Лекарство от бессмертия

      День выдался на удивление ясным для этого проклятого утеса. Свинцовые тучи рассеялись, уступив место бледному, холодному солнцу, которое никак не могло прогреть сырой камень, но хотя бы заставило сверкать далекие гребни океанских волн. Элинора, оторвавшись на несколько часов от концентрированных испарений лаборатории, решила воспользоваться относительным затишьем и совершить небольшую прогулку по границе поместья — часы, проведенные за работой в четырех стенах, отдавались в теле тупой болью забившихся мышц. Даже Бусинка осмелилась изъявить свою обеспокоенность этим вопросом.       — Хозяйке надо прогуляться. Подышать воздухом, — бормотала она, раздвигая шторы и открывая створки окон, чтобы проветрить кабинет.       Берд с неудовольствием согласилась.       Дом, если смотреть на него со стороны обрыва, напоминал гигантскую, присевшую на корточки каменную жабу — угрюмую, неподвижную, впившуюся когтями-фундаментом в скалу. Обойдя его, Берд вышла на более пологий склон, поросший жухлой, выцветшей от соленых ветров травой и колючим кустарником. Вид отсюда открывался величественный: бескрайняя свинцовая гладь воды, сливающаяся на горизонте с небом, и одинокий, кричащий одиночеством утес.       Именно там, на самом краю плоской площадки, заросшей репейником, ее взгляд зацепился за две неестественно правильные, темные возвышенности. Она подошла ближе, преодолевая сопротивление колючек, цеплявшихся за подол юбки.       Это были могилы. Простые, без помпезных памятников. Два темно-серых, почти черных от времени и непогоды камня, врытых в землю под наклоном, словно они вот-вот съедут в пропасть. Надписи были выбиты неглубоко, многие буквы стерлись, но прочесть можно было:       ОГАСТУС ГИЛБЕРТ РЕДДЛ       1867 — 1913       И рядом, чуть меньше:       ЕЛЕНА ВИВЬЕН РЕДДЛ       1970 — 1911       Фамильное поместье. Фамильное кладбище. Получается, у мистера Тома Реддла есть своя история. Странно, что могилы только две.       — Жутковатое местечко для пикника, не находите, доктор Берд?       Голос прозвучал прямо за ее спиной, спокойный, чуть хрипловатый от хорошего табака. Элинора чуть вздрогнула и медленно обернулась.       Джоэль Лестрейндж стоял в нескольких шагах, поправляя перчатку на левой руке. В правой он держал длинную, тонкую трубку с янтарным мундштуком, из которой тянулась струйка дыма. Как и всякий раз, когда Берд его видела, молодой человек был одет с небрежной, дорогой элегантностью — пальто из темно-синей шерсти было расстегнуто, открывая вид на жилет и дорогую брошь на грудном кармашке.       — Мистер Лестрейндж, — кивнула Элинора, пряча внезапно вспыхнувшее любопытство под маской вежливой отстраненности, — Вы ищете мистера Реддла? Он, кажется, в доме.       — О, я знаю, — Джоэль улыбнулся, сделав неспешную затяжку. Его глаза, цвета морской волны, скользнули с ее лица на могильные камни и обратно, — Просто увидел вас издали и решил воспользоваться случаем. Редко выдается возможность побеседовать с нашим таинственным доктором наедине. Не слишком он, наш общий друг, вас держит взаперти?       — Я здесь по своей воле, — парировала Элинора, — и для работы.       — Для работы, — повторил он, выпуская дым колечком, которое ветер тут же разорвал, — Вышли прогуляться? Виды здесь… назидательные. Напоминают о бренности, —он сделал шаг ближе, теперь его взгляд был прикован к надписям, — Любопытно?       — Не настолько, чтобы лезть не в свое дело, — ответила она уклончиво. Рамки. Надо держать с этим человеком рамки и не выказывать лишнего интереса. Элинора нутром чувствовала, что Лестрейндж не чист на руку; ровно как и Том.       — Естественно.       Он произнес это слово с такой плоской, циничной интонацией, что она не требовала расшифровки. Элинора почувствовала, как холод у могил перебрался ей под кожу. Ей предупреждают, и почти угрожают.       — Любопытство убило кошку, — добавляет он незамедлительно. Старая английская пословица, хорошо прижившаяся среди волшебников.       — Кошка — это я? — спросила Элинора прямо, глядя на него, — Не понимаю, к чему вы это говорите.       Джоэль повернулся к ней, и в его улыбке не было ни капли тепла.       — Из вежливости, дорогая моя. И чтобы избавить вас от возможной неловкости.       — Неловкости?       — Не задавайте своему нанимателю вопросов об этом, — сказал Лестрейндж тихо, но очень отчетливо, кивнув в сторону могил, — Никогда. Ни в каком контексте. Это не территория для ваших исследований. Полагаю, вы, как человек умный, понимаете, о чем я.       Угроза висела в воздухе, легкая, как табачный дым, и не менее ядовитая.       Элинора выдержала его взгляд, не моргнув.       — Мой контракт с мистером Реддлом четко очерчивает границы моего исследования. Семейные хроники в них не входят, если это не касается наследственных недугов. Мне интересно то, что болит, а не то, что умерло.       Джоэль рассмеялся — коротко, сухо.       — Браво. Прекрасная формулировка. Надеюсь, вы всегда будете столь благоразумны,— он снова затянулся, смягчив тон, — Знаете, мне вы нравитесь. В вас есть стальная жилка. Редкое качество. Как насчет того, чтобы выбраться из этого склепа и выпить со мной чаю в городе?       Элинора с недоверием медленно покачала головой.       — Благодарю за приглашение, мистер Лестрейндж, но я соблюдаю правила, установленные для моего пребывания здесь — не иметь с гостями мистера Реддл никаких дел, — она сделала паузу, подбирая слова, — И, пожалуй, я останусь еще ненадолго, чтобы насладиться видами. Уверена, вы без труда найдете дорогу к дому. Том, должно быть, вас ждет.       Джоэль замер на секунду, его брови чуть приподнялись — от удивления или от уважения к ее наглости.       — Как скажете, доктор Берд. Наслаждайтесь. Только, ради всего святого, не простудитесь. Ветер здесь, знаете ли, коварный. Пронизывает до костей.       Он кивнул ей, повернулся и неспешной, уверенной походкой направился к дому. Элинора не стала смотреть ему вслед; вместо этого ее взгляд вернулся к могилам.       «Не задавайте вопросов»       К чему бы ей вообще задавать какие-то вопросы? Это всего лишь старые могилы. И всего лишь Том, живущий в фамильном поместье. Подальше от чужих глаз.       Неужто в этом желании жить уединенно кроется что-то настолько зловещее и опасное, что имеет место ей угрожать?       Как же утомительно. Элиноре это совершенно неинтересно.

***

      В последующие дни после эксперимента и последовавшего за ним хрупкого перемирия, атмосфера в поместье претерпела тонкую, но для внимательного наблюдателя весьма заметную трансформацию. Те строгие границы, что отделяли рабочие сессии от личного времени, начали размываться, подобно берегам реки в половодье.       За завтраком Том мог отложить в сторону «Пророка» — эту скучную летопись мирских глупостей — и задать вопрос. Он касался уже не его симптомов, а теоретической основы какого-нибудь сложного заклинания, мельком упомянутого ею в ее записях, или свойств запрещенных ингредиентов, которые она просила достать из «Горбин и Бэркес», о которых он раньше мог не догадываться, потому что не сведал в колдомедицине.       Элинора, сначала искренне изумленная, постепенно втягивалась в эту новую игру. Их диалог перестал быть сухим допросом и такими же сухими ответами, превратившись в живой обмен мнениями — острый, как шпаги на дуэли, и увлекательный, как хороший детективный роман. Она говорила о когнитивной магии, он парировал примерами из древней, практической некромантии, и к удивлению обоих, находились парадоксальные точки соприкосновения, будто две разные дороги вели к одной мрачной вершине.       Наверное, потому что медицина борется со смертью, а Том был ею одержим.       Он начал проявлять к ее изысканиям слишком откровенный интерес.       — Почему именно боль? — спросил он однажды. Не «что вы изучаете», а «почему».       Элинора ответила не сразу, обдумывая.       — Я думаю, в медицине — это единственно универсальная константа, — сказала она наконец, — И, не стану скрывать, есть личный мотив.       Она искала контроль над болью, чтобы обезоружить ее. Он искал контроль над смертью, чтобы сделать ее своим оружием. Но самая суть — жажда контроля — была их общей целью.       Эти разговоры за едой стали новым, почти домашним ритуалом.       Элинора, к собственному удивлению, ловила себя на том, что ждет этих утренних и вечерних бесед, и все меньше покидает поместье. Ее мозг, всегда занятый расчетами и формулами, начал работать словно в двух измерениях: одно было погружено в проблему Тома, а другое — в предвкушение следующего острого вопроса, который он непременно задаст.       