Вспышки свободы

октябрь 1952, Ленинград

Горюнов в самом деле затих, будто ждал, пока Игорь поправится, чтобы продолжить. Это снова наводило на мысли о причастности Хазина, потому что как-то очень уж удачно совпадало, с чего бы злодею ждать, наоборот удобнее момента для удара не придумать. Но, пока Игорь был в больнице, и после, пока изнывал от безделия уже дома, в самом деле было как-то тише. Петя, убедившись, что Гром определённо живой, снова стал ходить на работу, и дома стало тихо и скучно. Изменилось только то, что Хазин перестал Игоря избегать. Гром не знал, благодарить за это его болезнь, или же просто Пётр осознал бессмысленность этого, вот он прежде Игоря сторонился, а Горюнов всё одно через Грома на него пытался давить. Как бы то ни было, их вечера снова стали тихими и домашними. Хазин откровенно изнывал от безделия, и очевидно именно поэтому соглашался выходить на прогулки. Погода для них была неподходящей, но Игорь не мог уже сидеть дома, и хоть вечером выторговывал себе воли, нянькой Хазин в самом деле оказался строгой, и порой Грому казалось, что тот не уходит никуда для того, чтобы и ночью за Игорем следить. Появилась в нём какая-то новая, маетная тревога, во взгляде, который Игорь на себе порой ловил, в том, как хмурился, отводя взгляд. Игорю хотелось сказать «да живой я, не денусь никуда», но иногда думал, может, дело в другом. У Пети помимо него хватало причин беспокоиться, эгоистично было считать, что всё вокруг него крутится. После прогулок, которые чаще всего были плутанием по дворам в попытках укрыться от пронизывающего ветра — Игорь дважды ввязался в драки с хулиганами, Петя оба раза прекратил их, достав оружие — они возвращались домой, сушились и, под унылую ругань Хазина на вечную промозглую сырость, устраивались в кухне. Раньше Гром не понимал всех этих историй про посиделки на кухнях, зачем. Ясно, в коммунальной квартире, где не хотелось в свой угол звать чужих, но в отдельной почему не устроиться нормально. А теперь понимал — так ближе выходило. В комнате их разговоры быстро сходили на нет, как-то само собой так получалось, и повисало молчание, неловкое, тягостное, они оба как будто хотели продолжать разговор, и оба не умели. В глаза не выходило смотреть, сидели один в кресле, другой на кровати, через огромную комнату, пытались докричаться. А за столом шло само собой, обсуждали, спорили, даже про Игоревы книжки Петя слушал охотно, хотя прежде выглядело так, будто терпел со снисходительным видом. У них разговоры пошли куда веселее, прежде для того, чтобы сказать что-то значимое, поделиться настоящими мыслями или воспоминаниями, нужно было долго молчать в темноте комнаты, а теперь Хазин говорил иногда, всё так же случайно, так же привычно вымарывая из речи имена, названия мест и ориентиры, но всё же говорил о себе, и это было ново. Игорь сначала думал, освоился, а потом понял — соскучился. Не с кем было говорить даже о таких мелочах. И снова подумалось: к кому, зачем тогда ходить, если там даже нельзя говорить откровенно, смеяться нельзя, нужно держать в голове, что рядом тот, кто может слушать и донести. Неужели только ради постели, неужели это стоит того. Игорь делал так, и понял для себя — не стоит. Не потому, что он не доверял тем девушкам, с кем был близок, он-то не скрывался… Хотя, в разговорах с Петей, понимал, что скрывался, просто не нарочно. Само собой это выходило, и это было нормально, не про всё надо говорить в семье, всё-таки женщина, жена, мать — это особый человек, её беречь надо, а не мучить рассказами про всякие зверства, что на войне было, что на работе увидел. Все так жили, молчали, копили, хоронили в себе это. А они вдруг стали выговаривать. Петя