Лекарство от бессмертия

      Тишина, обитавшая в холле, вовсе не была обыкновенным отсутствием болтовни. Нет, это была особая порода молчания — густая, как чересчур заваренный чай, и вязкая, как сентябрьский сироп. Словно сама комната вдохнула и не выдохнула, задержав в своих каменных легких весь воздух, шаги и перешептывания долгих лет. Элинора Берд — по ощущениям незваная гостья дома, но охотно встречаемая его хозяином — замерла на пороге, позволяя этой странной субстанции обволакивать себя с ног до головы, подобно невидимому савану, покуда глаза не освоились в полумгле. Свет, бледный и скупой, словно стыдливый гость, робко пробирался сквозь высокое запыленное окно над дверью, выхватывая из тьмы лишь паркет с затейливым узором, тускло поблескивавший под щедрым слоем нетронутой пыли. Здесь пахло старым деревом, влажным камнем и чем-то еще — сладковатым и унылым, точно аромат засохших роз в книге, которую давно не открывали.       Девушка медленно повернулась на каблуках своих длинных кожаных сапог. Скрип половиц прогремел в тишине подобно раскату грома, нарушив застойное спокойствие, и эхо, словно испуганный заяц, покатилось по пустому пространству, теряясь в темных пролетах. Взгляд ее скользнул по стенам, обитым когда-то богатыми, а ныне потемневшими от сырости и времени обоями с блеклым растительным узором.       На одной из стен зиял прямоугольник посветлевшей ткани — призрак давно снятой картины. Обычно на таких местах висят семейные портреты.       Элинора сделала первый осторожный шаг вперед, и снова под ней вздохнула половица. Целительница замерла, прислушиваясь к тому, что могло последовать за скрипом. Ответила лишь все та же густая, давящая тишина, на фоне которой, едва уловимо, существовал низкий, непрекращающийся гул — отголосок океана, вечно бьющегося о скалы внизу.       Это был красивый, но очень одинокий дом на краю света.       Мысль о том, как Берд очутилась в этом странном месте, нахлынула внезапно, отбросив ее на два дня назад. На крошечной кухне своей лондонской квартирки, где в ноздри бил резкий, бодрящий запах свежесмолотого кофе, она долго обдумывала предложения мистера Тома Реддла. Утро после встречи в «Вальпургиевых рыцарях» было серым и пасмурным, а за окном плыли силуэты магловских домов. На столе, среди разобранных книг и исписанных пергаментов с набросками медицинских теорий, лежал мешочек с прахом феникса — сокровищем, купленным ценою сомнительного знакомства.       Она любила эту маленькую квартирку, где когда-то отец избивал ее матушку и саму Элинору. Квартирку, куда она возвращалась каждое лето до выпуска из школы, чтобы запираться в комнате для препарирования лягушек и мышей — как же она пугала этим соседей! В этой же квартирке Элинора осталась жить, когда похоронила второго родителя, и начались бессонные ночи обучения — магическая медицина была тонким и сложным ремеслом. И все же, было что-то особенное в том, как она возвращалась домой после дежурств в лечебнице Святого Мунго, выжатая, как тряпка — одеялом ее укрывала домашний эльф Бусинка, выигранная мистером Бердом в карты много лет назад; с каждым шагом от двери до постели девушка сбрасывала с себя предметы одежды и вещей, пока не падала лицом в подушку от бессилия, и ей это нравилось.       Да, славные были деньки. Потом ее уволили, но было по-прежнему славно.       Квартирка превратилась в пристанище ее безумных идей. Мир без боли. Утопия, которую она воплотит в жизнь — но на какие галеоны, спрашивается?       Был вариант продать Бусинку, да жалко стало. Немощное, убогое создание, с маленькими трясущимися ручками и большим добрым сердцем. Домовиха видела, как родилась Элинора, и пела ей колыбельные.       Девушка все детство задавалась вопросом, почему отец бил не Бусинку, а их с мамой — наверное, он думал, что так веселее. Гадать перестала только после того, как похоронила всех родных.       