом медленные шаги к кровати и тишину. В первые ночи он думал, что сделает, если Петя попытается. Ударит его? Нет, он мог бы разве что тогда, в первый раз, от неожиданности. Попытается поговорить, объяснить? Этого Хазин вероятнее заслуживал, но Гром сомневался в своей способности подобрать слова. С точки зрения Игоря дневного, милиционера, офицера, партийного, был один вариант — оттолкнуть, пресечь, вразумить. А у Игоря ночного от мыслей о том, какой Петя тёплой тяжестью наваливался сверху, свербело внутри тоской по ласке, прикосновениям. Гром не думал, что это то самое запретное и неназываемое, но терзался достаточно, чтобы в самом деле собраться и сходить на танцы, ощущая себя от намеренности этого действия девицей на выданье, не меньше. Танцы проходили в пятницу в доме культуры, информацию об этом он нашёл без труда на доске объявлений. И самому смешно было, как старался не выдать себя, пока читал, как будто бы, вовсе не это объявление, а приказ об объявлении благодарности капитану Платову за помощь подшефному колхозу. В пятницу Игорь намерен был уйти вовремя, чтобы успеть без спешки собраться и не пересекаться дома с Петром. Но в итоге в пять вечера они с Димой ехали на убийство, и Гром мрачно раздумывал, глядя в темноту за окном, стоит ли вообще надеяться куда-то успеть. Он осмотрел для очистки совести палисадник, убитая старушка жила на первом этаже. Бытовуха, конечно, но от этого не менее беспросветная. Следов не нашёл, пошёл внутрь, Дима уже опрашивал соседей. Игорь переступил через уроненную вешалку в дверях, оглядел тёмный узкий коридор, заставленный вещами, вдохнул запахи жареной рыбы и хозяйственного мыла и пошёл осматривать скорчившуюся старушку с пробитой головой. Позже, когда тело уже увезли, а часы приближались к семи, Гром, в коридоре говоривший с участковым, зацепился взглядом за вешалку, которую поднимал Дима. Пропустил между пальцев концы вязаного синего шарфа, бросил Дубину: — Опроси жильцов, чьё? Дима глянул удивлённо, но вопросов не задавал, кивнул, забрал шарф и пошёл с ним по квартире. Игорь и так уже знал результат, сложно было не узнать, у него и свитер, и носки были, связанные тётей Леной, да и шарф этот Хазин не снимал всю прошлую зиму, чуть ли не до мая в нём ходил. — Никто не знает, — ожидаемо отрапортовал Дима. Гром кивнул и устало потёр глаза. — Ну, приобщай тогда. Здесь закончили, бери машину, вези бумаги в отдел. До понедельника. Дубин кивнул и пожал ему руку. Игорь глянул на часы, поморщился досадливо. Голова была забита подробностями дела, а находка и вовсе не давала покоя. Ладно ограбление, всё же человек уже сидел, мало кто оттуда выходил лучше, чем был, всё больше осознавали, что прежней жизнь не станет, а значит и преступление можно для себя оправдать. Но не убийство же, тем более пенсионерки, она-то что Горюнову сделала. Или Хазину. Что так, что так выглядело одинаково абсурдно жестоко. Настроение было вовсе не для танцев, да и ехать домой, чтобы переодеваться, толку не было, после уже точно не успел бы. Поэтому Гром поехал прямо так, в форменных брюках, гимнастёрке и кожанке поверх, как ходил до тех пор, пока Ленинград не покрывался снегом и приходилось перейти на шинель и валенки. Многие до сих пор носили военную форму со споротыми знаками отличия, так что Игорь не сильно выделялся, но всё же в гражданском костюме было бы другое ощущение, как будто отдыхать пришёл. Да и девчата, с кем он танцевал, исправно приглашая на каждый танец новую, может, задавали бы ему какие-то ещё вопросы, кроме того, ловит ли он преступников, и какой у него был самый необычный случай. Игорь пытался скованно отшучиваться, что ему было, про Бехтиева рассказывать или про то, как долго они ловили банду, а по итогу Хазин ещё и жалел Каховского. Прямо не говорил об этом, конечно, но Игорь тоже не первый день жил на свете, угадывал в его осторожных разговорах об этом деле личную Петину тоску. Остальным тогда было не до того, хоронили Костю. От этого воспоминания Игорь совсем растерял тот весёлый настрой, который должен был быть на танцах, и, хотя продолжил исправно приглашать девушек, больше вызывал у них неловкости своей мрачностью и тем, что переспрашивал по рассеянности их вопросы. Девушки были юными, и видно было, что они очень этого вечера