Лекарство от бессмертия

      На протяжении следующей недели каждое утро в поместье начиналось, надо сказать, не с птичьих трелей или первых лучей солнца, что было бы мило и пасторально, а с едва уловимого гула магии, похожего на жужжание огромного, невидимого шмеля. Элинора, чей сон всегда отличался чуткостью, достойной совы, просыпалась от этого звука ежедневно — это хозяйничала Бусинка.       Выходя в коридор, девушка неизменно заставала одну и ту же картину: Том Реддл, уже облаченный в свой темный, безупречный костюм (как будто он спал в нем, или вовсе не спал), стоял перед дверью своего кабинета. Его палочка двигалась медленными, выверенными дугами, выписывая в воздухе сложные руны, светившиеся синим, холодным огнем. Это были не просто замки, какие ставят обычные люди. Это были целые слои защиты — от проникновения, от подслушивания, от чужих мыслей, а может, и от собственных кошмаров. Ритуал занимал ровно семь минут, и Элинора, наблюдая из тени арки, отмечала ту болезненную концентрацию, что искажала его лицо в финале каждого жеста. Обновлять чары каждый день — какая мучительная необходимость, пока делишь дом с незнакомцем! Это красноречивее любых слов говорило о паранойе.       После этого сурового утреннего обряда пути их пересекались в столовой. Бусинка, уже освоившаяся настолько, насколько это было возможно в «плохом месте», накрывала на два прибора у одного конца гигантского стола, способного вместить два десятка персон, что лишь подчеркивало их уединение. Молчание за завтраком не было неловким, нет. Было даже комфортно — сидеть вот так, в тишине.       Том просматривал свежий выпуск «Пророка» или какие-то рабочие сводки, а Элинора изучала записи предыдущего дня, изредка набрасывая на салфетке план нового эксперимента, что, признаться, не очень-то приличествовало за столом, но на что в данных обстоятельствах можно было закрыть глаза.       Однажды утром, движимая то ли духом противоречия, то ли простой учтивостью, Элинора нарушила это молчание.       — Бусинка приготовила омлет с трюфелями, — сказала она, отодвигая тарелку в его сторону, — Грибы нашла в подвале. Кажется, они там лежали еще при прежних хозяевах. Безопасность, впрочем, гарантирую.       Том отложил газету и посмотрел сначала на тарелку, потом на девушку.       — Ваш домашний эльф оказался полезным, — произнес он наконец, беря вилку. Это было максимально близко к похвале, на что он, казалось, был способен в быту, и прозвучало как высочайшая награда. И выглядело сверхвысокомерно, учитывая, что до этого Реддл питался то ли воздухом, то ли бог весть чем.       Затем наступал момент его ухода на работу в «Боргин и Беркс» — зрелище, от которого у Элиноры каждый раз слегка замирало сердце. Реддл отодвигал стул, вставал. Лицо его приобретало то самое сосредоточенное, отрешенное выражение, что она видела перед их первой совместной аппарицией. Он покидал дом, отходил подальше, за пределы завесы, и исчезал. Элинора каждый раз невольно задерживала дыхание, ожидая, не раздастся ли снаружи крик или звук падения; который она все равно не услышала бы, заглушаемый шумом океана.       День, к великому облегчению Элиноры, принадлежал ей. Ее импровизированная лаборатория на втором этаже постепенно превращалась в прибежище учености, пусть и весьма мрачного свойства. Она наполнялась странными приборами, тихо гудящими кристаллами, ретортами с жидкостями таких оттенков, каких не сыскать даже в самом смелом сновидении. Она работала методично, погруженная в титаническую задачу — составить карту не тела, а души. Предприятие, достойное титана. Девушка была увлечена разбором экземпляра крови так, что порой забывала есть.       Бусинка же трудилась на периферии этого научного шторма, вытирая пыль, которая, казалось, зарождалась в углах сама собой, готовя простую еду и шепотом сражаясь с бельем в прачечной — битва поистине эпическая, хоть и невидимая.       