Вспышки свободы

Поднимаясь по лестнице, Петя старался достаточно высоко поднимать ноги, и всё равно пару раз споткнулся, едва удерживаясь за перила. Он был пьян, и уже устал от этого состояния, но, к сожалению, видел, что происходит с теми, кто так часто употребляет порошок, и не имел желания повторять их судьбу. А ещё не располагал возможностью, и, что уж там, это было основной причиной. Иногда Петя всерьёз сожалел о том времени, когда был в своей золотой клетке. Вероятно, он прежний бы проклял себя за такие мысли, потому что в то время он ничего не хотел больше, чем свободы. И как-то сказал Денису: «Возьми меня с собой, увези, ты же можешь?» Он рассмеялся в ответ. Хазин, родившийся в самой большой стране мира, вечно чувствовал себя в тесноте. Дело оказалось не в стране и не в городе, и даже не в погонах, хотя тогда казалось, именно они давят. Но ещё они развязывали руки, направляли, подталкивали, нашёптывали. В милиции от погон почти не было толку, не было места развернуться. Он иногда проворачивал мелкие сделки, без прежнего азарта, просто ради того, чтобы разжиться наличностью, чтобы оставить Грому святую убеждённость в том, что Хазин живёт на милицейское довольствие. Но это всё равно было не то, мизерная доля от того, что он мог раньше. И всё же, он был свободен. Сбежал, вывернулся из рук, которые ловили, нырнул под выставленные флажки и так смог уйти, потому что в самом деле никто не мог поверить, что он на такое способен. Петя сам не мог, он и не был способен, до Игоря. Игорь не знал, что он сделал, на каком дне был Хазин, когда они встретились, каким лучом света он стал для загнанного в угол Пети. Хазин ещё, конечно, посопротивлялся, потому что невозможно было поверить в реальность, серьёзность слов Игоря. Петя с детства считал себя лучше других, хитрее, приспособленнее. Даже свои недостатки он умело выворачивал так, чтобы они сыграли на руку. Да, отец запер его в рамках военной службы, зато там ему не нужно было начинать с нуля, была фамилия, знакомства, положение, которого другим только предстояло достигать. Да, каждое новое знакомство, грамота, назначение всё теснее делали загон, всё уже шоры, но зато, зато… Всегда находилось что-то, что казалось важнее. Когда находиться перестало, появился порошок. Петя на какое-то время бросил после войны, тогда много кто пил, или горстями глотал препараты союзников, американцы легко меняли амфетамин на водку. В их рядах это в целом считалось приемлемым, неофициально, конечно, официально не приветствовалось ничего, кроме спорта и любви к Родине. Но по факту важно было только чтобы они оставались лояльны в любой ситуации, а даже у самых идейных иногда могло дрогнуть что-то внутри. Лучше всех в поле работали молодые, они вообще не знали жалости. У тех, что постарше, обычно были свои слабости, у семейных дети, плачущие женщины, кто-то начинал видеть в арестантах пожилых родителей или товарищей по юности. Сомнения в их работе были вещью недопустимой, поэтому лишние мысли глушили всем, до чего дотягивались. Иногда Пете снилось, что он снова трясётся в машине, летящей по ночной Москве на очередное задержание, и даже во сне он не находил сил посмотреть в лица своих коллег, неизвестно, что было бы лучше, если бы они горели идеей или были равнодушно тупыми от количества выпитого. Он просыпался и слушал, как ровно во сне дышит Игорь Гром, который никогда не занимался бы тем, чем раньше занимался Петя, никогда не вёл бы себя так, не мог понять Петиной жизни, но всё равно как-то принял его самого. От Игорева принятия почему-то было тошно, как будто Петя его не заслуживал. Хотя, он и в самом деле не заслуживал. После того, как ночью, накрутив себя до крайней степени отчаяния, Хазин бросился в свой омут, неловко пытаясь показать всё то, что сказать словами бы никогда