Физическое пространство между ними тоже начало вести себя самым неприличным образом. Раньше они сидели на противоположных концах дивана в гостиной, будто два незнакомца в вагоне поезда. Теперь же между ними оставалось ровно столько места, сколько требуется для того, чтобы положить книгу.       Как-то раз, передавая ей тяжеленный фолиант по средневековой алхимии, его пальцы коснулись ее ладони. Прикосновение было мимолетным, случайным, но оба на секунду замерли.       Том почувствовал, что ладони девушки были теплыми и шершавыми, покрытыми рубцами — должно быть, от многочисленных экспериментов. Эта самоотдача его восхищала.       Элинора ощутила, как по ее спине пробежал странный трепет — не от холода, а от чего-то иного, что она не решалась назвать.       Взгляды их стали задерживаться друг на друге дольше необходимого для простой вежливости. Берд ловила его изучающий взгляд на себе, когда думала, что он поглощен созерцанием огня в камине. Реддл, в свою очередь, замечал, как ее серые, внимательные глаза скользят по его рукам — чаще всего это были именно руки — когда он жестикулировал, объясняя какой-нибудь особо запутанный тезис.       Однажды вечером, когда он молча смотрел на языки пламени, Элинора увидела в его профиле не только ту отточенную красоту, которую отмечала и раньше, но и тяжесть. Тень усталости, легшая темными полумесяцами под глазами, жесткую, напряженную линию сжатых губ. Это была не слабость. Это была цена за силу, за эгоистичное желание обмануть законы природы. И ее это начало беспокоить уже не как исследователя, а как… человека, находящегося рядом. Что было, признаться, весьма и весьма некстати.       Он перестал быть клиническим случаем. Он стал Томом. Сложным, опасным, загадочным, но человеком, с которым она делила крышу, тишину и ту самую тягу к знанию, что горит в груди, как сияние звезд.

***

      Через неделю после начала этой новой, смущающей фазы, Элинора пришла к ужину не с пустыми руками. В ее пальцах был маленький, изящный флакон из синего стекла с серебряной пробкой, внутри которого переливалась жидкость глубокого, почти чернильного фиолетового цвета.       — Первый прототип стабилизатора, — объявила она без предисловий, ставя флакон рядом с его тарелкой, — Основа — твои образцы крови. Он не лечит, но должен снизить вероятность спонтанного приступа. Считай, как болеутоляющее. В теории.       Том взял флакон, поднес к свету канделябра. Жидкость переливалась, отливая фиолетовым, бардовым. В его глазах мелькнуло искреннее, неприкрытое удивление, быстро сменившееся привычной, холодной оценкой. Он оторвал взгляд от окна, и взгляд этот задержался не на флаконе, а на ее лице.       — А ты, я смотрю, работаешь на результат. И очень быстро, — подметил Том. Под глазами девушки лежали темные, отчетливые тени, красноречиво говорившие о ночах, проведенных у алхимического станка.       Элинора пожала плечами, словно это было сущим пустяком.       — Когда намечается прорыв, сон — непозволительная роскошь. Это только первый шаг. Но он должен дать вам передышку. Возможно, даже сделать ваши ежедневные путешествия сквозь пространство менее рискованными.       — Будет, как в прошлый раз? — спросил он практично, уже откупоривая пробку. От флакона потянуло сталью, озоном и чем-то жженым.       — Лишь отвратителен на вкус, — без обиняков ответила Берд, — Советую немедленно запить. Вино подойдет, — она жестом указала на графин с темно-рубиновым кларетом, который Бусинка, сияя от гордости, вогрузила на стол.       Том кивнул. Он налил себе полный бокал вина, затем, после секундного, почти незаметного колебания, налил и второй, пододвинув его к Элиноре.       Немое приглашение разделить момент. Опасный, неопределенный, но общий момент.       Не глядя на нее, Том вылил содержимое флакона в рот, сморщился от вкуса — действительно, отвратительного — и сразу же запил большим глотком вина, смывая горечь. Элинора, не говоря ни слова, последовала его примеру, подняв свой бокал. Второй глоток Том сделал вместе с Берд, звонков стукнувшись бокалами. Атмосфера была почти торжественной, что даже забавляло.       Первые минуты прошли в молчании, пока Том, откинувшись на спинку стула, прислушивался к внутренним ощущениям, словно ожидая чуда. Но чуда, как это часто бывает, не случилось. Ничего не изменилось, разве что на языке осталось стойкое послевкусие, напоминавшее смесь ржавых гвоздей и горького миндаля.       — Расскажи мне, — сказал он, и голос его звучал ровно, но с новой, странной интонацией, — о том, как тебя уволили из Святого Мунго. Мне любопытно узнать, что именно в их убогой догме оказалось теснее, чем твое желание творить.       Слово «творить», выбранное им вместо сухого «работать» или «исследовать», было неожиданным. Вера в ее талант, пусть и высказанная таким окольным путем, не могла не польстить — особенно с учетом того, что Реддл еще даже не видел конкретных плодов ее двухнедельной, поистине титанической работы.       И Элинора, к собственному изумлению, обнаружила, что ей не просто не противно рассказывать о событиях последних двух лет, а даже смутно приятно.       — О, это не было каким-то громким скандалом, — начала она, глядя на темное вино. — Никаких криков, разбитых реторт или драматических увольнительных. Все было куда прозаичнее и, следовательно, обиднее.       Том слегка наклонил голову, внимая.       — Это было из-за Палаты Неизлечимо Больных, — начала девушка, — Там лежат те, для кого уже не осталось стандартных зелий и заклинаний. Те, кто медленно умирает.       Том слегка наклонил голову, внимая, и в его позе читалось то сосредоточенное любопытство, с каким он изучал сложные руны.       — Я не могла смотреть на это спокойно, — продолжила Элинора, глядя на пламя свечи, — Я начала изучать их боль. В свободное от работы время вела записи. И пришла к выводу, что ее можно не просто облегчить, но извлечь.       — Извлечь? — переспросил Том.       — Да. Отделить от сознания пациента, как хирург отделяет опухоль. Я разработала прототип заклинания и ритуал. Называла это «резекцией психосоматической агонии». Я думала, что если забрать саму боль, человек сможет встретить конец с миром в душе, если уж не в теле. — Как гуманно, — произнёс он безо всякой иронии, — И, разумеется, безумно. Продолжай.       — Моим первым… добровольцем, — Элинора с трудом выговорила это слово, — стал старик с необратимым проклятием, разъедавшим нервную систему. Он был в полном сознании и каждый час молил о смерти. Эвтаназия запрещена. И я… я предложила ему свою процедуру.       Том не проронил ни слова, но его молчание было красноречивее любых вопросов.       — Сначала все шло, как по нотам. Боль отступила. Он улыбнулся. Сказал, что впервые за годы чувствует облегчение. Я была на седьмом небе, думая, что совершила прорыв…       Она замолчала, сделав глоток вина, будто пытаясь смыть горечь воспоминаний.       — А потом старик перестал чувствовать не только боль. Он перестал чувствовать вообще что-либо.       Элинора замолчала, сделав большой глоток вина, будто пытаясь смыть со слизистой не только вкус, но и горечь того воспоминания. Где-то за дверью, услышав обрывки истории, с тихим, полным сострадания всхлипом приникла к щели Бусинка, глубоко страдавшая каждый раз, как только вспоминала об этой печальной истории.       — Я забрала у него все, что делало его человеком.       В столовой повисла тяжелая тишина.       — Любопытно, — наконец произнёс Том, — Выходит, сознание пациента, лишенное ключевого, хоть и мучительного, компонента самоощущения… дезинтегрировало. И чем все закончилось?       — Пациента пришлось погрузить в искусственную кому, потому что его состояние нельзя было классифицировать ни как жизнь, ни как смерть.       — И тебя, разумеется, признали виновной в непрофессиональном поведении, превышении полномочий и проведении неэтичного эксперимента — заключил Том с безупречной логикой.       Все было гораздо проще, и Берд это знала.       — Мое любопытство стоило человеку его души, — подытожила Элинора.       Том задумчиво покрутил бокал в руках, наблюдая, как темно-рубиновое вино оставляет на стекле медленные, тягучие слезы.       — Его душа была уже разрушена проклятием. Ты попыталась сделать то, на что у них не хватило ни смелости, ни ума. Увидела проблему и попыталась ее решить.       Элинора подняла на него глаза, пораженная до глубины души.       Ее так глубоко, до самого сердца удивило его спокойствие. Сидел себе, непринужденно откинувшись на спинку стула, держа в руках бокал, будто обсуждал погоду или достоинства нового сорта чая. Еще никто и никогда так не реагировал на эту историю. Элинора видела в глазах коллег осуждение, немое порицание, откровенный страх перед той бездной, в которую она заглянула. Но никогда — вот этого будничного интереса.       