Иногда, по вечерам, их пути с Томом снова пересекались в гостиной. Он мог сидеть в одном кресле у камина, Элинора — в другом. Он читал древний фолиант, пахнущий тленом и тайной, она — свежий научный журнал, пахнущий типографской краской и надеждой на мир без боли. Они не разговаривали часами. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной — общим пониманием ценности покоя и сосредоточенности, двух вещей, столь редких в их жизни. Оба были неприхотливы к условиям, оба видели в этом доме укрытие для своих навязчивых идей, так что все складывалось удачно. Как у двух отшельников, случайно поселившихся в одной пещере.       По ночам же, когда научный пыл угасал, Элинора лежала без сна, прислушиваясь. Дом был отнюдь не тихим. Он дышал: скрипел старыми балками под напором океанского ветра, поскрипывал половицами, будто по ним бродили тени былых обитателей. Иногда, глубокой ночью, она слышала и другие звуки — приглушенные, мерные шаги в коридоре на первом этаже. Том не спал. Почти никогда не спал.       Так прошла неделя. Приступов не было. Установилось хрупкое, странное равновесие. Двое людей, движимых каждый своей одержимостью, уживались под одной крышей, соблюдая негласный договор о взаимном невмешательстве в суть работы другого.       Спустя еще некоторое время их странного сосуществования Том, к немалому удивлению Элиноры, нарушил утреннюю рутину. Вместо того чтобы сразу отправиться к двери кабинета, он остановился перед ней, когда она собиралась пройти в столовую.       — Мисс Берд. Прогресс, судя по вашим вопросам, упирается в недостаток исходных данных, — произнес он без предисловий.       Элинора замерла, чувствуя, как под тонкой шерстью пиджака учащается пульс. Она кивнула, не говоря ни слова, понимая, что сейчас предложат ей палку о двух концах.       — Сегодня я предоставлю вам доступ к одному источнику, — продолжал Том, — Он находится в моем кабинете. Вы изучите его там. Вы не будете делать заметок на пергамент. Вы не будете выносить его за дверь. Вы прочтете и запомните. Понятно?       — Понятно, — тихо ответила Берд, и это было все, что от нее требовалось.       Кабинет Тома Реддла в его присутствии казался иным — не просто комнатой, а святая святых. Воздух здесь был гуще, холоднее, насыщен запахом старой кожи, пергамента и чего-то металлического. Он подошел к одному из книжных шкафов, провел палочкой по глухой деревянной поверхности; раздался тихий, но зловещий щелчок, и часть полки отъехала, обнажив потайную нишу. Оттуда он извлек один-единственный фолиант. Книга была невелика, но переплетена в черную, шершавую кожу. Застежка была в виде черепа с изумрудными глазами, смотревшими на Элинору с немым укором.       Он положил книгу на стол перед ней.       — «Тайны наитемнейшего искусства».       Элинора медленно протянула руку, коснулась переплета. Кожа была ледяной и… слегка пульсирующей, будто живой. Она открыла книгу. Шрифт был готическим, выведенным темно-коричневыми, почти черными чернилами, которые пахли железом и миррой — странное, тошнотворное сочетание. И с первой же страницы ее охватил леденящий ужас, смешанный с непреодолимым, пьянящим научным азартом.       Это была инструкция. Детальнейшее, алхимически выверенное руководство по тому, как идентифицировать «узел самости», как магическим скальпелем произвести рассечение в мертвом теле и принести его в жертву, как изолировать отсеченный фрагмент собственной души и заключить его в избранный сосуд. Текст изобиловал диаграммами энергетических потоков, алхимическими формулами приготовления укрепляющих растворов, жизненно необходимых после ритуала, заклинаниями привязки и защиты. Это была инженерия души, возведенная в абсолют. И это было чудовищно. Чудовищно и гениально.       