затевал, то шутил, бахвалился совсем по-мальчишески, а то такое говорил, что у него глаза останавливались, как будто прямо в прошлое смотрел. Игорь сначала по привычке отмалчивался, а потом выходило так, как будто это неудобно, Хазин перед ним наизнанку выворачивался, а он молчал. Нужно было что-то сказать, просто разговор поддержать. И они говорили взахлёб, это, оказывается, было нужно. На правах больного Гром отсыпался днём, так время проходило быстрее, поэтому он вечером держался дольше. И, даже когда укладывались, не всегда мог сразу уснуть. Тогда думалось обо всём, но так или иначе мысли возвращались к Пете. Что будет с ним, если узнают? Сможет ли Игорь его защитить, или Хазин прав был, потянет за собой на дно. Подумают же, что они… Да нет. Кто на Грома такое подумает. Стыдно становилось за такие мысли. Потому что вроде ясно, он, Гром — нормальный, а Петя не совсем, только уже сложно на это было так смотреть. Поначалу резали эти мысли, никак не укладывались в голове, это не то чтобы даже отвратительно было, просто непонятно. Просто как сказали бы ему, что человек на рыбе женился, что тут неприятного, просто сумасшедший. А Петя сумасшедшим не был. И Разумовский, кажется, тоже. Были они, вроде как, обычные люди, только хотели странного. Как это, зачем, с мужчиной. Жениться с мужчиной нельзя, детей тоже не будет, а разве не для этого семья, всё вообще, жизнь, разве не для этого. Игорь думал — вот, совсем же всё иначе. Если девушку за ручку возьмёшь, если в танце к себе прижмёшь, это же приятно. Пахнет хорошо, руки нежные, сразу в голове картинки разные из кино, из книг. Про прогулки под луной и другую романтику. А мужскую руку пожать, это ж другое совсем. Тоже хорошее, тёплое, про товарищество, про крепкое плечо рядом. Нельзя, неправильно это смешивать. Потом накатывали в полусне воспоминания, путались, мешались. Что было и чего не было, как в бреду его Юлины руки по лицу гладили, и как обнимал Полину, и оказывалось, что это не Полина, а Петя смотрел в упор своими дулами, требовал ответа, ждал, а Игорь каменел и не мог даже оттолкнуть его. Да и как его оттолкнешь такого, с этими волосами взъерошенными, с этим пытливым чистым взглядом. Разве хочется от него бежать? Совсем нет. Он засыпал всегда прежде, чем мысли становились слишком прямыми, слишком смелыми, а утром стыдился и прятался их, при свете дня они были ему неприятны. Игорь вставал по своему обыкновению, делал зарядку, но теперь он стал чувствовать на плечах, на спине пристальный взгляд Хазина. И стал одеваться, бормотнул только в первый раз коротко, оправдываясь: «Холодно». Хазин посмотрел нечитаемо, кивнул и отвернулся. Он утренний тоже был другим, как похмельным за ночную откровенность. И вечерами они так же стыдливо снова к ней подбирались, будто издалека, оба ведь знали, что хотят её, и оба наворачивали круги, осторожничали, пробовали воду, прежде чем броситься опрометью. В свой последний вечер, когда больничный лист был уже закрыт, и наутро предстояло отправляться на службу, Игорь подумал в полусне, что, если бы теперь Петя просто лёг рядом, он бы не прогнал. Вспомнилось, как спали вместе, когда у них Нина жила, и мысли никогда не закралось, что под одним одеялом были. А теперь думалось, что было, спали так несколько ночей, и Петя с ворчанием Игоря отпихивал, если тот наваливался. Игорь видел, как одиноко ему, и в какой-то момент, когда этим вечером Хазин попросил: «Посидим подольше? Последний день ведь», подумал, что тот воспринимает этот Игорев маленький отпуск как прощание. Кто знает, сколько им осталось этой спокойной жизни. Вот и тянулся, вот и унимал своё ехидство, смирный был, тёплый, чтобы потом было, что вспомнить. Игорь поднял