Вспышки свободы

Когда Игорь пытался восстановить в памяти события тех нескольких дней, выходило плохо, как будто вспоминал что-то, происходившее очень давно. Как будто это всё было много лет назад, а, может, и вовсе не с ним. Как воспоминания из детства, истёртые фотокарточки, фрагменты, всплывающие в памяти, по которым сложно понять, было это или придумал так давно, что поверил в то, что это взаправду. Мамино платье, тяжёлое, льняное, пахнущее нафталином и сухоцветами. Колокольчик над дверью булочной, ленивый и толстый кот на окне. Офицерский кортик, кожаные ножны, а сталь ледяная и даже на вид острая. Было это или так мало было воспоминаний о детстве, что что-то, особенно ему понравившееся из книг, стало ими? Что было в самом деле из того, что мерещилось ему, пока он метался в лихорадке. Что-то из этого точно было сном. Но как теперь понять, отделить, если всё было так реально. Садился на край его постели отец, качал головой, как будто сожалел о чём-то. Похлопывал его по одеялу пудовой ладонью Игнат, так что в груди трещало, будто он спелый арбуз, и Гром заходился изнурительным кашлем. Игнат говорил: «Давай, старшой, просыпайся, пора». Игорь послушно приподнимался на кровати, хоть голова и казалась наполненной свинцом и тянула обратно к подушке, он знал слово «надо», он слышал, как за дверью посмеивается Бондарев, говорит что-то насмешливо и грубо, сплёвывает под ноги, и знал, что нужно идти в разведку, ждут только его. Чужие руки ловили, давили на плечи, и перед едва разомкнутыми ресницами оказывался Петя, бледный, с плотно сжатыми губами, который не давал подняться. — Пусти, — просил Игорь. — Куда? — взрыкивал Хазин грубо и пыхтел, — Здоровый, сволочь. Лёг на место, а то прикажу тебя вязать. — Меня ребята ждут, — шептал Игорь бессвязно, искал взглядом Игната, но его голос уже слышался за дверью, и Гром тянулся туда. — Какие ребята? — терпеливо и устало спрашивал Хазин, когда изнурённый борьбой Игорь всё же падал на подушку. — Мои, разведчики, — Игорь облизывал сухие губы, просил, — Дай воды. Петя подносил ему кружку, поддерживал голову, зубы дробно стучали по краю, вода казалась ледяной. — Без тебя сходят, — огрызался Хазин, когда Игорь опять начинал беспокоиться, а потом рявкал, — Старшина, слушай мою команду. Лежать на месте, ясно? — Так точно, — бессильно выдыхал Гром, и обмякал, забывался тяжёлым сном. Это было в самом деле или снилось? А Фёдор Иванович, который говорил устало: «Да присмотрят за ним тут, иди домой», он был? А взволнованный Дубин, рассыпавший по палате яблоки и лазавший за ними под кровать, а Зайцева, слабо пожимавшая Игореву ногу через одеяло? Нет, это, должно быть, бред, зачем им было приходить, они никогда не общались вне работы. Петя мог бы, но вряд ли и он был, он же теперь избегал Игоря. Наверное, по-своему берёг, а Игорь в ответ уважал его решение, и не пытался сближаться, хоть и свербело, чесалось, тянулась рука поскрести, как корку на ссадине. Он маялся, находя подтверждение прошлым своим мыслям — нельзя привязываться, нельзя подпускать к себе, всё равно уйдут, всё равно потом опять привыкать к одиночеству. Хотя, в этом бредовом сне все возвращались. И Петя был рядом, ругался последними словами, курил прямо в палате, а, когда медсестра его застала и стала отчитывать, наорал на неё. Игорь хотел его одёрнуть и не смог пошевелиться, он вообще не был уверен, что ему не чудится всё это. Хазин на удивление быстро унялся, утёр губы тыльной стороной ладони и сказал как-то виновато: — Простите, это так… Последствия контузии. Медсестра, уже шмыгавшая носом, глянула на него уважительно, и попросила: — Вы хоть