ждали, все они были хорошенькими, все в отглаженных платьицах, с подведёнными губами, и глаза их сияли радостью. Гром, раздосадованный своей неспособностью с ними говорить, пожалел даже, что не курит, был бы удобный повод сбежать на улицу, проветрить голову. Он в итоге всё же вышел, потому что стала кружиться голова от шума и гула голосов. Разведчик, снова упрекнул он себя, барышня кисейная. У входа стояли группкой парни, переговаривались, смеялись, от тепла их дыхания в морозном воздухе и выдыхаемого дыма вокруг их голов собралось облачко. В стороне стояли девушки, поглядывали на подмигивающих им парней, хихикали. Игорь не стал приближаться, встал в стороне, вдохнул глубоко. Он чувствовал себя безнадёжно старым рядом с этими ребятами, он по лицам, по выражению глаз мог понять, что никто из них не воевал, и, хотя все они наверняка сталкивались со своими тяготами, между ними целая пропасть была. На войне Игорю думалось как раз, что ему нужна жена из тех, кто сам не прошёл, не знал, не видел. А теперь стоял в стороне, слушая, как перекрикиваются, перешучиваются парни с девчатами, и думал, что лучше пойти домой. Она сама подошла. Игорь затруднился бы определить возраст, он вообще у женщин в этом не понимал, и никогда не отзывался на игривое «как думаете, сколько мне», боялся обидеть. Но ясно было, что она старше всех тех девочек, кто был его партнёршами по танцам. Она умела носить и платье, и духи, и себя несла со спокойным горделивым достоинством. — Товарищ, не будет папиросы? — спросила она бойко. Игорь вымученно улыбнулся и развёл руками. — Простите. Не курю. — Это замечательно, я тоже, — кивнула она, глянула снизу вверх дерзко тёмными глазами, — Идёмте тогда танцевать? Гром, больше привыкший к девичьей застенчивости, смешался, но кивнул, протянул руку. Он вышел как был, а она в гардеробе вернула наброшенное на плечи пальто, сунула ему в ладонь номерок, сказала с досадой: — Отчего на женском платье нет карманов? Положишь к себе? Так они сразу стали на ты, и ключ от её выхода оказался в кармане брюк Игоря. Они вышли на танцпол, Игорь наконец посмотрел ей прямо в глаза и на мгновение даже запнулся. Мало ли на свете людей с тёмными карими глазами, не все они должны немедленно напоминать о Пете, но её напомнили. А Гром напомнил себе, зачем тут, и сказал хрипловато: — Я Игорь. — Полина, — кивнув, представилась она, мягко надавила ему ладонью на плечо, и он, опомнившись, закружил её, чтобы не мешать другим. С ней было легко. И говорить, и танцевать, она легко подхватывала темы, много говорила сама, не ожидая, что её станут развлекать, и совсем не смущалась, не отводила глаз. Взглядами, улыбкой, движением плеча, которым она пожимала, выражая сомнение, почему-то одним, она так напоминала Игорю Петю, что ему не по себе становилось. И от того, как напоминала, и от того, как сильно она ему нравилась. Она работала в госпитале, жила в общежитии, потому что после эвакуации оказалось, что в их комнате жили чужие люди. А ей не захотелось возвращаться, потому что трудно было вспоминать, и она восстановилась в институте, доучивалась со вчерашними детьми, со своим опытом полевой медицины. Игорь кивал и осторожно, скупо делился сам, ему непривычно было о себе рассказывать, выходило через силу. Что служит в милиции произнеслось легко само, а после замялся, и уже только отвечал на вопросы. Что живёт с соседом, любит читать детективы, хотел бы завести собаку, а что не женился… Он выдохнул и на время замолчал. Полина погладила его по груди ладонью, сказала легко: — Прости. Не моё дело. Просто удивилась, как это тебя такого и не окольцевали ещё в юности. — Случилась война, — отозвался Гром просто. Полина тепло, по-девчоночьи вздохнула, улыбнулась. — Темнишь, майор. И это снова было так похоже, что Грома прошило всего. Она, поняв, что Игорь не хочет много о себе рассказывать, больше говорила сама, дожидалась его вопросов, стреляла по сторонам глазами, смеялась с удовольствием, мол, скоро загорится от того, как другие девушки на неё смотрят за то, что заняла завидного кавалера. Игорь улыбался. В этом она, конечно, никого ему не напоминала, так бесстыже с ним не флиртовали никогда. Он слышал похабные шутки от женщин, война не только мужчин делала грубее, но это ему было неприятно. А её внимание, её