голову от подушки, всмотрелся в темноту. Петя, наверное, спал. Гром бы всё равно не смог его позвать, что бы он сказал? Жалко тебя, мучаешься, и мне самому тошно, иди, ложись со мной? И что бы это было, может, для Петра это наоборот было бы неприятно. Может, ему бы ещё чего захотелось. Гром вспомнил, как решительно тогда Хазин полез своими руками и подумал: нет. Пускай он Петра любил прежде всех своих товарищей, особенно его отличал, но этих похабством с ним заниматься не собирался. Только губы загорелись, и от воспоминаний о том, как дышал в шею, жарко стало. Почему-то ему эта случайная пьяная нежность вспоминалась прежде всех девичьих поцелуев, которые вроде как куда желаннее и приятнее были. Против своего обыкновения не производить лишних звуков, Игорь завертелся, то и дело прислушиваясь. Может, подаст Петя голос, заговорят снова, может, не спит? Но Хазин промолчал, не то спал, не то решил не связываться. Гром уснул почти сразу. Во сне он видел детство, и залитый закатным солнцем диван, этот самый, на котором он спал теперь. И отца, лежащего головой у Юры на коленях, пока Юра нервными пальцами ерошил его короткие, совсем такие как у Игоря, волосы. Игорь не помнил, было такое или придумалось. Но во сне ему отчаянно хотелось этой незамысловатой ласки. Утром оба опять были похмельными от искренности, молчаливыми, Гром делал зарядку, Хазин не стал смотреть, ушёл в кухню, завёрнутый в одеяло. Игорь проводил взглядом торчащие из-под одеяла шерстяные носки и продолжил отжиматься. После вчерашних мыслей не по себе было. Хотелось, чтобы Хазин к нему полез, а Игорь его сдержанно и с достоинством отстранил. Хотелось, чтобы Хазин снова грубый был, резкий, злой. С таким проще, с таким Игорь умел обращаться. Его и окоротить было легко, приятно даже. К нему не тянуло так, приблизиться, рядом постоять, плечом задеть. Стиснув зубы, Гром закончил упражнения, и только тогда пошёл за Петром. Хоть время уже и было утреннее, всё равно в кухне был полумрак, солнце туда ещё не добралось, а свет включать Хазин не стал, вероятно, чтобы не слушать в сотый раз про необходимость осознанного потребления ресурсов. Он занимался кофе, но, так как начал это на добрых пятнадцать минут раньше обычного, делал всё особенно медленно и раздражённо. — Будешь кофе? — спросил он таким тоном, будто хотел Игоря проклясть. — А молоко есть? — дежурно спросил Игорь. Хазин привычно снисходительно скривился, оглянувшись через плечо, и ответил: — Есть. Первый солнечный луч скользнул по его лбу, высветил глаза, сделав их совсем янтарными. Игорь замер, засмотрелся. Хазин нахмурился, неприязненно фыркнул и отвернулся. Гром сел на своё место, рассеянно провёл ладонями по столу, взял нож, покрутил в ладони, зачем-то положил на стол ладонь, растопырив пальцы, и несколько раз быстро ткнул между них лезвием. Хазин выругался, шагнул ближе и отнял у него нож. — Не насиделся на больничном? — Я с закрытыми глазами так могу, — зачем-то сказал Игорь, ловя его за запястье. Хазин замер, глаза у него были ещё мутные со сна, из одеяла торчала встрёпанная голова, кисти рук и ноги. Он медленно моргнул и разжал пальцы, нож со стуком упал на стол. Игорь тоже разжал руку. — Валяй, — лениво сказал Хазин, отходя к плитке, — Отрубишь себе палец, я за тобой ходить больше не стану. — Станешь, — с какой-то новой уверенностью сказал Гром, вертя нож в руках, — И ходить, и сидеть, и на уши всех ставить. Петя запоздало фыркнул, но ничего не ответил. Сонный ещё был, поэтому не придумал, видимо, достаточно ехидного ответа, пробормотал только, помолчав: — Не буду, сам разбирайся, как оставшимися пальцами на гитаре играть. — Будешь, — продолжать напирать Игорь, поднялся, оперся