И вдруг она стала готова променять эту квартирку на рискованное предложение, сделанное голосом, низким и убедительным, как бархат, обернутый вокруг стального клинка (временно — уверяла себя целительница). Элинора тогда, в баре, согласилась лишь на разговор. Но уже знала — чувствовала кончиками пальцев, что нащупали пульс на привлекательной мужской шее, — что пересекла некую черту. Любопытство стало громче голоса благоразумия, и это было одновременно пугающе и пьяняще, как первый в жизни глоток вина, как первая в жизни пункция костного мозга.       Решение созрело не в баре, а позже, в одиночестве спальни, заваленного трактатами по патамагии и алхимии до самого потолка. Берд перебирала симптомы, которые успела подметить за тот короткий вечер: внезапность приступа, отсутствие обычных физиологических меток, изменение голоса, словно в одном теле уживались два разных артиста, не поделивших сцену. Том Реддл недвусмысленно намекал, что его случай — тот, о котором любой исследователь ее склада мог только мечтать и которого одновременно страшился, как огня; он предлагал этот случай на блюдечке с каемкой. С доступом к ресурсам, о которых Элинора не смела и думать, даже работая в Святом Мунго под присмотром начальников, чьи взгляды были узки, как замочная скважина.       Том Реддл пообещал очень многое в обмен на решение его проблемы, и даже заплатил аванс — «чтобы у вас появилась пища для размышлений, мисс Берд». Откуда у него столько средств, Элинора не знала.       Тревога сидела холодным узлом под ложечкой, точно проглотила кусок льда. Реддл был опасен. Не только своей очевидной силой или той игрой с властьимущими мира сего, мельком увиденной в баре. Этот молодой человек был опасен той пустотой, которую Элинора угадывала за его идеально выстроенным фасадом — пустотой, что могла затянуть и поглотить, как трясина. Но именно эта пустота, этот разлом в самой человеческой сущности, и манил ее научный ум.       — Дело касается деликатной темы, мисс Берд. Моей души. Ее нужно будет исцелить, и не в метафорическом смысле.       — Если это нестандартный медицинский случай, потребуется постоянное наблюдение.       — У меня достаточно гостевых комнат.       О деталях он обещал рассказать, если волшебница согласится. И Реддл — неглупый человек. Сразу догадался, что для Элиноры одних только его намеков уже достаточно, чтобы сделать опасные выводы; угрожающие его репутации, силе. Неприятели могли использовать его слабость. Поэтому Элинора почувствовала, что за ее домом кто-то следит. Тем же вечером, после бара.       Том дал сутки. Берд провела их, упаковывая свою жизнь в расширяемый чемодан — добропорядочный и практичный, как она сама. Не то чтобы ей было, что особо хотелось забрать — несколько полок книг, ящик с профессиональными инструментами (скальпели с серебряным покрытием, пипетки из хрусталя, набор для забора магически активных жидкостей), скромный гардероб, да горсточка личных безделушек. Процесс был почти хирургическим: отсечь ненужное, и взять только то, что послужит делу.       Элинора погладила корешок любимого фолианта по анатомии, уложила его сверху, точно укрывая дитя. Потом замерла на пороге, оглядывая свою скромную, упорядоченную жизнь в последний раз. Чувство было странным — не грусть, а скорее ощущение воздушной ямы перед прыжком, когда сердце замирает, а ум лихорадочно соображает, куда приземлиться.       — Я буду заглядывать. Береги дом, Бусинка.       — Бусинка будет вас ждать, хозяюшка!       Домовиха нежно помахала ей вслед. Вдох, выдох.       Реддл появился на условленном месте — на краю пустынного парка в Хэмпстеде — точно в назначенный час, без минуты опоздания, в темном дорожном плаще, что делало его фигуру еще более стройной и нереальной в предрассветном тумане, похожем на разбавленное молоко.       — Доброе утро, мисс Берд. Готовы?       Собственный кивок показался излишне резким, почти по-девичьи неловким.       — Держитесь близко, — предупредил Том, — Аппариция через завесу требует точности.       — Вы в своем уме? — вырвалось у возмутившейся Элиноры, — В вашем состоянии перемещения такого рода — это чистейшее безумие. Риск расщепления не просто велик, он почти неизбежен!       Пальцы его обхватили запястье Элиноры — не грубо, но и не оставляя пространства для отступления.       — Значит, вы должны как можно скорее найти лекарство.       Хлопок. Мир сжался, провернулся и разорвался. Давление обрушилось со всех сторон, выжимая воздух из легких.       Они материализовались не перед парадным входом.       Под ногами девушки хрустнул гравий, а еще полшага назад зияла пустота. Резкий, соленый ветер с силой ударил в Элинору, едва не сбив с ног. Она вцепилась в плащ Реддла, дабы удержать равновесие, и почувствовала, как молодой человек на мгновение оперся на ее плечо — тяжело, всем весом, словно его ноги внезапно отказали.       — Мистер Реддл?       Подняв голову, девушка увидела его лицо. Тонкие ноздри чуть раздуты, на лбу — не пот, а легкий налет напряжения.       Темные глаза Тома, уставившиеся на нее поверх головы, не выражали ни слабости, ни смущения.       — Начинайте свое наблюдение, мисс Берд, — хриплым от напряжения голосом произнес Реддл, — И добро пожаловать.       Только тогда, оторвав взгляд от его лица, Элинора обернулась. И увидела на краю утеса дом.       Поместье стояло позади, в двадцати ярдах от обрыва, на голой, продуваемой всеми ветрами площадке, где не росла даже упрямая трава. Оно не было готическим замком, не было и уютным особняком. Массивное, квадратное сооружение из темно-серого камня, было построено без излишков фантазии, но с претензией на солидность, подобно человеку в слишком дорогом, но неудобном фраке. Два этажа, широкие высокие окна, похожие на бойницы, крутая шиферная крыша, почерневшая от времени и непогоды. Никаких вьющихся растений, никакого намека на сад — лишь несколько чахлых, кривых деревьев, гнувшихся под напором постоянного ветра с океана, словно в вечном поклоне.       Оно выглядело покинутым.       Ветер снова рванул, завывая в ушах и забираясь под одежду с бесцеремонностью старого знакомого. Элинора выпрямилась, отпустив плащ Тома.       Осмотр поместья оказался делом недолгим и безрадостным. Реддл провел свою гостью по главным комнатам — столовой с длинным столом, кухни без признаков жизни, гостиной с камином, и его кабинетом, в котором царил порядок столь безупречный, что страшно было вдохнуть. Объяснения молодого человека сводились к сухим названиям помещений. Берд лишь кивала, отмечая про себя полное отсутствие личных вещей и следов чьей-либо жизни, кроме его собственной, сведенной до спартанского минимума.       — Для вашей работы и проживания можете использовать комнаты на втором этаже, — изрек Реддл, останавливаясь у подножия широкой лестницы, — Выбирайте любую. Обустраивайте как сочтете нужным. Попрошу воздержаться от посещения рабочего кабинета в мое отсутствие, мисс. Также меня могут навещать коллеги, в это время вас в доме быть не должно.       Элинора выглянула в окно, зайдя в одну из пустующих комнат — убранных, но совершенно безжизненных. Том следовал за ней, продолжая рассказывать правила.       — Чтобы покинуть поместье, нужно выйти за пределы завесы. В противном случае, тренсгрессия не удастся.       Элинора не стала спрашивать о происхождении этой завесы или о том, отчего весь дом пропах забвением, как старый сундук с ненужными письмами. Профессиональный интерес пока перевешивал бытовые треволнения. Однако мысль о жизни в этом каменном склепе вызывала в душе дрожь. Тогда-то девушка и вспомнила о своей верной Бусинке.       — Мне потребуется привести сюда домового эльфа, — заявила Берд, — Для поддержания порядка в лаборатории и бытовых нужд. Она вас не потревожит.       Том на мгновение задержал на ней взгляд, будто оценивая не только целесообразность, но и сам факт того, что она осмелилась выдвинуть условие — подобно мышонку, требующему у кота отдельной спальни. Затем кивнул, один раз, коротко и сухо.       — Как пожелаете. Только проследите, чтобы эльф понимал правила неразглашения. И помнил, чей это дом.       