в форточку… Всё же тут больной человек. — Да он привык, — ответил Петя, но потом исправился, — Хорошо, я не стану, вы на меня не обижайтесь, хорошо? Медсестричка смутилась и убежала. — Петь, — позвал Игорь, пытаясь сфокусировать взгляд, понять, правда ли это Хазин, — А тебя что… Контузило? — Нет, я с детства такой, — огрызнулся Хазин, потом затушил сигарету и усмехнулся, — А, ты про это? Да я подумал, знаешь, удобно. и вопросов меньше, что угодно можно оправдать. Игорь тихо, бессильно засмеялся, не открывая глаз. Хазин пригладил нежно его волосы и сказал тепло: — Спи. Игорь спал. Временами он снова принимался метаться, пытаться встать, и каждый раз его ловили, увещевали, проклинали, каждый раз разные люди. Когда-то это был отец, когда-то Прокопенко. Иногда он вовсе не разбирал, кто рядом с ним, бился, выкрикивал приказы, и тогда приходила короткая боль, а за ней покой. Ночью пришла Юля. Игорь ждал её, но не надеялся, что она придёт. Он смотрел, боясь спугнуть, на её тонкий профиль, на то, как отводила знакомым жестом волосы со лба, встречал жадно её взгляд. Она опустила руку и невесомо коснулась его лица, и Игорь почти застонал, потому что это было очень приятно, её пальцы были холодными, а он, оказывается, весь пылал. Юля погладила его лоб, щёку, отвела руку, и он, забыв об осторожности, потянулся за ней, шепча сбивчиво: — Погладь, погладь ещё… Рука вернулась, касалась легко и щекотно. У Игоря защипало в носу, он зажмурился. — Юля, — прошептал он. Холодные пальцы дрогнули, отстранились, он поймал запястье и прижался заросшей щекой к ладони. — Юля, Юля, — бормотал он, обжигая ладонь горячим дыханием. Пальцы обеих рук погладили его по лбу, по щекам, по шее, Игорь запрокинул голову с блаженным стоном. Это было хорошо и от холода, и от того, как приятно отзывалась непривычная ласка. Плечи покрылись мурашками, Гром выдохнул долго, попросил: — Поцелуй меня, Юлька. Мы не увидимся ещё долго, я к тебе не спешу. Но ты поцелуй, а? Первый наш… — Не первый, — почему-то ответила она, и прижалась губами к его губам, а потом целовала его щеки, глаза, лоб, и Игорь выдыхал счастливо и коротко и едва заметно улыбался.

***

Он всегда от болезни просыпался, как ни в чём ни бывало. Мать говорила, а потом и отец рассказывал, что он, ещё будучи младенцем, заболел горячкой, ему никак не могли сбить температуру, и врач даже высказывал осторожные опасения матери. А потом в один день он просто проснулся, свежий и бодрый, и дальше стал заниматься своими младенческими делами. Так и повелось, какой бы недуг ни добирался до него иногда, отступал он как-то разом, никогда не растягиваясь на долгие расшаркивания. Небо за окном светлело зарёй, в кресле, явно не местном, притащенном откуда-то, вероятно, из комнаты отдыха, неловко поджав ноги и укрывшись халатом, спал Петя. Даже во сне он не выглядел спокойным, лицо его было бледным, он чуть хмурился и едва заметно вздрагивал во сне. Значит, по крайней мере он не снился. — Петь, — окликнул Игорь тихо. Хазин тут же оказался на ногах, покачнулся, шагнул ближе, взгляд у него был дикий. — Что, опять в разведку собрался? — спросил он хрипло со сна. Игорь виновато улыбнулся. Петя что-то увидел в его лице, шагнул ближе, небрежным каким-то привычным жестом ткнул тыльной стороной ладони в лоб и выдохнул зло. — Оклемался, гад. Ему уже тут мерки на гроб снимать собрались, а он оклемался. — Прости, — засмеялся Игорь, потёр горло, — Поживу ещё. — Ладно, — проворчал Хазин, отступил, устало опустился в кресло, потёр ладонями лицо. Было видно, что он смертельно устал, и что ждал подходящего момента, когда с Игоря за это спросить. Но