И от этого стало так легко. Так хорошо и тепло внутри, будто с души свалился тяжелый груз. Ей вдруг захотелось, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы голос Тома Реддла, звучащий как песня, продолжал говорить. Чтобы похвала лилась еще и еще, целую ночь напролет.       Это было сладко.       — И что, ты придумала, как решить эту проблему?       — Да. Поэтому меня так заинтересовал твой случай.       — За сотрудничество.       И снова звон бокалов.       Вся дальнейшая их беседа затянулась далеко за полночь. Свечи в канделябрах уже догорали, отбрасывая на стены столовой причудливые, пляшущие тени.       Настало время, когда вопросы задавать начала девушка.       Том говорил скупо, отмеряя слова с осторожностью. Хогвартс. Слизерин. Староста. Блестящие успехи, само собой разумеющиеся. Он упомянул, как стремился занять пост преподавателя Защиты от Темных Искусств, но «вакансия, к сожалению, оказалась занята лицом менее… компетентным». Эта фраза, произнесенная с легким, сухим шипением, сказала больше, чем целая глава воспоминаний.       Работа в «Боргин и Беркс» преподносилась им не как вынужденное пристанище, а как стратегический интерес к запретным артефактам и источникам силы. Элинора, слушая, ясно видела, как он тщательно выстраивает рассказ, огораживает его невидимой, но прочной изгородью, за которую посторонним вход воспрещен. Но для нее — и в этом она не могла ошибиться — он старался приоткрыть калитку, хоть на вершок. Это был дар. И попытка в исповедь.       Затем Элинора, словно очнувшись от странного сна, взглянула на старинные часы с кукушкой, молчаливо дремавшие на стене. Стрелки их, к ее изумлению, указывали далеко за полночь. В воздухе повисла внезапная, почти комическая растерянность — ни одному из них не хотелось прерывать это их вечернее рандеву; а ведь миновало уже две бутылки вина.       — Завтра вам, наверное, рано в лавку, — произнесла она, и голос ее прозвучал тише, чем она планировала, с едва уловимым сожалением, которое тут же испугало ее своей откровенностью.       Элинора отодвинула стул, встала. Движение это было почти бегством — но не от притягательного собеседника, а от собственного, внезапно нахлынувшего и совершенно неприличного желания остаться.       Том тоже поднялся, как будто следуя негласному правилу вежливости, которое вдруг показалось им обоим смехотворным. Они оказались друг напротив друга у самого края длинного стола, разделенные теперь лишь узкой полосой полированного, темного дерева.       Расстояние, которое минуту назад казалось нейтральным и безопасным, теперь ощущалось как сжатая пружина, готовая распрямиться с неведомой силой.       И они замерли.       Воздух в пространстве между ними затрещал, как тонкий лед под ногой. От напряжения невысказанных мыслей, от молчаливого признания, что этот долгий вечер был уже не о работе, не о диагнозах и зельях, а о чем-то глубоко личном, что не имело названия и пугало своей неопределенностью.       Тому была крайне привлекательна эта девушка.       А ведь женщины занимали в его картине мира четко отведенное, утилитарное место. Те, что вращались в его кругу, «дамы сердца» его коллег и немногих, кого он допускал в свое пространство, были, по его нескромному мнению, созданы из одного теста: приятные, управляемые, блестящие на поверхности, как лакированная мебель, и столь же пустые внутри. Хорошее дополнение к положению, умеющие поддержать разговор и внешний лоск. Держать такую подле себя? Скука смертная. Они не представляли ни малейшего интеллектуального интереса, их души были предсказуемы и плоски; были у него такие, женщины-пустышки, когда они сами тянулись к нему, как мотыльки на свет. Обжигались, а затем сами пропадали.       Но Элинора…       Она ломала все его категории.       Его ум, алчный до знаний, признавал в ее уме родственную стихию. И девушка приближалась к его ране — самой ужасной, самой потаенной — не с трепетом врача или ужасом простолюдина, а с чем-то большим. Относилась к нему, Тому Реддлу, бросившему вызов самой Смери, как к чему-то сакральному.       И, к величайшему его смущению, Элинора начинала быть привлекательна ему как человек. Том ловил себя на том, что отмечает не только ход ее мыслей, но и то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, задумавшись; как тонко морщит нос от неприятного запаха реактива; как в ее голосе проскальзывали те самые дрожащие обертоны, когда она начинала увлеченно о чем-то рассказывать. В этих маленьких, человеческих слабостях была странная притягательность. Берд была сильной, и такой интересной.       