Элинора снова кивнула, уже понимая, что любая вольность в этих стенах имеет четкие, невидимые границы. Будет нелегко, но она примерно представляла, на что подписывается. Могло быть и хуже, не так ли?       Бусинка, узнав о предстоящем переезде, впала в мелкую, дрожащую панику. Крошечное существо в заштопанной наволочке заломило руки и запричитало о том, что не может покинуть хозяйку, но страшится «плохого места». Уговоры, твердые указания и, в конце концов, мягкое, но не допускающее возражений приказание заняли добрых десять минут — время, за которое, как известно, любой другой хозяин уже высек бы дерзкую обслугу.       Возвращение в поместье с испуганным эльфом стало испытанием — не то, чтобы Берд частенько практиковала аппарацию. Тома не было видно. Элинора с Бусинкой оказались в том же самом холле, который по-прежнему ждал их с холодным равнодушием. Эльф, едва переступив порог, вжала голову в плечи и замерла. Большие глаза-блюдца были полны такого ужаса, что, казалось, вот-вот потекут слезными ручьями.       — Бусинка чует плохое, — прошептало существо, цепляясь за подол юбки хозяйки.        Но отступать было поздно — колесо запущено, и остановить его могла лишь смелость, та самая, что заставляет девушку двигаться дальше в своих опасных исследованиях. Берд взяла себя в руки и, голосом, не дрогнувшим ни на йоту, отдала первые распоряжения. Осмотреть восточное крыло. Выбрать самую светлую комнату с камином для жилья и смежное помещение под «врачебный кабинет». Приступить к уборке без промедления.       Работа закипела. Магия домового эльфа творила чудеса: Пыль веков исчезала со взмаха узловатых пальцев, будто ее и не было. Забитые окна открывались, впуская слабый морской свет, бледный, но живой. Затхлый воздух постепенно вытеснялся запахом хвои и лимона — Бусинка где-то раздобыла чистящие эссенции, видимо, припрятанные на кухне. Элинора, тем временем, расставляла свои вещи. Книги на полки — по алфавиту и тематике, склянки и приборы на широкий дубовый стол в будущей процедурной — по частоте использования, личные безделушки на полку в спальне — по степени душевной привязанности.       Контраст между обживаемыми комнатами и остальным домом стал разительным уже к концу первого дня, как разница между оазисом и пустыней. На втором этаже пахло жизнью, работой, травяным чаем, который Бусинка тут же освоила готовить с таким усердием, будто от этого зависела судьба всего мира — лишь бы Берд смогла расслабиться. За пределами их комнат по-прежнему царила ледяная, безжизненная тишина.       Хозяин дома появился лишь вечером, бесшумно возникнув в дверях нового кабинета. Молодой человек молча осмотрел преображенные помещения.       — Чувствуете себя, как дома? — констатировал Реддл. Ни одобрения, ни неодобрения в голосе не прозвучало.       — Для эффективной работы нужна эффективная среда, — парировала Элинора, не отрываясь от разборки ящика с диагностическими кристаллами, которые переливались в свете ламп.       — Разумеется, — согласился Том, и его губы тронула та самая, едва уловимая улыбка, лишённая тепла, как зимнее солнце, — Какой план?       Девушка ненадолго отложила кристаллы из рук, опустила взгляд в быстрых раздумьях и озвучила:       — Сперва мне нужно будет провести с вами беседу, собрать анамнез. Расскажете о симптомах, о своем образе жизни. Затем я соберу некоторые анализы. Как только мне станет ясно, с чем мы имеем дело, будет построен план лечения. Когда вы можете уделить мне и исследованию время?       — Начнем завтра, в девять утра. Все прочие встречи — по вечерам в будни.       Он удалился так же бесшумно, как и появился, оставив после себя легкое ощущение сквозняка и невысказанного вопроса. Бусинка, прятавшаяся за дверью, выдохнула с облегчением.       Ночь в новой комнате оказалась беспокойной. Элинора ворочалась на непривычно большом и жестком ложе, прислушиваясь к звукам дома — не к шагам, ибо их не было, а к самой тишине. Она была разной: в коридоре — густой и слепой, за окном — наполненной далеким рокотом океана и воем ветра.       