пока момент подходящим не счёл, расслабился, достал сигареты. — Контуженный, — вспомнил Гром. Хазин усмехнулся, подкуривая, глянул остро. — Память всё же не совсем пропала? А болтал так, как будто умалишённый. — Не без этого, — согласился Игорь, потёр живот через одеяло, — Жрать очень хочется. — Ещё бы, — согласился Хазин, выдыхая дым вверх, — Три дня даже для тебя многовато. Вон, на тумбочке под полотенцем пирожки. Я бы не стал, они со вчера лежат, но тебе же нипочём, бронированному, ешь. Гром сначала сгрёб из миски пирожок и откусил половину, потом дошло, охнул. — Как три дня? Хазин пожал плечами, не желая повторяться. Спросил ехидно: — Выспался? Игорь механически кивнул, жуя, сунул вторую половину пирожка, было сухо, но всё равно вкусно, потянулся за ещё одним, бормотнул невнятно: — Такое снилось. У Хазина глаза стали как два дула, следака в нём было видно и в гражданке, а тут в кителе. Игорь вспомнил, Петя всё время, пока ему виделся, в форме был, Гром бы нарочно такого не придумал, сроду не видел его таким. — Да так, — неохотно пояснил он, потёр лоб основанием ладони, — Война снилась, отец… Прокопенко был тут? Петя кивнул, затянулся, не сводя с него пытливого взгляда. — Сложно было разобрать, что правда, что бред, — пробормотал Гром и задумался, жуя. Хазин побарабанил пальцами по подлокотнику каким-то нервным жестом, Игорь вспомнил. — Ещё снилось, что ты съехать хотел, — он глянул искоса, уточнил, — Снилось же, Петь? На этот раз Хазин долго молчал. Затянулся ещё, покусал губу. Выдохнул, окутав себя дымом. Сказал тихо и хрипло: — Это ради твоей безопасности, Игорь. Мне на последнем деле трубочку передали. А там тётя Лена Прокопенко. Понимаешь, к чему это идёт? Гром помрачнел. Хазин продолжал спокойно: — Это моя война. Я, может, на тебя насмотрелся, но не хочу больше как раньше, другими прикрываться. Прежде я бы тебя натравил, а сам отсиживался подальше, шкуру берёг. А теперь не могу. Чувствую, понимаешь, потребность быть героем. — А я, значит, должен тебя на этой войне бросить одного? — уточнил Гром. Он же видел, что Хазин на ногах не стоит. А тот, даром что хлыщ, тонкий, кажется, плевком перешибёшь, выдерживал свои недельные загулы, и даже носом не клевал, злее только становился. Значит, все эти три дня подле него провёл, как убежал в китель переодеться, чтобы позволили тут начальственно на всех покрикивать, так и не уходил, в кресле ютился и выхаживал его, как санитарка. Гром почти пожалел, что пропустил ту часть, где Хазин выбивал ему отдельную палату, и это ведь не для Грома, а для него самого, чтобы удобнее было его высочеству. Сердце затопило теплом. Трепач, а ведь верный, как собака, просто раньше некому было это показать, видно, поэтому и бахвалился вечно, что сам по себе, ни с кем, волк-одиночка. От мысли, что ему, Игорю, верный, внутри стало щекотно и смешно. Думал, будет противно как-то, зная про Петю всякое. А не стало. И накатило воспоминание о Юле, подумалось — вдруг не привиделось, то есть не всё? Что-то мерещилось, что-то нет, как разобрать теперь. О таком ведь не спросишь. Петя курил и морщился. — Не начинай, Гром, — а потом сказал вдруг, глядя в пол, упрямо выпячивая челюсть, — Мне, если хочешь знать, тоже от тебя съезжать не хочется. Где я ещё такие хоромы найду задарма. Игорь улыбнулся. — Оставайся, Петь. Придумаем что-нибудь. Всё не одному. Хазин глянул недоверчиво, опытный, битый. И несмело, едва заметно улыбнулся. — Поглядим. Думал, помрёшь, оформлю наследство. — Куда там, мы ж не расписанные, — отшутился Игорь, и увидел, как Хазин засиял от удовольствия. Должно было стать противно. Почему-то не стало.