не смог, выразить своё пылкое страстное чувство, всё у них шло наперекосяк. Хазин и до этого знал, что Игорь из другого мира, но после признания это стало совсем ощутимо и очевидно. И Хазин, вывернувший себя наизнанку, перестрадавший отказ ещё до того, как он случился, не мог не озлиться, потому что он не умел иначе проживать ничего, его не учили, он вспыхивал, как спичка, когда другие могли грустить или сопереживать, он получал наставление стиснуть зубы посильнее на всё, что в детстве вызывало у него чувства. Был бы жив Цветков, ему бы не поздоровилось. А трогать своего щенка Дубина не позволял Гром, и Хазин полыхал внутри, не находя выхода своей злости, срывался на случайных людей и пил так много, как не позволял себе даже после возвращения с войны. Потому что Игорь снился, и глаза его, когда он узнал о смерти Юли. И тогда, и теперь снова. И захлёстывало опять, обидой и злостью, и хотелось крикнуть ему в лицо во сне, что Юля никогда его не любила. А, может, любила, Петя не знал, он вором прокрался в их тайну, и с бессильным бесправием урывал крупицы предназначенной другой нежности. — Ты во сне скулишь. Жалобно так, — сказал ему как-то Гречкин. Петя глянул в ответ невозмутимо, поджал брезгливо губы. Сделал вид, что не поверил. Прежде и правда не поверил бы, Хазин никогда, даже во сне, не ослаблял контроль, боясь выдать себя. А тут расслабился, поплыл, оказалось, что, когда тебя не разбирают на составляющие, а просто принимают целиком, это кружит голову крепче, чем самый чистый порошок. И подсаживаешься на это так же. Теперь, когда Гром держал дистанцию, Хазина ломало. По улыбке, по ласке в голосе, по коротким, невзначай, касаниям. Хазин забивал дни работой, пил и не оставался вечерами один, но от этого не становилось легче. Ему хотелось увлечься, хотелось как-то заставить себя переключиться, но как эти запуганные люди, стыдливо предлагающие свою любовь как ненужные вещи на рынке, так же украдкой и с тем же униженным пониманием никчёмности своего товара, могли сравниться с Игорем, сильным, свободным, уверенным в себе настолько, что Пете не верилось, что он не притворяется, в самом деле такой. Приходилось поверить. Приходилось признать, что заменить его было нельзя, и то слишком большое для прогнившей мелкой Петиной душонки чувство травило его хуже яда. С Гречкиным было спокойно, но он всё равно стремительно наглел, и связь с ним становилась опасной. Ясно было, что, если что, Гречкина защитит папаша, а Хазин окажется на месте Горюнова, но вряд ли ему так повезёт. В эти ночи, пьяные и безнадёжные, Хазин часто вспоминал Каховского, Гречкин морщился при виде его улыбки в эти моменты, бормотал: «Выглядишь жутко». Петя отмахивался. Он не знал, почему Кирилл, единственный из тех, кто заискивали перед ним прежде, продолжил с ним общаться, когда Хазин стал никем. Не то забавлялся тем, что теперь у него была власть и козыри на руках, не то упивался тем, как изменились их роли. Петю это не сильно смущало, он, будучи лейтенантом, нагибал директоров заводов и народных депутатов, уж с разбалованной золотой молодёжью проблем не было. Но было в юном Гречкине что-то такое, глубинное, настоящее, тщательно запрятанное, что Пете отзывалось чем-то знакомым. Может, и Кирилл в нём что-то своё видел, и потому их отношения можно было бы назвать товарищескими, на их извращённый манер, где каждый понимал, что другой его предаст при первой возможности, но, пока возможности не представлялось, они по-своему друг другом дорожили. Не от хорошей жизни, от безысходности. Но всё же не было в Ленинграде человека, с кем Петя теперь чувствовал себя свободнее. Мог бы с Разумовским, но тот под влиянием своего положения, и, вероятно, небезызвестного полковника, стал совсем приличным человеком, такого хорошо привести знакомиться, чтобы