взгляд и то, как она хотела общества Игоря, заставляло его не отводить взгляда от её сияющего улыбкой лица. Она была красива, и он не сомневался, что в её прошлом есть история о мужчине, из-за которого она одинока, но Гром не готов был делиться в ответ, поэтому не спрашивал ни о чём личном. Ещё несколько песен они провели на танцполе, а потом она взглянула на тоненькие часики на запястье и заспешила домой. Игорь предложил её проводить, она засмеялась. — И вправду завидный кавалер. Дорога дальняя, товарищ милиционер. — Ничего, — сдержанно ответил Гром. Когда они вышли, она взяла его под руку, таким естественным жестом, будто они всегда так ходили. Игорь прислушался к себе. Это было смущающе и тепло. Игорь в своём возрасте был до стыдного неопытен в отношениях с женщинами. То есть его это не слишком волновало, потому что он редко думал об этом, сосредоточенный на своей работе, но теперь, идя с Полиной к остановке трамвая, Гром остро ощущал свою неловкость. Так вышло, так сложилась его жизнь. Сначала он был слишком юн, и не слишком интересовался девочками, потом погиб отец, и он держался только мыслями о будущем, о службе, о том, что нужно, чтобы добиться своей цели — истребить преступность в Союзе вовсе. Он был молод, наивен и верил в то, что скоро наступит коммунизм, и все будут равны, и больше никому не придётся погибнуть ради других. Так закончилась школа, и он попал в армию, а оттуда почти сразу на войну. И, видя как другие знакомятся, находят друг друга, Гром чувствовал себя каким-то не таким, потому что его не особенно тянуло. Даже в юности, когда за год вымахал сразу на две головы, забасил и стал бриться, и почувствовал себя мужчиной, он больше витал в облаках и книжных мирах. Его судьбой стала Юля, потому что на войне не выживали те, кого не ждали, кому незачем было возвращаться, а вовсе не потому, что она была для него какой-то особенной прежде. А, может, у всех так и есть. И, если бы Пьер Безухов не встретил именно Наташу Ростову, то и с кем-то другим он был бы счастлив, и никогда не искал в толпе той, кого вовсе не знал? Игорь не знал, но Юля стала его судьбой, любовью, смыслом. И после войны он долго даже не смотрел в сторону других женщин, потому что скорбел, а потом оказался непригодным для отношений с ними. Весь его опыт близких отношений с женщинами был случайным, пьяным и отчаянным, не от большого желания, а от какой-то внутренней необходимости утвердиться в мужском качестве. Он не чувствовал себя одиноким, у него были Прокопенко, были товарищи на службе, был Игнат, а большего он не хотел, разве можно заводить семью, если каждый день рискуешь не вернуться. Гром не хотел, чтобы его сын продолжал эту цепочку сиротства. А теперь он шёл с красивой женщиной, ощущая через куртку её тепло рядом, и думал, сколько, должно быть, упустил, пока жил затворником. — Мы встретимся ещё? — спросил он. Полина улыбнулась. — Хорошо. Запишешь номер телефона? Это вахта в общежитии, если оставишь сообщение Харитоновой, мне передадут. — Запомню, — отозвался решительно Игорь. Полина продиктовала телефон и чуть ближе прижалась к его боку. У Игоря дыхание перехватило от мысли, что он, наверное, может её при прощании поцеловать. Всё же они уже не дети, чтобы долго ходить за руку, он знал, что есть женщины, которые могут сразу пригласить к себе, и испытывал брезгливость от этой мысли, но Полина не выглядела такой. При её уверенности и даже дерзости, в ней было слишком много достоинства для подобного. Но она была напориста, и Грому это почему-то нравилось. Он думал, может, правда, нужно было время, чтобы всё уложилось, нужна была правда о письмах, чтобы перестать винить себя в Юлиной смерти, и теперь он мог решиться на что-то большее, новое. Когда они уже шли от остановки, Полина тронула пальцами середину его ладони, щекотно и нежно, и Гром наверняка решил, что поцелует её. Общежитие было видно издалека, оно было громадным, горело окнами, и, как все подобные здания, выглядело неуютно, неустроенно, как временное жильё, для многих надолго становящееся постоянным. Гром посмотрел на него вверх, потом перевёл взгляд на Полину. Она улыбалась, и в её взгляде Игорь увидел знание того, что сейчас случится. Он привлёк её к себе, огладил по спине через ткань пальто, она прижала