***

Петю он прогнал спать, хоть тот и упирался, геройствовал, важничал, что без него тут немедленно всё пойдёт под откос. Но ушёл, и Игорь, который чесался, как вшивый, от того, что его только переодевали, беспамятного, меняя рубаху, а он изрядно потел в горячке, решил выбраться на поиски душа. В коридоре его немедленно поймал Илья Евгеньевич, пообещал пристрелить, чтоб не мучился, и вернул в палату. Из его комментариев Гром понял, что с Хазиным они были на ножах, что болезнь случилась потому, что наложилась подхваченная и на ногах переносимая простуда на его старые травмы, которые по мнению врача сами по себе были с жизнью несовместимы, и что нечего ему шляться по отделению, а, если он чувствует себя здоровым, так это трагическая случайность, так ему и надо. После Ильи в палату заглянула медсестра, измерила ему температуру, расспросила о самочувствии, а потом, смущаясь и хихикая, спросила вдруг: — Игорь Константинович, а майор женатый? — Какой майор? — искренне не понял Гром. — Ну, тот, — отозвалась она с девичьим лукавством, — Который с вами тут был, товарищ Хазин. Игорь понял, что это, наверное, та самая, что Петю отчитывала в одно из его пробуждений. Он вдруг смешался, не найдясь с ответом, бормотнул: — Не знаю… вроде нет. Медсестра посмотрела удивлённо. И ясно — не знаю, что за ответ, ясно же, что не посторонние, раз Петя ночи у его кровати проводит. Надо было сказать, чтобы у него спрашивала, да и всё, чего вообще лезть. Подумал, что, может, Петру неприятно будет, если с ним станут девчата знакомиться, а потом сам на себя осерчал — какое ему дело. Наверное не раз и не два в жизни Хазина такое случалось, Игорь сам сколько дивился, что парень вроде него не женатый. Но он же тогда не знал. Хотя, может, это у Хазина просто не было отношений, хороших, настоящих, поэтому он. А вот встретит хорошую девушку, как эта медсестричка, одумается… Вспомнилась Полина, и на душе стало паршиво, тяжело. Мысли зашевелились снова неподъёмные, тёмные. Медсестра улизнула тихо, видя, что пациенту не до неё. Узнав, что он очнулся, к нему потянулись посетители. Видно, Хазин отчитался Прокопенко, и тот приехал сам, с прицепом в виде Димы и Ксюши. — А у нас вообще никто не работает? — удивился Гром. Дубин немного смутился, а Зайцева только рассмеялась. — Преступники в ваше отсутствие приличнее себя ведут, Игорь Константинович, может, вам на пенсию пора? — Не дождётесь, — отозвался Игорь, и по взгляду Прокопенко понял, что интонации у него в этот момент были совершенно Петины. Коллеги привезли ему свежих газет и пожеланий выздоровления и быстро откланялись. Фёдор Иванович открыл форточку, устроился в кресле, упёрся локтями в колени. — Напугал ты нас всех, Игорёк, — сообщил он с укором. Гром потупился. Сколько бы лет ему ни было, перед Прокопенко он всегда себя чувствовал нашкодившим мальчишкой. — Ленок, вон, капли от сердца пила. Зайцева глаза все выплакала. А Хазин твой… Хотел было исправить, но не стал, продолжил слушать, опустив взгляд. — Как с цепи сорвался. Пришлось отгула ему выписывать в счёт отпуска, упрямый же, чёрт. Кто бы подумал. Игорь глянул вопросительно. Фёдор Иванович улыбался. — Да кто бы думал, что генеральский сынок такая первоклассная сиделка. Гнали его метлой поганой, Третьяков на него с кулаками полез. Так он чуть пальбу тут не устроил. Температуру тебе мерил, записывал, тряпочку на лбу менял, следил за временем приёма лекарств. — Судно хоть не носил? — с надеждой уточнил Игорь, смущённый этой перспективой. — Вот и Третьяков спросил, собирается