Когда в девять утра Элинора пригласила хозяина дома в свой импровизированный кабинет, она была готова, как солдат перед сражением. В руках — папка с чистыми пергаментами, набор перьев и медицинский халат. Взгляд — ясный и сосредоточенный, без тени ночных сомнений.       — Постарайтесь не лукавить, — вкрадчиво попросила она, разглядев в глазах Реддла некоторый скепсис.       — Ваш возраст, мистер Реддл.       — Двадцать шесть.       — Чистота крови?       — Мисс Мерд, к чему эти глупости?       Том выглядел недовольным и скучающим. Что ж, это не первый пациент в жизни девушки, который реагирует на важные вопросы вот так.       — Любая физиологическая деталь, будь то кровь, тело или разум, мистер Реддл, может влиять на душу. И наоборот.       — Обойдемся без этих подробностей.       — Но…       — Я сказал, мы обойдемся без подробностей.       Элинора встрепенулась и глуповато хлопнула глазами, почувствовав себя неопытной девчонкой. Что этот высокомерный молодой человек себе позволяет? Да он как он смеет ее поучать!       — Мистер Реддл! — встрепенулась девушка, чуть повысив голос от возмущения, — Вы мешаете мне выполнять свою работу. Вы ведь не для этого меня наняли?       Том чуть наклонился вперед, угрожающе усмехнувшись.       — Вы правильно подметили. Я вас нанял, и я устанавливаю правила. Переходим к болезни.       Ох, он просто… невыносим.       Что ж, придется подстраиваться под прихоти своего клиента. Поэтом первый сеанс Берд открывает не с магических манипуляций, которые столь милы сердцу любого практикующего колдомедика, а с простого вопроса — оружия, как известно, самого опасного для всякого, кто привык скрывать свои мысли за высоким воротником и непроницаемым взглядом. Устроившись в кресле напротив своего необычного пациента, она положила папку на колени и изрекла:       — Что ж, тогда опишите приступ. Словами, которые первыми приходят в голову.       Мистер Реддл откинулся в кресле, сложив пальцы домиком — жест, указывающий либо на глубокомыслие, либо на желание показаться глубокомысленным. Поза его изображала полнейшее спокойствие, но взгляд, устремленный на Элинору, был тяжел.       — Расползание, — произнес он после паузы, достаточно долгой, чтобы в ней могло родиться и созреть целое сомнение, — Как если бы швы, удерживающие сознание, расходились. Появляются… голоса — вернее, мой собственный, но ничего из того, что звучит, сам я не говорю. Отголоски возможного. Они спорят. Иногда кричат. Физическая боль — лишь эхо, скапливается в груди, вместе с судорогами.       Элинора записала это.       — Эти «версии» — они отличаются от вас? Или это все еще вы? — поинтересовалась она, не поднимая глаз от листа.       — Это я, — отрезал Реддл, — Но я, принявший иное решение. Я, уступивший в чем-то. Я, позволивший эмоции взять верх над логикой. Я, не достигший чего-то. Они — отражение нереализованных потенциалов. Или, — тут он слегка наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул холодный, отточенный блеск, — реализованных провалов.       Берд, будучи особы практичного склада ума, не стала углубляться в эту философскую трясину, столь пленительную для праздного ума и столь бесполезную для трезвого диагноза. Она мысленно отметила: диссоциация, внутренний раздор, враждующие «я». Картина вырисовывалась не столько медицинская, сколько моральная, что, впрочем, в мире магии часто суть одного и того же.       — Частота приступов? Есть ли что-либо, что их пробуждает? Усталость, определенные заклинания, сильные эмоции? — продолжала она свой допрос с мягкой настойчивостью.       Том задумался, и впервые за весь разговор взгляд его оторвался от Элиноры и устремился в окно, к серой полосе горизонта, где небо сливалось с морем в унылом, безнадежном союзе.       — Нет явной закономерности. Чаще — после интенсивной магической работы. После… определенных ритуалов. Экспериментов с душой.       