на стол, глядя во встрёпанный затылок, — Петь, у меня вопрос есть. Хазин очевидно напрягся, но не оглянулся. — Ты за войну так привык на Юлю отзываться? Гром сам не смог бы сказать, что его подтолкнуло этот вопрос задать. Азарт какой-то, волнение, тяга эта постоянная к нему ближе оказаться, постылая, лишняя, выматывающая. Хазин окаменел. У них же принято было молчать, всё замалчивать, что и было странного, просто как не было. И то, как оба отозвались, когда боролись. И про поцелуй ночной. И про то, что Игорь Петю в ванной застал, он же потом, когда домой вернулся, пирожные обнаружил на столе, выходил Петя вечером дверь покрасить, наверняка понял всё. Замолчали, не стали, так же спокойнее. А Игорь не мог больше так, не хотел, и бухнул в лоб. Он Хазина знал, если того в угол не загнать, вывернется. Будет кричать громче, будет выкручиваться, отпираться, тему переводить, умел, умел куда лучше, чем Игорь. Но вот так, застанный врасплох, сонный, обескураженный, он замер, будто надеясь, что Игорь уйдёт, не получив ответа. А потом медленно повернулся. Можно было много чего придумать. Вопроса не понять, уклониться от него, соврать, в конце концов. Только Хазин ведь тоже маялся. И Игорь увидел это в его лице, бледном, с сияющими золотом в рассветном свете глазами. У Пети на лице отразилась мука, и он вместо всех воплей, вместо смеха своего снисходительного, уронил совсем тихо: — Я боялся, что ты умрёшь, Игорь. Только поэтому. Я бы никогда… И тогда Игорь его поцеловал. Шагнул вперёд, наклонился и с пионерского расстояния прижался губами к Петиным губам. Бездумно, потому что у разведчика нет времени планировать в бою, его инстинкты ведут, берегут, а сейчас он просто не мог видеть больше этого страдания, и знал, как это исправить. Если бы подумал, конечно, никогда бы не сделал этого. Но уже сделал. Хазин обмер. Игорю в ночи чудилось, что Петя развязным будет, грубым, как тогда, в тот раз, а он не шевелился вовсе, кажется, даже не дышал. Игорю даже неловко стало, он отстранился чуть. Петя стоял, зажмурясь, и на его щеках горел болезненный румянец. Не давая Грому отстраниться совсем, он вслепую подался навстречу, ткнулся губами в губы торопливо, прохладные пальцы его скользнули по шее, и Игорь мурашками покрылся от того, как хорошо это вышло. Одеяло скатилось с плеч Хазина тяжёлой волной, он подался ближе, Игорь угадал, что на носочки привстал, тоненький, как мальчишка, Гром неловко, неуверенно положил руку ему на спину, погладил через ткань майки большим пальцем, и Петя выдохнул ему в губы счастливо, восторженно, сунулся мокро языком, Игорь отпрянул. Не то чтобы прямо неприятно стало, но странно, обожгло всего. — Игорь, я…– Петя шагнул за ним, но Гром попятился, рефлекторно облизнул губы, Петя проследил за этим жестом, улыбнулся как-то вопросительно. Солнце заливало уже всё его лицо, бледное, как фарфоровое, и веснушки светились как золотинки, а глаза искрились такой радостью, что Игорь растерял все слова, которые, может быть, надо было бы сказать. Что пальцы у Пети очень нежные, он не думал про такое, видел только как он курит или с оружием обращается, а по шее тот погладил бережно и так легко, что Игорю хотелось это место почесать, как пёрышком прошёлся. Что Гром просто так сильно захотел его утешить, успокоить как-то, но это же ничего, это не значит, то есть, значит, но он же понимает всё. Хазин молчаливо наблюдал за его лицом, и сияние уходило из его глаз, а на губах появилась знакомая ехидная усмешка. — Что, Игорь Константинович…– начал он, и тут за его спиной зашипело. Хазин выругался грязно, отвернулся, швырнул турку в раковину, разбрызгивая капли кофе по кухне. Спина у него была широкая, а талия очень