ли, — лукаво отозвался дядя Федя, сделал паузу, продолжил почти разочарованно, — Но тут побрезговал. Гром выдохнул с облегчением. Он помнил, как в первый раз в больнице это было стыдно, это было в госпитале, в сорок втором, первая его вынужденная беспомощность, не последняя. На фронте-то не думалось о таком, что самым сложным будет не ранение, а мучительный стыд перед юной санитаркой, совсем девочкой, которая помогала ему, когда терпеть уже стало невыносимо, под шуточки соседей по палате, которые веселились от Игорева юношеского смущения. Он передёрнул плечами, глянул на Прокопенко упрямо. — Выписаться хочу. Нечего тут разлёживаться, здоровый уже. — Ты, голубь, не горячись, — взвешенно отозвался Фёдор Иванович, — Никто тебя дольше нужного не продержит, Пётр тут всем как кость в горле, выпнут при первой возможности, тут будь покоен. Снова стало внутри щекотно и приятно от мысли, как Пётр со всеми собачился, чтобы ему скорее оказали помощь. Игорь в чужой заботе не нуждался, не мальчик, сам со всем справлялся, как отца не стало, так сразу и повзрослел. И странно было, когда за ним ходили, как за малым дитём, но в такой ситуации отчего-то хорошо. Вздумай Хазин просто так ему пенки с молока снимать, Игорь бы только пальцем у виска покрутил. А так, вроде, по делу, и всё равно такая теплая забота, которой от Хазина ждать не приходилось. Ещё и отпуск свой под это всё прогуливал. Забрав опустевшую миску из-под пирожков, ушёл Прокопенко. Игорь пролистал газеты, маясь от безделия. Он в самом деле чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, тело требовало движения, хотелось пройтись быстрым шагом по морозному проспекту, а приходилось лежать, будто он в самом деле больной. Так мысли снова догоняли его, и Игорь, спасаясь, поднялся и стал делать гимнастику, чтобы как-то себя занять. После обеда ему принесли таз и воды, помыться, а также обещали не задерживать, звучало это именно как говорил Фёдор Иванович — всем тут не терпелось избавиться от вздорного санитара. Петя вернулся, когда Игорь, переодевшись в чистую рубашку, устроился в кровати. По его лицу Гром сразу понял, что что-то не так, но не мог понять, что, смотрел недоуменно, что это тот с порога дверями хлопает. Хазин был гладко выбрит, одет в свои заграничные тряпки, как на свидание готовился. Едва приблизившись, он зашипел: — Ты что же, Игорь Константинович, сватьёй заделался? Гром понял. Вроде и смутился для вида, и смешно стало, как представил, как Хазин от медсестрички убегал. Бормотнул, сдерживая веселье: — Прости, Петь. Спрашивают же девочки. — Спрашивают, — передразнил хмуро Хазин, — А ты не трепись, разведчик. Игорь всё же засмеялся. Петя фыркнул досадливо и упал в кресло. — Болтун — находка для шпиона, слышал такое? — Было дело, в кино где-то, — отозвался Гром, замялся и сказал негромко, — Я это, хотел, Петь… — Только не благодарственные речи, — скривился Хазин, — Оставь это до моего юбилея. Или до похорон, если доживёшь, что вряд ли, конечно. Гром понятливо кивнул. Были бы рядом, по плечу бы похлопал, а так пришлось ограничиться кивком. Помолчали, переглядываясь как-то неловко, Хазин достал сигареты, задумался, разглядывая пачку. — Нужно найти Горюнова. Всё остальное неважно, картина эта… — Да в смысле неважно, Петь, — нахмурился Игорь, — Всё важно. А убийство… — Он не убивал, — перебил его Хазин уверенно, — Это другое. Как и с телефоном, просто чтобы в меня ткнуть. Напомнить… Разное. Гром глянул удивлённо, но, заметив, как Петя хмурится, решил не расспрашивать. В прошлом Петра