Секундная заминка, чтобы посмотреть на реакцию волшебницы. Ничто в ней не дрогнуло. Том выбрал нужного человека.       — Усталость усугубляет, но не провоцирует. Что касается эмоций… сильные эмоции, мисс Берд, у меня бывают редко. И они всегда находятся под контролем.       Элинора позволила этому заявлению повиснуть в воздухе, не оспаривая его — ибо кто может судить о бурях в душе другого, видя лишь идеально ровную поверхность? Она сделала на полях пометку, осторожную и вопросительную: «Связь с экспериментами над душой?».       — И что это за эксперименты над душой? Это может быть первопричиной всех бед.       Внезапный вопрос, прямой как укол, повис в тихом воздухе кабинета. Звук пера, царапающего пергамент, замер. Берд не отводила взгляда от пациента, ожидая. Ее серые глаза, лишенные осуждения, были полны лишь сосредоточенного интереса ученого, столкнувшегося с уникальным феноменом.       Том не ответил сразу. Вместо этого он медленно, почти незаметно, изменил положение руки, лежавшей на подлокотнике кресла. Элинора уловила движение краем глаза: из рукава его пиджака в ладонь бесшумно соскользнула волшебная палочка. Длинная, из темного дерева, она легла в его расслабленные пальцы естественно, как продолжение руки. Он не направил ее на нее. Просто держал. Готовность была абсолютной, холодной и молчаливой.       А, проверка. Что ж, логично.       Последний, решительный барьер перед откровением.       — Эксперименты, — наконец произнес Том, и его голос потерял оттенок сухого отчета, обретя низкую, почти медитативную глубину, — древние и, скажем так, не одобряемые обществом нашего времени. Методы расщепления души и заключения ее части в внешний сосуд. Для защиты. Для вечности.       Он делал паузы, взвешивая каждое слово, все еще наблюдая за ней. Палочка в его руке оставалась неподвижной.       — Крестраж, — тихо сказала Элинора.       Том кивнул, один раз, медленно.       — Крестражи, если быть точнее.       Она слышала этот термин. В темных уголках библиотеки Святого Мунго, в полушепотных разговорах коллег. Однажды им на стол колдопатологоанатома легла пожилая женщина; причина смерти — умерщвление с целью создания крестража. Не ровен час, она могла быть жертвой Реддла.       — Именно. Создание такого сосуда — акт величайшей воли и… насилия над естественным порядком. Душа не хочет рассекаться. Она сопротивляется. Каждый раз, когда часть отделяется, возникает разлом. Шрам. То, что вы наблюдаете — это эхо этих шрамов.       — Последствия целенаправленного, осознанного членовредительства душе, — добавила девушка, выслушав манифест.       Гул океана за толстыми стенами звучал как далекий, равнодушный ропот. Элинора отложила перо. Она скрестила руки на груди, обдумывая. Ее лицо было серьезным, но на нем не было и тени того морального отвращения, которого, казалось, ждал Реддл.       — Ясно, — произнесла она наконец, откинувшись на спинку кресла и устремив глаза в потолок, — Травматическое расщепление целостности психической эссенции с целью ее мультипликации и внешней стабилизации. Каждый акт расщепления усугубляет исходную травму, ведет к дестабилизации тела. Ваши «версии» — это не альтернативные «я», а, скорее, оторванные фрагменты, обретающие в момент кризиса иллюзию автономии. Болезненная попытка системы осмыслить собственную фрагментарность…       Том слегка прищурился. В его темных глазах вспыхнула искра неожиданного, почти непочтительного интереса.       — Вы описываете величайшее из тайнств как… клинический случай. Режущими слух словами.       — Для меня это и есть клинический случай, мистер Реддл, — парировала Элинора, не опуская задумчивого взгляда с потолочных плит.       — И что вы скажете? — решил спровоцировать волшебник, чуть оскалившись, — Вы врач. Человеческая жизнь — величайшая ценность, не так? Или вы не относите себя к моралистам?       Из груди девушки вырвался усталый вздох.       — Вы обещали мне интересный случай. И я его получила. Ваша совесть и этика меня не интересуют.       