Тик. Так. Тик. Так.       Им обоим, к ужасу их здравого смысла, отчаянно хотелось остаться.       Физическое тяготение стало вдруг невыносимым. Слегка томные взгляды и ровно два тихих вздоха. Алкоголь сделал свое дело — притупил острые границы самоконтроля.       Граница с треском лопнула, зашаталась и вот-вот должна была рухнуть окончательно, погребя под обломками все прежние договоренности.       Том сделал едва заметное движение вперед — потеря равновесия, легкий крен, будто его потянула невидимая нить. Его пальцы, длинные и бледные, легли на край стола, в одном дюйме от ее руки. Элинора не отдернула свою. Она даже, кажется, вовсе не дышала — о какой капитуляции тут может идти речь?       — Благодарю за зелье, Элинора. Мне стало гораздо лучше, — тихо произнес Том.       — Это вино. Вам стало лучше от вина, — попыталась зачем-то отвергнуть его благодарность Элинора.       Не было ни вопроса, ни приглашения. Просто внезапное, необратимое движение. Том наклонился еще немного, а она встретила его на полпути. Их губы встретились.       Жестокий, требовательный, лишенный всякой предварительной ласки поцелуй. В нем была горечь только что обнародованных тайн и ярость от выставленной напоказ уязвимостей.       — М-м! — девушка что-то промычала ему в губы, будто бы протестуя, хотя — глупости все это. Том это знал. Ему это понравилось.       Он захватил ее губы, словно пытаясь доказать что-то. Элинора ответила с той же прытью, впиваясь в него, оспаривая это право сильного. Боже, это было прекрасно.       Руки Реддла поднялись, впились в ее спину через тонкую ткань блузы, притягивая к себе ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Ее пальцы вцепились в пряди идеально уложенных волос, сминая их.       Ощущать друг друга. Продолжать исследование.       Они дышали друг в друга, короткими, прерывистыми вздохами. Мир сузился до точки соприкосновения губ. Сладких и терпких от вина и горьких от зелья — Том захотел их облизать.       Тактильные ощущения захлестнули Элинору с обжигающей ясностью. Давление его пальцев, вдавливающихся в ее ребра через ткань. Тепло его тела. Сладкая нега и требовательность языка.       Но… хотелось еще.       Укуси.       Укуси губы.       Сожми сильнее.       Сделай…       Больно.       Но все быстро закончилось.       Они разъединились одновременно, как будто получив один и тот же невидимый сигнал, один и тот же ожог. Резко, почти оттолкнув друг друга. Груди вздымались в унисон, дыхание еще было сбитым, губы — влажными, припухшими, слегка онемевшими.       — Вкусно, — тихо произнес Том, облизнув верхнюю губу.       Взгляды их встретились. Был шок — чистый, первозданный, лишенный всякого анализа. Шок от того, на что они оказались способны. Шок от того, как легко рухнули все этические нормы между врачом и пациентом.       — Теперь, полагаю, — также тихо заговорила Элинора, чуть усмехаясь, — твое исцеление становится не только деловым вопросом, но и немного личным.       И больше не сказав ни слова, Элинора развернулась и вышла из столовой. Она чувствовала на спине взгляд Тома. Жгучий и тяжелый. Такой, который словно приказывает вернуться. Но Реддл правильно подметил — Элинора сильная, и на такие уловки не попадется.       Нужно было остудить свой пыл. Ее учили — личные привязанности губительны для врача. Останься она там, у стола в его руках, смогла бы Берд вернуться к исследованиям с холодной ясностью ума?       Да даже сейчас — сможет ли?       Лестница казалась бесконечной. В ушах звенела кровь, на губах стоял его навязчивый вкус. Девушка почти вбежала в коридор, толкнула дверь спальни и захлопнула ее, прислонившись спиной к дереву.       Дрожь началась изнутри и разлилась по всему телу, заставив ее сползти на пол. Ум, всегда такой послушный, отказался работать. Вместо мыслей — хаос: стыдное возбуждение, полное смятение, клокочущая на задворках радость от содеянной шалости.       Элинора поднялась и подошла к зеркалу. В тусклом свете ее отражение было чужим: растрепанные волосы, огромные глаза, а на нижней губе — крошечная ссадина. Доказательство того, что что-то все же изменилось.       Она коснулась этой ссадины. И ничего не почувствовала.