показать, какие у него хорошие друзья, но с ним уже не полежишь голова к голове, говоря обо всём так бессвязно, как могут только близкие друзья или люди под кокаином. А с Гречкиным говорили, даже смеялись, хотя Хазину было совсем не до смеха. Он жил с ощущением, что верёвка уже наброшена на его шею, просто пока Горюнов не затягивал узел. Он искал, спрашивал, он гонял своих осведомителей так, что его стали бояться. Было очевидно, что Илья не может действовать в одиночку, но никто ничего о нём не знал. На какой-то из граней отчаяния Хазин был даже близок к тому, чтобы просить Грома узнать у его товарища, Игната, но не стал, побоявшись того, что найдёт. Что первый расскажет свою версию событий. Что уж там версию, правду. Горюнову было нечего терять тут, у него не было службы, репутации, у него не было Игоря Грома, а от мысли о том, что он потеряет и Игоря, внутри сжимало липким холодом. Рассказывать Гречкину Хазин не собирался, но почему-то рассказал. Не предысторию, конечно, просто факт, что из старых делишек воскрес один зэка. Кирилл попытался было поёрничать, но быстро понял, что Петя не шутит, и примирительно сказал: — Да ладно, что он сможет один? Как там говорили, один в поле не воин? В поле Хазин разобрался бы со своей проблемой за десять секунд, это с учётом времени, которое потребовалось бы ему на то, чтобы расстегнуть кобуру, достать пистолет и прицелиться. Но Горюнов был в лабиринтах улиц, которые Петя почти полюбил, в тёмных подворотнях, которых теперь стал сторониться. Когда на службе за его спиной шептались, Хазин привык проходить мимо, смотреть брезгливо и снисходительно, конечно, в те разы, когда не считал нужным ввязаться в драку. А теперь появился страх. О чём они шепчутся, что они узнали. Может, стоит уволиться сейчас, не подставлять Прокопенко, не пятнать своим прошлым Игоря. Это было бы правильно, Гром наверняка бы так и сделал. Но Хазин был слишком эгоистичен, чтобы поступать правильно, и слишком верил в то, что Горюнов ошибётся. Это всё ещё не профессор Мориарти, о котором взахлёб говорил Гром. Он был обычным студентом, когда они встретились, и теперь был обычным уголовником, и, если после тюрьмы парень поумнел, то следовало признать, что у Пети было превратное представление о тюрьмах. Гречкин просто пытался его утешить, и уже тот факт, что он пытался, хотя был очевидно не обязан, говорил Пете о его отношении куда больше, чем любые слова. Этой ночью, когда Петя, как обычно, засобирался домой, Кирилл удержал его за предплечье. — Оставайся, — предложил он, заглядывая в глаза немного заискивающе, — Отец всё равно в командировке. Петя по себе знал этот формат взаимодействия с родителем, там обычно было два варианта: отец работает, ему не до тебя, и отец отдыхает, ему не до тебя. В те редкие минуты, когда отец решал заняться воспитанием, это обычно было так неуместно, что всё кончалось скандалом. Судя по скупым комментариям Гречкина, все счастливые семьи были несчастны одинаково, и за закрытыми дверями дома респектабельного семейства происходило то же, через что когда-то прошёл сам Петя. Сочувствия это не вызывало, скорее интерес естествоиспытателя — что будет с тобой, как кончишь ты, которого отец вместо того, чтобы держать под давящим на горло армейским сапогом, наделил неограниченной свободой. А ещё Хазин хорошо знал, как хочется чтобы хоть кто-то тебя самого воспринял всерьёз, в отрыве от фамилии, которая велика, как накинутая на плечи отцовская шинель. Он посмотрел в глаза Кирилла, ответил равнодушно, выдернув руку: — Не хочется. Гречкин тут же оскалился независимо. — Ну и вали. Хазин испытал за него странную гордость. А вот от себя не мог отделаться от брезгливости. Он ведь знал, что его никто не ждёт, и всё равно с тупым упрямством каждую ночь, в любом состоянии тащился