Элинора провела бы за книгой весь день, забыв о времени, еде и собственном удобстве. Но было нельзя. Пришлось спешно впитывать информацию, строка за строкой, схему за схемой. Ее мозг, тренированный на сухих медицинских трактатах, с ужасающей легкостью воспринимал эту запретную науку. Она видела логику — безумную, извращенную, но железную логику. И теперь она понимала истинный масштаб травмы.       — А вы увлеклись, — хмыкнул Том, севший за свой рабочий стол, пока девушка уткнулась носом в фолиант.       А потом она увидела пометки на полях. Аккуратный, острый почерк Тома. Холодные комментарии: «Неточность. Эффективность снижена на 12%», «Альтернативный катализатор — ртуть», «Проверено, болевой шок превышает расчетный».       Читая его пометки, Элинора видела, как его мысль скользила по тем же параграфам, что и ее собственная; какие сомнения он отвергал, какие немыслимые риски хладнокровно принимал. Это была самая опасная форма близости — почти интимная.       Том забрал книгу, молча убрав ее в потайную нишу, словно хороня свидетеля. Он посмотрел на Элинору. Ее лицо было бледным, как полотно, глаза — огромными, с расширенными зрачками, но в них не было осуждения или отвращения.       — Ну? — спросил он всего одно слово, и в этом слове был весь его холодный, требовательный интерес.       — Теперь я понимаю, — выдохнула Элинора. Голос ее был хриплым от напряжения, — Понимаю глубину разлома. И почему ничто обычное не работает. Надеюсь, вы принимали все меры предосторожности и следовали рекомендациям, когда требовалась реабилитация. Вы проводили опасные ритуалы, мистер Реддл. Один крестраж — куда ни шло. Но несколько…       Она выдержала паузу.       — Вы позволите мне взглянуть на крестражи?       — Нет.       Ну разумеется, нет. Кто бы сомневался.       — Тогда подскажите, для понимания, сколько их на самом деле?       Том сухо ответил:       — Три.       Три, черт возьми. Итого — четыре куска души. Вот же…       — …кошмар. Не удивительно, что вас вот-вот разорвет на части. К счастью, теперь я точно знаю, что делать. Догадки были, теперь они подтвердились. Скоро проведем первый эксперимент. Он должен дать хорошие результаты.       Он кивнул, и в его взгляде, обычно таком непроницаемом, промелькнуло нечто вроде мрачного уважения — признание того, что она увидела суть.       — Рад слышать.       Элинора была довольна. Главное — чтобы никто ей не мешал. Но первый гость, нарушивший покой, появился очень скоро — в пятницу вечером, без предупреждения. Элинора сидела в гостиной с книгой, наслаждаясь редкими минутами покоя, как вдруг в холле раздался негромкий, но исполненный самоуверенности стук в дверь. Едва она успела поднять голову, как в гостиную вошел Том, а следом за ним впорхнул мистер Джоэль Лестрейндж.       Владелец «Вальпургиевых рыцарей» выглядел так, будто сошел прямо с обложки светского журнала: безупречный черный костюм, дополненный жилеткой, в петлице которого красовалась крошечная серебряная булавка. Его острый, как игла, взгляд моментально облетел комнату, задержался на Элиноре, и тонкие губы растянулись в циничной улыбке.       — А, таинственный доктор Берд! — воскликнул он, — Как поживают ваши… изыскания, дорогая леди? Надеюсь, наш общий друг не слишком обременителен в роли пациента. Наслышан о ваших отношениях.       Том стоял рядом, лицо его было бесстрастной маской, но в самой позе читалась та настороженность, с какой хороший пес стережет порог. Элинора закрыла книгу и встала.       — Исследования продвигаются в рамках ожидаемого, мистер Лестрейндж, — ответила она с подобающей нейтральностью. Затем, повернувшись к Тому, спросила с подчеркнутой почтительностью: — Мне удалиться из поместья?       Она помнила его негласное правило. Реддл на секунду задержал на ней взгляд, взвешивая что-то.       — Нет необходимости, — произнёс он наконец, — Мы не надолго. Джоэль, пройдем в кабинет.       