хватало эпизодов, о которых лучше не вспоминать, это он уже понял. У того в такие моменты такое уязвимое что-то появлялось в позе, Игорь знал, какое мимолетное это его состояние, что, если спросить, тут же ощерится, станет защищаться. И каждый раз в груди замирало от того, что Хазин ему позволял себя таким видеть, предупреждал — плохо там всё дальше, грязь там, не лезь. Игорь с ним учился такому, всегда прямой был, всегда пёр напролом. А с Хазиным оказывалось, что доверять — это иногда возможность повернуться спиной к тому, кто только пытается поступать правильно. Этим дать ему понять, что принимаешь какого есть. И с ним Гром понял, что в ответ ему покажут самое больное, глубже, чем правду о прошлом — то, как Хазин сам себя за это прошлое грыз. Не жалел, а презирал, так остервенело, как вряд ли кто чужой бы смог. — Поймаем, Петь, — сказал Игорь серьёзно. Он любил момент, как из плеч Хазина уходило напряжение, когда понимал, что спрашивать не будут. В его кофте этой, облепившей плечи, это особенно было заметно. Тот опять во все стороны торчал острыми углами, не кормили его тут что ли. Игорь понял, что слишком долго Петю разглядывает, увёл взгляд. Тот, кажется, не заметил, курил, отвернувшись к окну. — Домой охота, — признался Игорь, вздохнул и встрепал волосы на затылке, — Ты мне книжку никакую не принёс? Хазин хмыкнул так самодовольно, что стало ясно — принёс и жутко по этому поводу собой доволен.

***

Под обещание остаток больничного добыть дома и не лезть на рожон, Игорь был выписан на следующий день. Судя по усмешке Хазина, который подпирал собой машину, в нарушение всех правил запаркованную прямо у входа в больницу, тот совершенно точно осознавал свою роль в Игоревой выписке и наслаждался ею. Игорь улыбался ему в ответ и щурился счастливо, он любил выписываться из больниц даже когда это значило возвращение на фронт, что уж говорить про дом. И, хотя в сознании он там провёл чуть больше суток, всё равно так жадно вдыхал морозный воздух, будто вырвался из долгого заточения. Хазин поглядывал на него насмешливо, обошёл машину, дверь открыл, поклонился. — Садитесь, больной. Гром засмеялся беззлобно, забрался в машину, попросил: — Давай, шеф, домой. — Трёшка, — потребовал Петя. — Крохобор, — цокнул языком Игорь. Хазин засмеялся и тронулся. Погода была паршивая, обычная осень, пронизывающий ветер, дождь со снегом вперемешку, каша под ногами, а всё равно было как-то хорошо. В машине было тепло, Хазин вёл уверенно, поглядывал лукаво, а потом и вовсе сообщил: — Праздник устроим, по случаю твоей выписки. — Ого, — удивился Игорь, — С гостями? — И бродячим цирком, — отозвался Хазин, мрачнея, — Вот думаю, может, ещё военный хор позвать? Дома обнаружилась готовая к растопке печь, новая пластинка на патефоне и порядок. С тех пор, как Хазин перестал приходить, Игорь убираться тоже перестал, некогда было и незачем как будто. Хазин этого не любил, но любил жить в чистоте, всё у него должно было быть по линеечке. И теперь Игорь заметил, даже книжки переставил, чтобы по размеру стояли, как в строю. Жесткое неприятие Хазиным военщины вечно сталкивалось с его воспитанием. Грому было велено отправляться отдыхать до вечера, на что тот, поворчав, согласился. Дома отдыхать совсем не то, что в больнице, особенно когда, отмывшись до скрипа, можно устроиться на диване с книжкой, наблюдая за тем, как Хазин бродит, меняет пластинки, курит в кухне, и совершенно никуда не собирается уезжать. От этого было хорошо. Мысли, опасения, сомнения, что терзали его в больничной палате, там