домой. Знал, что будит Игоря, что тот молчит только из-за того, что говорить для него было привилегией для собеседника, и этого Хазин не заслуживал, и всё равно шёл, карабкался на бесконечную высоту Игоревой квартиры, как будто пытался до него самого дотянуться. Обычно — всегда — Игорь спал, и в квартире было темно, Хазин открывал дверь своим ключом, раздевался и проходил в кухню, а потом по возможности тихо ложился. Он старался больше не шуметь, и принимал душ там, откуда уходил, если, конечно, это не было коммунальной квартирой. Он пал низко, но не настолько. В этот раз дверь не поддалась. Хазин, пьяный, истративший все силы на подъём, тряхнул дверную ручку так, будто это могло помочь, и привалился лбом к двери. Через три слоя краски всё равно проступало «СУКА», неявно, не бросалось сразу в глаза, но всё же было различимо. В этом одурманенному разуму Хазина померещилось что-то символичное. Как и он, силится, пачкается в краске, вычищает себя, чтобы новая жизнь была, чтобы быть беленьким, а изнутри выбирается тёмное, проступает сучье нутро. Он бессильно ткнул кулаком в дверь, ощущая, какая толстым слоем положенная свежая краска чуть проминается под костяшками. С той стороны послышались шаги. Хазин ощутил вину и стыдную радость. Дверь распахнулась, Петя кое-как устоял на ногах. Игорь, видимо, спал, он щурился сонно, всматриваясь в парадную. Разглядел, кивнул, отошёл, пропуская, спросил хрипло: — Ты где был, Петь? Обычно не спрашивал. Обычно делал вид, что ему не то всё равно, не то он принимает, что Хазин ему не должен отчитываться. А тут всё же не выдержал. Петя ощупью проверил дверь — так и есть, ключ с другой стороны вставил заранее. Взгляд скользнул по Игорю сам, жадный, ищущий. Тот стоял, взъерошенный, тёплый со сна, майка его эта белая, краем заправленная в синие трусы. Такой правильный советский человек. И он, такой особенно неправильный рядом с этим эталоном порядочности. Петя нарочно задел его плечом, протискиваясь внутрь. Игорь поморщился, видимо, ощутил запах спирта. А Пете отчаянно захотелось к нему шагнуть, такому, как есть, холодному, пьяному, измотанному тревогой, и вжаться лицом между его ключиц, запах вдохнуть. А больше ни о чём не думалось. Это Хазину, похабнику, от которого вечно девицы краснели, и взрослые женщины сердито раздували ноздри, ничего не хотелось, кроме как дышать Игорем Громом, кому рассказать, засмеют. — Не задавай вопросы, ответы на которые не хочешь знать, — ответил он в пику резко, и снова вспомнились глаза Гречкина, и самому стало смешно, что ведёт себя как балованый мальчишка, но иначе не умел. У Игоря взгляд отчего-то потяжелел, Петя это даже в темноте разобрал, как он челюсти стиснул и брови свёл. — А, если хочу? Петю это разозлило. Они оба понимали, где был Хазин, и обоих устраивало молчание, так с чего теперь вдруг Игоря разобрало поговорить. Он огрызнулся со всей накопившейся от бессилия яростью: — Трахаться ходил, Игорь. Антисоветски и оч-чень хорошо! Судя по лицу, Гром ожидал ответа, вроде того, что Петя пил с каким-нибудь информатором с целью найти Горюнова. Он моргнул, закрыл дверь и сказал глухо, механически как-то: — Не кричи, соседи услышат. Помолчал и добавил серьёзно так, участливо: — А, если кто-то узнает? Хазину захотелось расхохотаться ядовито ему в лицо. Спросить: осознал? Теперь понял, под какой риск подставился? Понял, какую змею пригрел, и думаешь, как бы избавиться так, чтобы продолжать считать себя хорошим человеком? — Нельзя всю жизнь бояться, Игорь, — сказал Хазин тихо и зло. Это и было его жизнью. Страх, попытки исправиться, быть как все, отчаяние и понимание — всё равно не получится. А потом вызов, да пошли они все. Почему это он неправильный, почему он должен прятаться, если он лучше их всех, он сильнее, он всех может под себя