узкая, как у человека, который с детства занимался спортом. И на плечах тоже веснушки. Хазин упёрся ладонями в столешницу, стоял так, не пытаясь поднять одеяло и закутаться снова. Гром посмотрел на часы, сглотнул, сказал хрипло: — Петь, на работу надо. Поговорим вечером? — Иди, я потом, — сдержанно отозвался Хазин, так ровно, что было ясно — у них совсем не всё в порядке. Такого Хазина Гром уже успел забыть. Он подумал мгновение — может, стоит шагнуть обратно, обнять его со спины. Сказать, что это просто душевный порыв был, такой, настоящий, искренний, как от радости целовались все, когда узнали о победе. Только это не было бы правдой, в тех поцелуях личного было не больше, чем в том, как знамя целовали. А тут Игорю хотелось, и волнительно было, и приятно. Только… Это же всё равно не может быть у них. Гром повернулся и тихо вышел. Он оделся быстро, как в армии, по горящей спичке. И, выходя, услышал, как что-то с грохотом разлетелось на осколки. Спускаясь по лестнице, Игорь думал о двух вещах. Что посуды у него и так было немного, и что Хазин был достаточно сдержан, чтобы не запустить это в его голову.

***

Казалось, это будет неловко, и в самом деле, было. Даже встретиться с Петром взглядом было странно, но тот и не стремился, смотрел в пол, упрямо сжав губы, не поздоровался ни с кем в кабинете, впрочем, этим было никого не удивить, Дима и Ксюша всё равно бросили свои приветствия, не отрываясь от бумаг. Хазин был как ленинградская серость, чем-то неизбежным, и потому можно было либо безуспешно жаловаться на него, либо привыкнуть и смириться. Зайцева выбрала искать в нём хорошее, и иногда Игоря поражала тем, как любовно о Пете говорила. Эта счастливая способность Зайцевой во всех находить что-то заслуживающее внимания его по-своему восхищала, но было в этом что-то отчаянное. Будто на их службе лучше в людях быть разочарованным, сдержанным, не подпускающим к себе ближе необходимого. Зайцева была простодушной и искренней, и поэтому Гром с нетерпением ждал дня, когда она положит ему на стол заявление, скажет, что замуж выходит, или что просто решила сменить работу, станет в библиотеке книжки перекладывать или учить ребятишек, что угодно, что спасёт её от неминуемого надлома. Дубин к Хазину относился как ко всем, но, так как Петя был на всех совсем не похож, это делало тон их отношений особенно официальным и прохладным. Дима был вежливым, дружелюбным и очень добрым, и все это знали, и Диму за это уважали, а Хазин, попытавшись его подмять и брезгливо убедившись, что получается, видимо, решил, что он лучше Дубина, и говорил с ним неохотно и снисходительно. Гром пару раз пытался завести разговор, что так нехорошо, что Дима — хороший товарищ и оперативник, но Петя в своём высокомерии к другим людям был непробиваем, а сегодня Гром определённо не намерен был читать ему нотаций. У него внутри была какая-то свалка из обрывков мыслей и чувств, и, привычный к штилю, изредка нарушаемому штормами, Игорь терялся. Он сам не понимал, приятны ли чувства, его охватившие, и с непривычки не мог их разобрать. От воспоминаний о поцелуе хотелось улыбаться как-то глупо, как будто он снова мальчишка, которого впервые допустили до небывалого счастья — клюнуть неловко одноклассницу в щёку, пахнущую сладко молоком. Это же не Юлька была, он уже не помнил, кто, столько воды утекло. Но ощущение волнения осталось с ним на долгие годы, и уже не возвращалось, хоть и поцелуи были куда смелее, и позволяли ему больше. Не было той радости, таинства, волшебства. А тут снова затрепетало внутри, как в детстве, когда на подоконнике находились снежные следы огромных валенок, а под окном подарки. Мама говорила, что это от святого Николая, а отец