Элинора мысленно себя одернула. На ее руках были жизни, которые она не смогла спасти из-за бессилия медицины и устаревших догм; либо по собственной глупости, в самом начале профессионального пути. Потом были и другие случаи — экспериментальное лечение… не всегда вело к положительным результатам. Не ей кого-то судить за выбор пути к силе, даже если этот путь ведет через ад.       Палочка в руке Тома Реддла исчезла так же бесшумно, как и появилась, скользнув обратно в скрытый портупеей рукав. Он откинулся в кресле, и на его губах — впервые за весь их разговор — появилось выражение, отдаленно напоминающее истинную, неконтролируемую улыбку. Она — именно тот человек, который был ему нужен.       — Что ж, — девушка начала вслух рассуждать, — Если каждый крестраж — это разлом, то их множество создает систему трещин, угрожающую целостности исходной структуры. Стабилизировать это традиционными методами… невозможно. Нужен иной подход.       — Какой? — спросил Том. Теперь он слушал ее с полным, почти хищным вниманием.       — Пока не знаю, — честно призналась Элинора, — Я о таких случаях раньше не слышала — но, поверьте, будь он хоть единожды встреченный в лечебнице, я бы об этом знала. Но теперь у нас есть рабочая гипотеза и направление. Нам нужно не «залечивать» шрамы. Душа, будучи рассеченной, уже не может срастись прежним образом. Нам нужно… создать новый каркас для того, что осталось. А вам, возможно, найти способ синхронизировать разрозненные части, чтобы они перестали тянуть сознание в разные стороны — это уже не по моей части.       Она смотрела на него поверх стола, и в ее взгляде горел тот же холодный огонь, что и в его — огонь сложной, запретной интеллектуальной задачи.       — Это будет больно. Долго. И это может потребовать от вас прекратить создание новых… «сосудов», пока мы не решим проблему. Иначе мы будем пытаться вычерпать воду из тонущей лодки, пока в ней появляются новые дыры.       Том замер. Мысль о добровольной остановке на пути к своей цели была для него чуждой, почти оскорбительной; но он смиренно кивнул.       — Теперь позвольте вас осмотреть. Не так, как тогда, в нашу первую встречу, — заявила она, поднимаясь с решительным видом, — Стандартная диагностика, чтобы исключить все банальное. Вы не против?       Реддл молча кивнул. Он не дрогнул, когда Элинора приблизилась, достала свою палочку и начала водить ею в воздухе, очерчивая невидимые контуры его фигуры. Золотистые искры чар обвили его, сплетаясь в причудливые, переливающиеся узоры, которые для посвященного глаза были яснее любой печатной книги.       Том с интересом наблюдал. И что же сможет прочесть его смышленая исследовательница?       Тем временем, пока он разглядывал Берд, она изучала его состояние. Диагностика напоминала сбор ощущений. Магические волны, которыми колдомедик опутывает пациента, менялись в зависимости от того, что будет найдено. Нелюбимая часть в работе у Элиноры, но очень важный.       Мышечный тонус — повышен; магическое поле — неестественно плотное, но с участками хаоса, похожими на шрамы; сердце и легкие работали с намеренной, почти вызывающей размеренностью. Ни намека на обычные недуги, проклятия или отравления. Здоров, как скала — и столь же безнадежен.       — Как я и предполагала, физически вы здоровы, — констатировала Элинора, опуская палочку с чувством, смешанным из удовлетворения и глубокой тревоги, — Настолько, насколько это возможно для человека, столь безрассудно издевающегося над своим состоянием. Проблема кроется глубже.       — Это я уже понял, — сухо заметил он, — Вопрос в том, что вы предлагаете делать дальше.       — Картографирование, — ответила мисс Берд, возвращаясь на свое место с достоинством ученого, — Нам нужно создать карту вашего «внутреннего ландшафта». Определить границы цельного «я» и зоны «расползания». Для этого потребуются образцы. Кровь, волосы, возможно, слеза или пот, выделенные в момент приступа, и экземпляр во время состояния нормы. А также нужна будет серия откликов на различные магические частоты и алхимические катализаторы.       