ладони к его груди, запрокинула голову. Волнуясь, как мальчишка, Игорь склонился и прижался к её губам. Она была нежна и осторожна. Ощутив, как он замер недоуменно, Полина, видимо, сочла это смущением, и, обвив руками его шею, поцеловала сама, жарче. Игорь смотрел на то, как подрагивают её опущенные длинные ресницы, и обречённо понимал, что ошибся. То, что появились первые проталины в той корке льда, что сковала его, вовсе не значило, что он способен стать мужем. Разочарование затопило его, мучительное и горькое. Полина льнула к нему доверчиво, вытянувшись на носочках, хоть он и склонялся к ней, целовала его нежно и горячо, он ощущал, как чаще вздымается её грудь, слышал томный вздох, сорвавшийся с её губ, и ощущал только стыд и усталость. Он отстранился первым, она отпустила легко, заглянула в его глаза, и что-то в них увидела, что-то, заставившее её закусить губу. — Я позвоню, — хрипло сказал Игорь, и от того, что они оба знали, что он лжёт, стало неприятно. — Хорошо, — улыбнулась Полина, отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Гром смотрел ей вслед, пока она не скрылась в дверях общежития, и тогда развернулся кругом, направляясь домой. Думалось — может, в самом деле стоит встретиться ещё? Ему же приятно было говорить с ней, и он так очевидно сильно ей нравился. Она была хороша собой и умна, может, поймёт, примет, сможет сжиться с ним, таким. Не в этом же счастье. Игорь сам не знал, в чём. Нечестно это было по отношению к Полине, куда более нечестно, чем просто не позвонить. Он бы объяснился, если бы знал, что сказать. Что у него внутри выжжено всё, что он видел столько того, что людям видеть не положено, что больше неспособен к этому внутреннему трепету, про который столько пишут в книгах. Звучало как оправдания, как нежелание сказать правду. Только вот у него не было другой правды. Впереди были выходные. Гром подумал, увидит ли Хазина вообще за них, и по всему выходило, что вряд ли. Интересно, где он проводит свои ночи. Может, нашёл себе кого-то, они же как-то находили подобных себе, знакомились, общались. Впервые Игорь подумал о том, что то, какой Петя, и его поставит под удар, если о нём узнает кто-то, если попадётся облаве или кто-то на него донесёт. И вспомнилось, как Хазин говорил ему не распространяться на работе о том, что они вместе живут, Игорь никогда не думал, почему, а, если бы и подумал, верно, решил бы, что дело в любви Хазина выпендриваться. Модник в заграничной одежде, с дорогими часами, личным автомобилем, и вдруг живёт на мансарде у коллеги. Несолидно. А теперь понял, что Петя всегда осторожничал, всегда берёг его от последствий того, о чём сам Игорь даже не знал. Что за вечер, он только и делал, что испытывал вину. Теперь за то, что оттолкнул Петра, который, если подумать, таким был и когда в первый раз приехал в Ленинград, и это им не помешало друзьями стать. Наверное, непросто в таком признаваться, а Хазин признался, без прикрас, как умел, скорее себя очернил немного, чтобы точно не осталось сомнений, кто тут главный злодей. А Игорь и поверил, и оставил его, отстранённого, без пяти минут под следствием, без поддержки. Друг так друг. Будто у других он спрашивал, волновало его, с кем они, хорошие ли люди у них супруги. Не волновало никогда. Явно Хазин о своих любовных интересах не станет ему говорить, а остальное не Игорево дело. Все магазины уже были закрыты. Игорев порыв взять что-нибудь к чаю, и, когда Петя окажется дома, так с ним примириться, символически разделить стол, напомнить себе и ему, что не чужие люди и не изменилось ничего, вынудил его оббежать весь район. Везде были тёмные витрины, только в столовой, хоть и были заперты двери, горел свет. Игорь постучался в окно и долго ждал, когда с той стороны появится недовольная буфетчица. — Ну озоровать! Закрыты! Иди отсюда, а то милицию позову! — крикнула она, не приближаясь. — Да милиция уже здесь, гражданочка, — отозвался Игорь, — Помогите, никак нельзя домой с пустыми руками. Я заплачу. Буфетчица приблизилась к окну, оглядела его пристально. Игорь постарался изобразить просящее выражение лица, давно не практиковался, только в детстве, когда у тёти Лены выпрашивал пенки с варенья. Кажется, сработало, буфетчица заулыбалась. — Что, набедокурил, жена не пускает? Гром повинно