на это всегда ругался, он был партийным, и, конечно, атеистом. Игорь тоже был, но тогда ещё не знал об этом. Ничего общего не было в смутных, может, вовсе придуманных его воспоминаниях о детстве и порочном, неправильном, преступном даже его утреннем поступке. Но чувствовалось так, будто было, и хотелось прикрыть глаза, посидеть спокойно, покрутить в памяти, как Петя доверчиво отозвался, поняв, что не оттолкнут, каким робким и нежным он был, пока не осмелился, не вспыхнул страстью, которая Игоря обожгла, оттолкнула. Это тоже было, это чувство. Издержки возраста — с тобой уже почти ничего из сильных переживаний не может случиться впервые, всё так или иначе вертится по кругу. Уже скорбел, уже радовался, уже удивлялся, уже испытывал гнев, отвращение, счастье. Уже так или иначе не выходит не сравнить с тем, что прежде было. И стыдное, липкое чувство возбуждения было, Гром помнил его, помнил, как от себя стало противно, он же советский пионер, он бабушек через дорогу, о подвиге мечтал. А потом накатило, ударило под дых от увиденного, неосознанного до конца, от этого только более ему неприятного, видения сплетённых человеческих тел. По малолетству Игорь подумал, что двое дерутся, но от смеха и улюлюканья его старших товарищей они бросились бежать и оказались парочкой, не нашедшей лучше места, чтобы уединиться, чем дальний угол тёмного парка. Он едва увидел белеющее в темноте тело, движение, непонятно его взволновавшее, и ребята уже погнали их, а Игоря успокаивали, потому что выглядел тот испуганным. Он привык со временем, что это нормально, это животное, то, что осталось им от дальних предков, а он — человек, он над собой властен. Но ещё долго его тревожило стыдное воспоминание об увиденном. Взрослым, Игоря уже ничто не могло так впечатлить, и, хотя он остался нравов строгих, Игнат даже посмеивался, мол, недотрога, хуже девки, Игорь не смущался похабных шуток товарищей, да и зрелище чужой наготы его не впечатляло. В близости с женщинами он был тороплив, это всегда принимали за пылкость. Но сам Игорь признавался себе, что просто не испытывал от этого тех чувств, что ждал после всех прочитанных книг. И всегда думал — это потому, что не та самая, потому, что не Юля. А от Пети ожгло. Стыдно стало, потому что так сильно не отзывался давно, а на простой поцелуй и вовсе никогда не было, что в ушах застучало, как во время его приступов, и закружилась голова. Что пришлось позорно сбежать, не объяснившись толком. И этого он Петру сказать не сможет, потому что он должен сказать другое. Правильное, что они товарищи, и так быть должно и дальше, а это ошибка была, и Петру бы про своё поведение подумать, чтобы жить, как человек. Желания — это всё понятно, но коммунист должен быть выше своих низменных желаний. Тут же представилось, какое лицо Хазин сделает, если ему это сказать, и губы невольно расплылись в улыбке. Гром поймал удивлённый Димин взгляд, сел ровнее, нахмурил брови. Расслабился, разведчик, размяк, поплыл. Захотелось нежности, захотелось почувствовать ещё немного, как касается легко, льнёт всем телом. Хазину-то другого хочется. Гром даже не думал про то, чего именно, никогда не приходило в голову, как оно, у двух мужчин, ему это было мерзко и не нужно думать про это. А нежности Петиной хотелось, можно было сколько угодно юлить, только Игорь привык перед собой быть честен, не абы кого, не абстрактной, лишь бы кто приласкал. Его физически тянуло только к тому, к кому прежде душой потянулся, и теперь Гром тяготился этим, но неохотно признавал. И что с того, что тянуло, он над собой властен. Сколько раз было, что искушало его, Гром никогда не затруднялся в том, чтобы устоять. У него принципы были, у него было