Реддл выслушал ее, не проронив ни слова, а на губах понемногу расползалась хитрая, смешливая улыбка.       — Вы предлагаете превратить меня в подопытного кролика? — заметил он. Элиноре показалось, что это было похоже на какое-то игривое настроение — настолько это его насмешило.       — Я предлагаю собрать данные, — мягко, но твердо поправила его Элинора, встречая его взгляд без робости, — Без данных нет диагноза. Без диагноза нет стратегии. Вы наняли исследователя, мистер Реддл. Исследование начинается.       Молодой человек медленно поднялся из-за стола. Встав в полный рост, он накрыл Берд тенью.       — Очень хорошо, — произнес он тихо, — Начинайте. Что требуется первым делом?       — Кровь, — сказала Элинора без тени колебаний, ибо долг врача часто предписывает быть безжалостным во имя милосердия, — Несколько капель.       В кабинете воцарилась тишина, столь глубокая, что в ней, казалось, можно было услышать тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до чего-то неизбежного.       Наконец, с движением, полным холодной грации, он расстегнул манжет своей безупречно белой рубашки и закатал рукав, обнажив предплечье. Кожа была бледной, почти фарфоровой, с четким рисунком синеватых вен, похожим на карту рек. Красивая картинка. Глаз и сердце врача были на седьмом небе от счастья.       А еще Берд отметила, стоя близко-близко, что у Тома Реддла было тяжелое, теплое дыхание. Обычно она себе такого не позволяет, но тут невольно подняла взгляд на его лицо (тоже оказавшееся близко) и засмотрелась.       — Продолжайте, мисс Берд.       Элинора отошла, открыла свой кожаный футляр и извлекла оттуда тонкий серебряный ланцет с рунической насечкой — инструмент, столь холодный и бездушный в ее теплых пальцах. Подойдя к Реддл почти вплотную, она взяла его руку — кожа оказалась сухой и прохладной, как осенний камень, — и наложила антисептическое заклинание, а затем быстрым, точным движением, в котором не было ни жестокости, ни сомнения, сделала крошечный прокол. Алая капля выступила на поверхности. Берд подставила под нее маленькую хрустальную пробирку, куда кровь скатилась тяжелой, темной каплей. Все заняло не больше мига.       Том наблюдал за ее действиями с нескрываемым интересом. Его глубоко интриговало то, с какой легкостью она проделывает каждую свою манипуляцию; люди, одержимые делом и идеями, совершенные в своих умениях, его по-своему привлекали.       Элинора наложила на ранку кусочек ткани, пропитанной заживляющим составом, взятым из ее сундучка с пробирками, и он мгновенно прилип.       — Готово.       Реддл опустил рукав, не удостоив место укола и взглядом — это была пустяковая царапина, не стоящая его внимания.       — И что теперь? — спросил он.       — Теперь, — ответила Элинора, аккуратно закупоривая сосуд, — я буду с этим работать. А вы вернетесь к своим делам. Следующий сеанс — завтра вечером.       Казалось, Том остался доволен — не перспективой облегчения, которое было еще так туманно, а самой четкостью и жесткостью намеченного плана. В этом была знакомая ему мелодия контроля.       — До завтра, мисс Берд.       Она удивленно сморгнула что-то, напомнившее смущение. Отчего-то Элинора подумала, что эта была слишком короткая, слишком неправильная в своей мимолетности.       — Прошу прощения? Вы уже уходите?       Том состроил псевдоудивленное лицо.       — Вы закончили, разве нет?       Элинора подумала про себя — да, закончили. Так чего она так глупо решила его попридержать в поле видимости? Чего ради? Неужто полюбоваться?       А ведь молодой человек был красив.       — Да, закончили. Вы правы, чего же это я, — она втянула в грудь побольше воздуха, — До встречи, мистер Реддл.       Том вышел из кабинета, и Элинора осталась стоять посреди комнаты, сжимая в ладони хрустальный цилиндр. Внутри был ключ. Оставался только путь вперед — в самую глубь темного лабиринта, со светильником науки в одной руке и каплей чужой крови — в другой.