кивнул. — Ох, что с тобой делать, — вздохнула она, — Ну, жди. Ждал Гром долго, так что засомневался, не постучать ли снова. Буфетчица приоткрыла раму, протянула ему бумажный пакет. — Что осталось, к вечеру всё сметают. Игорь, не заглядывая, пакет взял, протянул в ответ трёшку. Буфетчица отмахнулась. — Да иди. У самой дома такой, как начудит, так непременно все клумбы оборвёт. Ох, романтик. Гром улыбнулся. — Спасибо, спасаете. — Иди, — повторила буфетчица, лязгнула задвижка, свет внутри погас. Игорь поспешил домой. Несмотря на то, что от воспоминаний о поцелуе с Полиной всё ещё было тяжело и маетно, возможность примириться с Петром поднимала ему настроение. Они не ругались, конечно, но всё ж оба понимали, что между ними нет былой близости, и Грому, привыкшему к вечному присутствию Хазина, её не хватало. Он обычно здоровался от двери, обозначая своё возвращение, как-то так повелось с их первых дней жизни вместе, но теперь Хазина наверняка не было дома, поэтому Игорь беззвучно прикрыл дверь, стянул сапоги — в прошлом остались времена, когда они ходили по комнате обутыми — и, не снимая куртки, пошёл в кухню. В парадной он всё же заглянул в пакет, что за кота в мешке ему подсунули. В пакете были два пирожных «корзиночка», и Гром хмыкнул от мысли, что буфетчица явно припрятала их ещё утром для себя, сложно было поверить, что такая вещь залежалась. Сверху на креме лежали бисквитные шапочки грибков, и Игорь хотел поставить пакет на стол, чтобы не смять всё, прижав случайно. Не дошёл, замер на полпути. С его места хорошо было видно кухню, и ясно стало, что Петя не забыл выключить свет, он в самом деле был дома. Светлая макушка торчала из ванной. Выдумал тоже, ванную принимать, не делал этого с тех пор, как промёрз весь, после той истории с письмами. Когда Игорь его после сам раздевал, и водой поливал, и не брезговал, не боялся прикоснуться. А Хазин отшатывался и выворачивался вечно. Может, опять замёрз, или вообще свалился в воду, с Хазина станется, его приключения сами находят. Игорь замялся, сомневаясь, что делать. Окликнуть его — немедленно взовьётся, потребует, чтобы Игорь ушёл, выберется, даже если у него зуб на зуб не попадает. Отсидеться тихо в комнате, пока не выйдет сам — всё равно выйдет и станет глазам сверкать. Эта мысль Грома позабавила. Хазин был капризным как ребёнок, но это отчего-то не сердило. Как-то сочетались в нём доблесть боевого офицера и эта балованость, умещались внутри. Лучшим, конечно, было так же тихо развернуться и уйти, вернуться через час, уж наверное наплещется Пётр. Хотя, на улицу возвращаться совсем не хотелось. А потом Игорь услышал вздох, и обомлел, поняв, что Хазин плачет. Закусив костяшки пальцев, жмурясь болезненно и тихо всхлипывая. В его ванной. Плачет. От бессилия у Игоря часто заколотилось сердце. Эх, если бы нужно было кого-то победить, побороть, спасти, он бы бросился немедленно, не щадя себя. Но что делать тут, как утешить его, не ущемив гордости, если, стоит Грому сделать шаг, Петя вскинется и примется нападать, лишь бы не дать опомниться. И Игорь всё равно сделал небольшой шаг вперёд. Не мог же он просто стоять и смотреть. Хазин упёрся костяшками в лоб, выдохнул прерывисто, запрокинул голову, упершись затылком в бортик, и рукой обхватил его, зацепился длинными пальцами, будто держался. Дышал он часто, прерывисто, сглатывал часто. Потом дрогнул, замер, простонал. Игорь повернулся и тихо пошёл к двери. Лицо его горело, а сердце колотилось в горле. Вот же идиот. Плачет он. Рыдает, точно. Хазин тоже, конечно, нашёл время… Он подхватил сапоги, и, не надевая их, вышел в парадную, беззвучно прикрыл дверь. Пальцы дрожали, он поставил пакет на ступеньки. Тряпка ты, разведчик, сказал он себе строго. Ну и что такого. В первый раз что ли случайно застал товарища за чем-то личным. Вы оба мужчины, что тут стесняться, будто в казарме по ночам не случалось такого. Гром прижался пылающим лбом к двери. Трижды уже покрасили, но надпись всё равно едва заметно проступала. Нужно завтра четвёртый. Смущение, стыд, волнение сбились в пульсирующий ком, ударили под дых, скатились по животу щекотно, сладко. Гром сжал зубы, натянул сапоги и решительно зашагал по лестнице вниз. Бумажный пакетик с пирожными остался стоять на верхней ступеньке лестницы.