подмять. — Петь… Игорь так это всегда говорил, что в животе, где-то под солнечным сплетением, становилось тепло. Как будто гладил этим словом. Петя своё имя не особенно любил, фамилия имела значение, имя-отчество были признаком уважения. А просто имя как будто не значило ничего, ничего до Игоря. — Я спать, — сказал Хазин сухо, не оборачиваясь, стянул свитер и брюки, и прямо так, в носках забрался под одеяло. Гром тихо стоял в темноте комнаты, Петя ждал, что он ещё что-то скажет, но услышал только, как тихо зашуршало одеяло. Ходил Игорь бесшумно. Лёжа в тёмной комнате, глядя в далёкий потолок, Петя думал, что сейчас самое время, чтобы говорить искренне. О своих опасениях, о рисках, о том, что для них обоих имело значение. Только вот он этого не умел, вот если бы надо было шутить над смертью, надо было быть циничным и злым, он бы отлично справился. Хазин лежал в постели, чистый до скрипа, и ощущал себя перепачканным настолько, что он никак не смог бы говорить с Громом на равных. А оправдываться или извиняться он не собирался. Игорь молчал тоже, может, ждал, пока Петя заговорит первым, может, спал, разочарованный им в очередной раз. Хазин крепко зажмурился, глаза пекло. А слова так и не приходили. Петя долго лежал без сна и думал обо всём. Следующей ночью он не вернулся. Игорь стал молчать иначе, раньше это было принятие всего, что Петя выкидывал, теперь в повисшей в кабинете тишине Петя слышал враждебность. Скорее всего, её не было, скорее всего, чувства Грома были больше похожи на досаду, но в Петином мире Гром бы его возненавидел, и он думал, что ненавидит. Хазину было некуда идти, и это новое состояние унижало его сильнее, чем страх разоблачения. Пару ночей провёл в чужих постелях, но это было не то, из состояния, где он решал, на сколько остаться, он переходил в какое-то жалкое состояние приживалки, и потому, хотя Кирилл даже, казалось, искренне рад был его компании, Петя стал искать себе жильё. Это было не так-то просто устроить. То есть было общежитие, где-то на окраине, Хазин даже отчаянно съездил посмотреть, но, едва ощутив спёртый запах пота, кислой капусты и табака, развернулся, не дойдя до комнат. Комендант только удивлённо посмотрел ему вслед. С прежними возможностями Петя бы решил всё одним днём. Но теперь у него даже денег собственных не было. Можно было заработать по-быстрому, но, зная, что за ним следят, это пришлось бы делать с особенной осторожностью, а Хазин в целом никому не доверял, поэтому эту мысль пока пришлось оставить. Когда подумал, где можно устроиться, сначала стало смешно, а потом продрало какой-то странной дрожью. Петя не то чтобы всерьёз был суеверен или верил в судьбу, нравилось ему иногда про что-то такое послушать, и очень нравились истории, от которых внутри всё замирало от сладкого ужаса, но это было в детстве, до того, как узнал, что такое ужас настоящий, до того, как система образования протопталась по его душе, выгоняя оттуда мельчайшие крупинки его веры в потустороннее. Он снова поверил во что-то такое на войне, потому что ему нужно было, хоть во что-то, а в людей он не мог, не умел. Он каждый раз думал, что это письмо точно будет последним, и надеялся, что по крайней мере сослуживцы Грома потрудятся написать его невесте о том, что он погиб, конечно, героически, конечно, спасая других. И тогда вокруг много происходило такого, что нельзя было объяснить иначе как вмешательством высших сил. Сколько раз он по краю ходил, всегда вело что-то, сберегало. И теперь это же ощущение чужого взгляда догнало его на пороге флигеля, где на полу между досок наверняка осталась кровь Каховского, замыли наспех, никому это в самом деле не было нужно. Как он и думал, желающих жить в холодном флигеле с такой историей пока не нашлось, наверняка найдутся весной, но Петя не планировал так надолго