И они ушли, оставив Элинору одну среди гостиной. Не прежде, однако, чем мистер Лестрейндж, проходя мимо, бросил на нее еще один взгляд — оценивающий, проницательный и лишенный прежней легкомысленности. Он видел, что она смотрит в спину Реддла. И для человека его склада это значило очень многое.       Этот визит, как выяснилось позже, был лишь первым звонком. Всю последующую неделю дом, обычно столь безмолвный, иногда оживал тихими голосами за дверью кабинета — молодыми, надменными, полными уверенности, что дается лишь рождением в определенной среде. Элинора, следуя молчаливому договору, в такие часы покидала поместье с Бусинкой, и бродила по Лондону, пока эльф проверяла сохранность квартиры; пила слишком крепкий чай и навещала старых знакомых, которым ничего не рассказывала. Ее первоначальное, почти благородное безразличие к политическим играм Тома начало давать трещины, подобно фарфоровой чашке, в которую налили кипятка. Она начинала видеть контуры чего-то большего, организованного, опасного. И против своей воли начинала испытывать жгучее желание увидеть весь чертеж.       Не даром такой человек решил обрести бессмертие.       А вот в ее лаборатории кипели иные, не политические, а сугубо научные страсти. Озарения, почерпнутые из запретного фолианта, требовали самой что ни на есть практической проверки. Элинора разработала основу для зелья, которое должно было выступить не лекарством, а неким «контрастным агентом» — подсветить связи между фрагментами души, вернее даже сказать, их специфику. Крестражи должны сосуществовать автономно — вдруг же случилось так, что одна из частей души отделилась не до конца?       Три дня ушло у нее на приготовление снадобья. В итоге в хрустальной колбе загустела субстанция цвета старого янтаря, испускавшая нерешительное багровое сияние — вид, достаточно зловещий, чтобы внушить почтение.       Когда она пригласила Тома для опыта, он вошел, окинул взглядом приготовленное пространство — магический круг, свечи в строго отмеренных точках — и остановился перед столом с колбой.       — Экспериментальный состав, — пояснила Элинора, — Принцип действия — усиление сигналов рассогласования; за основу взят состав для сшивания оторванных конечностей. Я проверила его на себе в микродозе. Побочные эффекты ничтожны. Круг — для того, чтобы ваша душа не потянулась к крестражам.       Том взял колбу в руки.       — Проверка на себе, безусловно, говорит о вашей преданности делу, мисс Берд. Но едва ли достаточна, если была проведена не в моем присутствии, — произнес он тихо, — Как я могу быть уверен, что это не яд? Или… средство влияния?       Терпение Элиноры, всегда значительное, начало иссякать.       — О, будем откровенны! — воскликнула она с резкостью, которая удивила бы ее саму неделю назад, — Если бы я вознамерилась вас отравить, я бы подсыпала что-нибудь в ваш утренний чай. Это было бы куда проще и не оставляло бы столь театральных следов.       Не дав ему опомниться от столь дерзкого заявления, она решительно выхватила колбу у него из рук, поднесла к губам и сделала небольшой, но уверенный глоток. Жидкость обожгла горло жгучей горечью, смешанной со странным холодом. Сдержав гримасу, она поставила колбу на стол, показала ему пустой рот, а потом разжала ладонь.       — Видите? Не яд. Просто отвратительная на вкус микстура. Эффект проявится через полминуты, и может быть неприятный, даже болезненный — скорее всего так и будет — но поможет продвинуться в исследовании. У вас нестандартный случай, и он требует экспериментальных методик.       Она стояла, глядя на него прямым вызовом, пока в висках не начало отдаваться знакомое, высокочастотное жужжание. Том наблюдал за ней, его темные глаза, подобные двум кускам антрацита, не отрывались от ее лица. Убедившись, что с ней все в порядке, он кивнул.       — Приступайте.       