крепкое, советское воспитание. Не должно было ему такого хотеться, значит, сможет и переломит. А в груди заныло от взгляда на Петю, хмурого, собранного, сосредоточенного. Можно ведь было вечером не говорить ничего. Можно просто обнять его, и у Пети из плеч уйдёт ожидание выстрела в затылок, он расслабится, может, обнимет в ответ, или так и станет стоять, уронив вдоль тела руки, и прижиматься к Игореву плечу щекой. Это же ничего такого, это по-товарищески, нормально ведь, что Игорю хочется утешить его, успокоить, Пете непросто пришлось. Нет, ложь, а он не должен себе лгать. Не ради утешения, ради собственного удовольствия хотелось Петю обнять, и самообманом было, что ничего такого в этом. Чтобы было ничего такого, можно обнять Дубина, тот удивится, но тут же разулыбается, и тоже Игоря похлопает по плечам, заглянет в лицо, спросит, не заболел ли он. А не как Пётр, потянется губами. От воспоминания жарко стало, Гром поднялся, кивнул Диме, чтобы посидел, что он не по делу, так, до Кулакова за документами. Верный Димка, конечно, всё равно с готовностью сказал, что поедет с Игорем, тот не нашёлся, почему мог бы его не взять, кивнул. По дороге Дубин, пока почти бежал рядом, стараясь подстроиться под широкий Игорев шаг, несколько раз заглянул ему в лицо, выдохнул шумно носом — Гром догадался, что собирается с силами для вопроса — а потом бухнул решительно: — Игорь, ты влюбился? Грома было так просто не взять, чтобы он там с шага сбился или смутился. Шагал как шагал, только сердце стукнуло где-то в ушах, не просто, а как-то особенно, на два слога, Гром моргнул и независимо хмыкнул. Осадить Диму проще некуда, он отличный парень, поймёт с первого слова. Можно было и по должности, и просто по-человечески намекнуть, что неподходящий вопрос, не стал бы настаивать. Но Игорь не стал. Снова повело его чутьё, будто нужен был ему такой разговор с кем-то. — Может и так, — отозвался он сухо, поняв, что Дубин не решается больше спрашивать, — А ты с чего решил? Дима, обрадованный, что Игорь не сердится на его любопытство, солнечно заулыбался. — Да ты какой-то стал рассеянный, улыбаешься своим мыслям, верный, кхм, признак. Он костяшкой поправил очки и как-то очень старательно похлопал Игоря по плечу. — Тебя можно поздравить? Гром глянул на него тепло. До чего хороший друг Димка. И ведь не шевельнулось ничего от его близости, даже на секунду не подумалось. Значит, там особенное? Судьба, или как там Хазин говорил. Грому стало тоскливо. — Не с чем поздравлять, — проговорил Игорь ровно, глядя на дорогу перед собой. чтобы не встречаться со светлым Димкиным взглядом, — Очень уж мы разные. Он ожидал в ответ чего-то дежурного, про то, что любовь преодолеет все преграды и прочую чушь, которую они впитывали с молоком матери. А жизнь оказывалась сложнее, и тыкались вслепую, пытаясь разобраться, как все эти выученные лозунги применить можно. А Димка задумался, ещё раз поправил очки и сказал вдруг серьёзно: — Мне кажется, важно, чтобы вы делали друг друга лучше. Она тебя лучше делает? «Куда уж лучше» прозвучало в голове голосом Хазина. Игорь молчаливо пожал плечами. В целом, конечно, нет. Хазин, циничный и прагматичный, смотревший на всё и всех только с позиции собственной выгоды, скорее учил Игоря плохому. Но, если подумать, может, именно это было ему нужно. Может, только глазами Хазина он увидел мир таким, не то чтобы каким он был, а каким он мог быть для кого-то настолько на Игоря не похожего. Дима понятливо кивнул, а потом спросил: — А ты её? Тут Игорь задумался ещё крепче. Вроде бы и да. То есть, с точки зрения Игоря да. Хазин прежний был ершистым и скорее злобным, всегда готовым впиться в протянутую руку зубами. Здесь он поменялся, не