в нём задерживаться. Ему нужно было просто разобраться с Горюновым, и чтобы за это время никто не пострадал. Игорь не пострадал. Душа во флигеле не было, вообще не было подведено воды, поэтому Хазина больше успокаивал сам факт того, что ему есть, куда сбежать, но время проводить он предпочитал с комфортом. Гром попытался придержать его за локоть, задержать в курилке, наверное, хотел поговорить, но Петя вырвался. Этот его вопросительный собачий, преданный взгляд. Хазин в ярости влетел в кабинет, схватил вещи и сбежал посреди рабочего дня, лишь бы больше его не видеть. Гром закусил удила, с того дня они даже не здоровались. Зайцева смотрела растерянно то на одного, то на другого, приносила лимонные кексы, просительно обращалась к каждому в отдельности. Игорь отмолчался, Хазин рыкнул в ответ, и она сникла, отстала. Петя бы избавился от неё вовсе, но ему настойчиво намекнул Прокопенко, что у них не принято по одному ходить, и что он одному слишком свободолюбивому гражданину Грому это объяснял, и Пете объяснит, если надо. А вариантов внутри отдела у них не было, с Игорем Хазин работать не хотел по понятным причинам, а Дубин был слишком советский пионер, его Петя легко представлял в коротких шортиках, галстуке и с рукой, вскинутой в салюте. Зайцева по крайней мере вела себя смирно, и, поняв, что Петя на неё саму не сердится, и, пока она не начинает расспросы, с ним можно продолжать кататься на машине и болтать, ловя его снисходительные взгляды, повеселела. В работе она была довольно бесполезна, не мешала, всё записывала, не брезговала кровью, грязью и прочим, чем женщинам было положено брезговать в Петином мире генеральских жён, и Хазин про себя признавал, что в других обстоятельствах они с простодушной Ксюшей могли бы быть даже дружны, она охотно восхищалась им, смотрела тепло, но без этой глупой поволоки, и даже болтовня её, поначалу раздражавшая, теперь была обычным шумом их рабочих будней. Но он не мог воспринимать её отдельно от Игоря, тот будто всегда стоял между ними, и Петя держал с ней дистанцию, нарочно лишая себя возможности дружбы. Они регулярно выезжали на вызовы, и всё как будто было обычно. Кроме того, что Петя перестал появляться у Игоря. Кроме того, что вся жизнь Пети стремительно катилась под откос. А потом они вошли в ограбленную квартиру, куда летели наперекор светофорам, потому что звонивший сообщил, что услышал движение внутри и побоялся войти, потому что собирались брать с поличным, и нашли только пустую квартиру, беспорядок, свойственный ограблению, и снятую с рычага телефонную трубку. Зайцева взяла её, и Петя уже запоздало рыкнул: «Пальчики, дура!», отчего Ксюша обиженно поджала губы и протянула ему трубку. — Это, кажется, тебя, Пётр Юрьевич, — сказала она удивлённо. Петя нахмурился, не понимая, что она имеет в виду, но в предосторожностях уже не было смысла, трубку он взял. — Петя? — спросил показавшийся знакомым женский голос. — Кто это? — сухо спросил Хазин. В трубке раздался смех. — Петя, что за шутки. Мне набрали, сказали, что со мной станет говорить майор Хазин, а ты не знаешь, кому звонишь? Хазин смешался. Он узнал голос супруги Прокопенко, и теперь не понимал, как к ней обратиться, потому что назвать её на Игорев манер тётей Леной не позволяла степень близости, а отчества её он не знал. — Это тётя Лена Прокопенко, — разрешила она его сомнения. — Да, тёть Лен, я узнал, — почти смущаясь, понизил голос Петя, — Я перезвоню вам, хорошо? — Хорошо, — легко согласилась она, и спросила с таким искренним беспокойством в голосе, что Пете захотелось прямо тут закурить, — У тебя всё в порядке? Хазин испытал малодушное желание ответить, что нет, что у него ничего не в порядке. Так по-детски искренне взахлёб пожаловаться, выслушать уверения, что он молодец, всё наладится. Но он сухо