Первые минуты все шло, как по писаному. А потом магический круг дернулся, исказился. Том, сидевший с закрытыми глазами на стуле в центре круга, вдруг выгнулся, словно от удара бичом. Из его горла вырвалось шипение и щелчки парселтанга.       — Гх-а! — вскрикнул он, скрючившись на стуле.       Тело затряслось в судорогах. Приступ был вдесятеро сильнее прежнего, но даже так он пытался сохранять лицо — вот же неисправимый, высокомерный человек!       И какая же столь так же неисправима и высокомерна Элинора, у которой процедура пошла не по плану. Связь была нерушима, Берд это увидела в сгустках сияния рядом с Томом, будто Но отрицательный результат — тоже результат.       Элинора не потерялась. Хладнокровие, отточенное в отделении неотложной магической помощи, взяло верх. Ее ум работал с бешеной скоростью — пусть она и ошиблась, но зато создала идеальные условия для забора образца в момент пика кризиса.       Не теряя ни секунды, она схватила подготовленную стерильную иглу и пробирку из черного хрусталя. Ловким движением, не боясь дергающихся рук Тома, она ввела иглу в вену на его шее. Алая, почти черная в приглушенном свете кровь хлынула в сосуд. Забрав образец, она отступила и принялась гасить ритуал. Конвульсии Тома постепенно стихли, и он почти рухнул на бок, без сил, но Элинора успела подхватить его и аккуратно уложить на пол.       Том потерял сознание. Ох, черт, он потерял его, потерял, так, это плохо — и точно не входило в планы Элиноры. Он же не откажется от ее услуг, когда придет в себя?       Взмах палочки, и его тело по воздуху переместилось на жесткий топчан в углу комнаты.       Вздох.       Элинора стояла на коленях рядом с его неподвижным телом, прислушиваясь к неровному, хриплому дыханию — пока еще не понятно, своему или чужому. Адреналин пульсировал в висках, но разум уже переключался с режима кризисного реагирования. Теперь, когда судороги прекратились, а лицо Реддла утратило маску мучительной концентрации, он казался совершенно иным.       Он и раньше казался Берд привлекательным. Теперь же — стал экспонатом, с которого пылинки хотелось сдувать.       То, как аккуратно пульсирует его венка на шее. То, как вздымается грудь. То, как дернулся в тревожном кошмаре его пальцы на сильных руках, способных причинять людям боль и страдания.       Боль и страдания. Боже, как же сильно Том Реддл был идеальным подопытным. О таком красивом пациенте можно было только мечтать.       Хотелось к нему прикоснуться.       Но этика есть этика.       Том пришел в себя спустя двадцать минут, а Элинора по-прежнему сидела рядом. Мгновенно, даже прежде чем к нему вернулись обрывки сознания, лицо его исказила ярость — чистая, неразбавленная и оттого почти первобытная.       — Ты… отравила меня, — угрожающе прорычал он, хрипло так, и с усилием пытаясь приподняться на локте, — Влила в меня какую-то дрянь и едва не разорвала на части! Назови мне хотя бы одну причину не прикончить тебя прямо сейчас, Берд...       Элинора проигнорировала фамильярность, которую он себе позволил. Вопреки всяким ожиданиям пристойной молодой леди, не отшатнулась и не всплеснула руками, а выдержала его пылающий взгляд с невозмутимостью опытного врача. Предсказуемая реакция, и не такое видала.       — Вы сами, мистер Реддл, прекрасно осознавали все сопутствующие риски — я вас предупредила, что будет болезненно. Любое, даже самое осторожное вмешательство в тонкую структуру души чревато бурей. Или страницы того фолианта, который вы мне предоставили, ничего вам об этом не сказали? Эксперимент не удался так, как мы с вами изначально планировали. Это факт, — согласилась она ровным, почти деловым тоном, — Но назвать его полным провалом было бы столь же поспешно, сколь и недальновидно, — она слегка наклонила голову.       — Не читай мне нравоучений о моем состоянии! — прошипел Том, — Ты обещала диагностику, картографирование, а не… изощренную пытку!       — А я ее и провела, — парировала Элинора без тени смущения. И в ее руке, словно самое неопровержимое доказательство, мелькнула хрустальная пробирка с темной, почти чёрной субстанцией внутри, — Самую информативную фазу любой болезни, мистер Реддл, являет собой пик кризиса. Вы же хотели данных? Самых точных, самых откровенных? Поздравляю. Вот они.       Элинора подняла пробирку.       — Посмотрите, — сказала она тихо, — Это ваша кровь, взятая в момент наивысшего разлада души. Ее остатков, если быть точнее.       Том смотрел на пробирку.       — И? — хрипло спросил он с претензией, — Хочешь сказать, ритуал удался?       — Конечно, — голос Элиноры вдруг зазвучал с новой, лихорадочной энергией. В ее серых глазах вспыхнул огонь одержимости, девушка соскочила с места и стала взбудоражено расхаживать по комнате, — Раньше я могла лишь строить догадки. Теперь у меня есть физический субстрат! Я могу разложить все на частички, изучить их, понять, как кровь, насыщенная темной магией, «помнит» целое, и она же его порушила… Я могу… попробовать синтезировать обратный агент… не для сращивания — это невозможно., нет, нет, нет… но для создания моста! Искусственного контура, который возьмет на себя функцию синхронизации!..       Много непонятных, сложных в каком-то смысле для Тома слов. Его это до одури раздражало, но уже по крайней мере не злило. Девушка была… откровенна.       Она говорила быстро, страстно, жестикулируя. В этот миг Берд выглядела почти безумной ученой, стоящей на пороге открытия. Ее волосы растрепались, на щеках горел румянец, в позе не было и тени прежней сдержанности.       И Том увидел ту самую всепоглощающую одержимость целью, что была знакома ему как собственное дыхание. Тот же огонь, что горел в нем при открытии тайны крестражей. Та же готовность переступить границы ради знаний.       И что-то в нем откликнулось. Досада от провала, стыд от уязвимости — стали отступать, вытесняемые редким чувством. Признанием. Почти родством душ.       Он медленно опустил ноги с кушетки и сел прямо.       — Значит, ты на пороге открытия? — и вновь, отсутствие всякой деловитости. Как-то слишком легко и непринужденно Реддл перешел на «ты» после вспышки гнева.       — Это потребует времени. И вашего… невмешательства. Никаких новых «экспериментов над душой», пока я работаю, — ответила Элинора, и энтузиазм в ее голосе немного поутих, сменившись твердой уверенностью.       Том закрыл глаза. На его лице отразилась глубокая усталость. Но голос был тих и четок.       — Один месяц. У тебя есть месяц, чтобы доказать жизнеспособность своей теории. На практике.       Он перестал злиться на нее. Более того — в нем, сквозь усталость и боль, пробивалось странное, осторожное чувство. Интерес к тому, что же эта безумная, блестящая девушка сможет создать.       Элинора кивнула.       — Месяца хватит.       Она повернулась к столу, к своим приборам, к пробирке с его кровью. Глава их странного противостояния подходила к концу. Начиналась новая — глава опасного, вынужденного союза. А Том Реддл лежал с закрытыми глазами, слушая, как она начинает что-то бормотать, переставляя склянки, и думал, что лицо ее, озаренное внутренним светом одержимости, даже в момент его полного поражения, было чертовски привлекательным. И в этой мысли не было ни злобы, ни расчета. Было лишь холодное, безошибочное признание факта.       Оставался, впрочем, один вопрос, маленький, но упрямый, застрявший в углу его сознания, как заноза: почему от этого мерзкого зелья, вызвавшего в нем такую адскую бурю, Элинора даже не дернулась? Она выпила его с таким же спокойствием, с каким выпила бы стакан воды. И это было… странно. Подозрительно странно.       Почему ей было все равно?       Он отложил его. На потом, когда этот искусственный мост будет построен — или рухнет, погребя их обоих под обломками.