и остались. А здесь Игорю было просто спокойно, и, хотя он понимал, что уют такой он ощущает потому, что тут бродит неприкаянный Хазин, а без него дом был пустым и холодным, это больше его не волновало. Главное же, что хорошо, а уж почему — это дело десятое, так можно разбираться и совсем не успеть получить удовольствие от того, что хорошо. Стемнело быстро, в мягких сумерках, при свете лампы стало ещё лучше. Петя запалил печь, делал что-то в кухне, категорично отказавшись от помощи. Игорь подумал, что наверняка Петя предложит выпить, и уже готов был отговариваться лекарствами, так не хотелось опять видеть его стеклянных глаз, но тот только поставил чайник. Приволок в комнату посуду, поколебавшись — Игорь с улыбкой наблюдал внутреннюю борьбу на его лице — стянул одеяло на пол. Устроились так, Игорь понял, что это было для него, чтобы не сажать больного на холодное, и не стал отказываться. Петя пил чай и смотрел в огонь, пластинка завывала что-то из его, надрывно-неразборчивого. От глубоких теней, пляшущих на лице, он выглядел старше и ещё более усталым, смотрел вперёд как-то отчаянно, подтянув к животу колени. Гром, повинуясь порыву, погладил ладонью его по спине. Хазин вздрогнул всем телом, но не отстранился, Игорь убрал руку сам. Он увидел, как прокатился Петин кадык, когда тот гулко сглотнул. — Подумал в первую ночь, когда ты дышать перестал, — сказал он, морщась, как будто даже говорить это было ему неприятно, — Что будет, если ты… Так и не придумал ничего. Гром понял. Хотел бы не понять, наверное, проще было бы. Хотел бы не услышать этой тоски. Верить хотел, что там, куда Петя уходит ночами, он найдёт какое-то утешение, а тот одной фразой рванул, обнажаясь до мяса, и от его одиночества захлестнуло горло. Игорю всегда прежде казалось, что он один, что никто не нужен. И только увидев, что такое, когда в самом деле один, понял, сколько было вокруг него людей, настоящих, близких, верных, которые привезут яблоки и станут пить капли, случись с ним что. Хазин выглядел потерянным и таким несчастным, что Игорю захотелось его как-то утешить. Жалко, что с ним нельзя как с обычными людьми. Будь это Димка, он бы сгрёб, волосы потрепал, подержал чуток, и всем бы стало весело и хорошо. А Петя ж такой, завозится, зафырчит, как ёж. — Погоди меня хоронить, Иван-царевич, я тебе ещё пригожусь, — сказал Гром в итоге. Хазин слабо улыбнулся, не отводя взгляда от огня. — Спасибо, Петь. За то, что устроил это, и вообще, за всё, — продолжил Игорь, и, осознавая, каким плохим человеком его это делает, попросил тихо, — Не уходи сегодня. — Да куда я от тебя денусь, — отозвался Петя тихо и отчаянно, отпил чая, как водки, залпом, выдохнул и зажмурился. Уже ночью, когда Игорь лежал в постели, печь почти погасла, наполнив комнату совершенно особенным теплом, а Хазин докурил последнюю сигарету, Гром почувствовал, как его лба касается прохладная ладонь. — Температуришь что ли опять, — бормотнул Хазин сердито. — Да нет, тепло просто, — лениво ворочая языком, отозвался Игорь, — А ты как лягушка. — Дурак, — не обиделся Петя, — Врач говорит, это потому что курю много, и в целом веду нездоровый образ жизни. — А я думаю, это с войны. Всех нас там приморозило, — так же тихо пробормотал Гром, и едва прикусил язык, хотелось попросить, чтобы погладил так снова. Прошибло дрожью от этой мысли, Игорь зажмурился, но Петя в темноте не заметил. Вздохнул и ушёл к своей кровати. Гром ещё долго лежал без сна, силясь услышать в темноте его дыхание. И вспоминал торопливые, отчаянные Юлины поцелуи.