отозвался: — Да, извините за беспокойство. И повесил трубку. Сердце стучало в горле. Петя не любил умных женщин, потому что перед ними робел, а Петя не любил робеть. Умные мужчины не оказывали на него такого гипнотизирующего действия, а женщины будто видели насквозь, и он, тщательно скрывающий свои тайны, был с ними обычно снисходителен и груб. Но совершенно безоружен Хазин оказывался против женщин житейски мудрых, к которым, к счастью, не относилась его мать, подавленная отцом, печальная и тихая, когда-то нежно любившая маленького сына, а после сдерживающая ужас от того, во что её мальчик вырос. Хазин был злопамятен и злоблив. Возможно, не знай он материнской любви вовсе, он относился бы к матери со сдержанностью, обычной в их рядах, но, тоскуя по её теплу, он был с ней особенно жесток и, даже провожая в её собственную ссылку, не нашёл для неё теплых слов, потому что не думал о ней вовсе, слишком озабоченный собственной судьбой. Елена Прокопенко вызывала у Пети ужас потому, что она, будто, видела его насквозь, и при этом не испытывала страха или отвращения, что он читал в глазах матери, а как будто жалела. Это было по-настоящему страшно. А теперь Пете намекнули, что его связь с этой семьёй известна врагу — он не использовал этого слова с войны, хотя оно было популярно, враг народа звучало громко и хлёстко. У Пети врагов не было, были те, через кого он перешагивал, карабкаясь наверх. Теперь враг появился, и враг был информирован настолько, что сложно было не подумать о наличии у него собственной разведки. Помолчав, Петя аккуратно протёр трубку носовым платком и повернулся к Зайцевой. — Нужно дождаться хозяев квартиры. Вполне вероятно, ничего не пропало, и заявления они писать не станут. Ксюша смотрела не него удивлённо, почти испуганно. Она ему нравилась именно тем, что для неё Петя был загадкой. Хазин через силу улыбнулся. — Жизненный опыт. Опечатай дверь, чтобы не сидеть тут до вечера, и едем. У меня сегодня ещё много дел. Нужно было решать вопрос с жильём и работой, нужно было, но от одной этой мысли Хазин ощущал, как верёвка на горле затягивается туже. Куда бы он пошёл, уволившись из органов? Что он вообще умел, он, всю жизнь практиковавшийся только в пастушестве, отделении паршивых овец от остального стада. Разве мог он пойти на завод, разве был прок от служебной, натасканной на кровь собаки, в мирной жизни? Невыносимо хотелось признаться Игорю про звонок, разделить на двоих эту ношу, но Хазин хорошо понимал, как отнёсся бы сам, скажи ему кто-то, что общение с этим человеком ставит под удар его семью. А своей семьи Петя даже не любил, просто у него было понимание, что никто другой за него заступаться не станет. Игорь стал, но противопоставлять себя Прокопенко точно не стоило, там нет выбора, точнее, выбор очевиден. А значит, держа в голове мысль о том, что у Горюнова был осведомитель, знавший достаточно, нужно было от Игоря отстраниться насколько это возможно. И в первую очередь съехать, и сообщить об этом при свидетелях, что Хазин Грома знать не желает. Петя знал, что получится хорошо, убедительно, и при мысли о том, какие у Игоря будут глаза, заныло что-то за грудиной. Тот искренний, простой, нельзя его предупреждать, всё выдаст, всё испортит. Он всё равно уже Петю ненавидит, пускай будет одним поводом больше. Хазин кивнул сам себе, сидящая на пассажирском сидении Зайцева посмотрела удивлённо, спросила участливо: — Всё хорошо? Соврать ей было легко, и не вызвало вообще никаких чувств. — Да, отлично. Теперь на телефоне, пока не позвонят хозяева с сегодняшнего ограбления. Ксюша покладисто кивнула. Они вместе выбрались из машины, прошли в отдел. На входе толпилось необычно много людей, кто-то гомонил у доски объявлений, кто-то пререкался с дежурным, Платова фотографировали для газеты, и он, стоя