то чтобы добрее стал, точно нет, но как будто расслабился немного, перестал считать, что вообще все желают ему зла. Хорошо ли это? Пожалуй. Хотя, самого Хазина спроси, наверняка ответил бы что-нибудь язвительное про то, что это плохо кончится, что зря это. Но Игорь же тоже не слепой. Он видел, каким был Хазин дома, и это было просто небо и земля с тем заносчивым, на все пуговицы застёгнутым москвичом, который никому не доверял и всегда смотрел волком. Хазин отогрелся, тёплым стал, глядя на него утреннего, встрёпанного, домашнего, Игорь всякий раз чувствовал что-то такое большое, искрящееся внутри, от чего и хотелось улыбаться глупо. Он почувствовал, как уголки губ сами собой задираются, не стал сдерживаться. Дима тоже улыбнулся и кивнул. — Тогда я тебя всё равно поздравляю, авансом. — Спасибо, Дим, — отозвался Игорь искренне, и добавил хмуро, — Только не болтай про это. — Я могила, — серьёзно кивнул Дубин. Понятнее, что делать, Грому не стало. Знай Димка, что речь идёт об их коллеге, о мужчине, отшатнулся бы от него в ужасе, руки бы ему больше не подал. Игорь бы сам так сделал, узнай он о ком. «Не сделал», напоминает подсознание, характерно, на московский манер чуть растягивая гласные. В самом деле, узнавал же. Про Бехтиева, про Разумовского, про самого Хазина. Узнавал, и небо не падало на землю, хотя как будто должно было. И ничего в них не менялось, даже в отношении Игоря не особенно. Он думал, что, будь Хазин первым, про кого Гром узнал такое, наверное, сложнее было бы понять. А так он успел примириться, сперва с тем, что такое вообще в мире, то есть в их Советской России бывает, не там, на Западе, а прямо у них, на улицах, где Игорь рос, а потом и с тем, что такие бывают люди выдающиеся, полезные для страны, что они могут жить, не вызывая подозрений. Думалось невольно, о чём тогда шептались Хазин с Разумовским. Как мог дотошный Волков забыть что-то, а потом не услышать шагов, когда их жизнь и свобода стояли на кону. Но так, конечно, можно было кого угодно начать подозревать. Игорю хотелось покоя. Он никогда не искал общественного одобрения, часто его песочили на партсобрании за то, что был недостаточно активным, работу с молодёжью не вёл, нагрузку не брал, да и методы у вас, Игорь Константинович… Но это одно, а противопоставить себя вообще всему коллективу, всем товарищам — это война. А Гром своё отвоевал. Но ведь можно так, чтобы никто не узнал, шептал будто под самым ухом знакомый голос, и от него волоски на затылке дыбом становились. Они же никому не будут делать плохого, никто не узнает никогда, что они просто чуть ближе, чем положено товарищам. Игорь же не хотел ничего такого, неправильного. А Хазина он возьмёт на поруки, перевоспитает. Ему же только и надо, чтобы был кто-то рядом, он расцветает, другим человеком становится. Нельзя его отталкивать, и не только потому, что не хочется этого совсем. Потому что уже подманил, как бродячую собаку, нельзя его после этого просто прогнать, неправильно, не по-людски. Сам себя уговаривашь, разведчик, сам своей слабости ищешь оправдания. Но только разве это слабость. Разве может быть слабость… Такой. Игорь себя чувствовал цельным, он не помнил, когда такое было в последний раз, в детстве, в незапамятное, может, не было вовсе, придумал себе, что когда-то был. В том детстве, где святой Николай приносил подарки и следил отцовыми валенками. Где толстый кот и колокольчик в дверях пекарни. Где не было и не могло быть Пети Хазина, а теперь он был, и всё остальное оказывалось ненужным. — Игорь, — явно не в первый уже раз позвал Дима. Гром повернул голову. Дима улыбался. — Трамвай наш. Подъедем? Всё ещё погруженный в свои мысли, Гром механически кивнул.