в форме, с кислым лицом обмахивался бумагами в ожидании, пока фотограф настроит камеру. Несколько человек зубоскалили, наблюдая за этим. Зал был полон, осталось только начать представление. Хазин на мгновение задумался о том, как выманить Грома из кабинета, но тот появился сам. Дима почти вприпрыжку бежал, что-то ему оживлённо рассказывая, а Игорь шагал, глядя прямо перед собой, и, кажется, вовсе его не слушал. — Гром, — окликнул его Петя. Игорь моргнул и остановился в паре метров, будто колеблясь, стоит ли подходить, переступил с ноги на ногу, оттянул воротничок гимнастёрки от горла пальцем. — Хазин, — глухо отозвался он. Не давая себе времени засомневаться, сжалиться, передумать, не давая себе времени спастись, Петя начал, задирая подбородок и щуря презрительно тёмные глаза: — Я хотел тебе сказать, что заеду сегодня вещи забрать, ключи отдать и всё такое. — Ключи? — переспросил Гром. Не выглядел он обиженным или удивлённым, это почти ранило. Подумалось, что нужно было сначала порошка, а потом уже разговоры. Был бы один в машине, так бы и сделал, но при Зайцевой постыдился, теперь сожалел. — А чего ты удивляешься, я давно по другому адресу проживаю, — припечатал Хазин. Гром медленно кивнул и сделал несколько шагов в сторону двери. — Добро. Дать бы ему уйти, закончить этот разговор, к которому прислушивались некоторые из свидетелей, а, значит, о котором все в отделе скоро узнают, но засвербела обида. То есть так вот, то есть в самом деле только и ждал, когда избавиться, просто радости не может показать? Хазину захотелось побольнее ударить, он поймал Игоря за плечо, и даже через плотную его кожанку ощутил, как Грома колотит мелкая дрожь. — Петь, — сказал Гром тихо, шагнул ближе, оступился, мазнул мутным, больным взглядом по глазам Хазина, выдавил тихо, — Что-то мне… Ты перед Фёдором Ивановичем меня прикрой. — Дверь открывай, — скомандовал Хазин отрывисто, поймав растерянный взгляд Дубина. Тот отреагировал сразу, Петя нырнул под Игореву руку, обнял его за пояс и почти волоком потащил к машине. Игорь шёл, но медленно и тяжело, теперь Петя не мог понять, как сразу не заметил, как тот бледен, и что лицо у него блестит от пота, хотя в отделе уж точно не было тепло. Гром неловко улыбался и бормотал что-то, будто извиняясь, Петя не разбирал слов. Дубин дошёл с ними до машины, помог открыть дверь, спросил растерянно: — Куда его? Я ему говорил, что лучше дома отлежаться, но он же упрямый… — Разберёмся, — ответил Хазин сухо и захлопнул дверь машины. В самом деле, ему бы не помешал кто-то, кому можно было задать тот же вопрос. Гром часто дышал ртом и облизывал губы. — Петь, ты правда… Ключи? — спросил он хрипло. — Заткнись, — дружелюбно посоветовал Хазин. Стоило везти Грома домой, но там ему нужен был уход. Нужен был кто-то, кто будет рядом, и чьего общества он захочет. Наверное, стоило сообщить Прокопенко, и они всей семьей станут вокруг Игоря водить хороводы. Наверное, в детстве так и было, когда Гром болел. Тётя Лена варила ему суп, насыпала горчицу в вязаные носки, а Фёдор Иванович спрашивал о самочувствии и предлагал партию в шахматы. О Пете в детстве тоже заботились, заботились так хорошо, что он любил болеть, и, стараясь снова оказаться в постели, чтобы мама была рядом, добился того, что отец вовсе запретил ей подходить, если наследник снова простудился. Одного раза в больнице с бронхитом в полном одиночестве ему хватило, чтобы разлюбить это. — Тебя к Прокопенко отвезти или домой? — спросил Петя сухо, и, не дождавшись ответа, повернул голову. Игорь сидел, запрокинув голову, бессильно уронив большую ладонь на сидение. Хазин тряхнул его за плечо, тот не проснулся. Ругнувшись, Петя крутнул руль, разворачиваясь, и поехал к больнице, заранее предвкушая то, как сильно будет недоволен Гром, когда придёт в себя.