Лекарство от бессмертия

      После вечера, проведенного за вином и необычайными откровениями, а затем — за тем стремительным и весьма пламенным поцелуем, воздух в доме казался гуще обыкновенного, насыщенным невысказанными вопросами и тем особенным электричеством, что возникает между двумя людьми, переступившими незримую черту. Элинора провела ночь в тревожном полусне, прислушиваясь к шагам в коридоре — шагам, которые, к ее не то чтобы разочарованию, а скорее облегчению и новому смятению, так и не раздались.       А наутро Том, с присущей ему безупречной способностью усложнять и без того запутанные ситуации, ушел на работу до того, как Элинора спустилась к завтраку.       — Мистер Реддл ушел, хозяйка. Он не стал трапезничать, — неловко отчиталась домовой эльф, вертя в руках угол своей наволочки-сорочки.       День тянулся мучительно долго. Элинора пыталась погрузиться в анализ образцов, но формулы упрямо расплывались перед глазами, а мысли, словно непослушные щенки, убегали к воспоминанию о прикосновении его губ и той дикой, первобытной ярости, с которой они схлестнулись. Дело принимало дурной оборот! Девушка страшно злилась на себя — за потерю контроля, за это глупое, достойное неопытной школьницы, волнение, екавшее в сердце!       К полудню она сдалась, отложив пипетки с видом мученицы науки, и решила хотя бы проветрить голову, спустившись к книжным шкафам. Воздух внизу был холоднее и пахнул пылью и старым пергаментом — запах, обычно успокаивающий, но сегодня не желавший действовать. Она уже протягивала руку к случайному фолианту на высокой полке, когда первый удар потряс дом.       Грохот был оглушительным, словно в ворота ударили тараном, припасенным для осады замка. Стекло в высоких окнах задрожало и жалобно затрещало. Элинора замерла, как мышь, заслышавшая шаги кота. Крики, грубые и приглушенные, чужие голоса вдали, долетевшие извне:       — Его не должно быть внутри, но если кто встретится, помните приказ — нейтрализовать всех!       — Разбейте завесу!       Недоброжелатели — мелькнула у нее мысль, холодная и четкая.       Сердце Элиноры в ужасе ухнуло куда-то вниз, прямиком в каблуки.       На несгибающихся, точно деревянных, ногах она подбежала к окну и увидела вспышки заклинаний, разбивающихся со страшной силой об защитный купол поместья — который, в теории, действительно должен был защищать от преследования и случайной трансгрессии, но, увы, не был рассчитан на столь наглый и прямой штурм.       В этот миг из-за угла коридора выскочила Бусинка. Глаза домовика были размером с блюдца, полными самого что ни на есть животного ужаса, а все маленькое тельце дрожало, как осиновый лист на ветру.       — Хозяйка! Плохие люди! Плохие! — заверещала она, вцепившись в подол юбки Элиноры мертвой, узловатой хваткой.       — Бусинка, слушай внимательно, — голос Элиноры прозвучал непривычно твердо, перекрывая на мгновение грохот и крики. Она опустилась на колени, чтобы быть с эльфом на одном уровне, и взяла ее за узкие плечи. — Ты должна бежать. Сейчас же. Через окно вон там, чтобы тебя не увидели — ты маленькая, пригнись. Отбеги как можно дальше от дома, за пределы завесы, почувствуешь, когда выйдешь. И сразу же трансгрессируй. Ты знаешь лавку «Боргин и Беркс»?       Бусинка кивнула, слезы катясь по морщинистым щекам, как дождь по вспаханному полю.       — Найди там мистера Реддла. Скажи ему: «Дом атаковали. Их трое или больше. Элинора в кабинете на втором». Запомнила? Повтори.       — Д-дом атаковали… Их трое или больше… Хозяйка в кабинете на втором… — прошептала Бусинка, заикаясь от страха.       — Молодец. Теперь беги. Не оглядывайся.       Она легонько толкнула эльфа в сторону спальни. Бусинка, бросив на нее последний полный бездонного ужаса взгляд, юркнула в дверь. Элинора услышала звук открывающегося окна и легкий шлепок — эльф прыгнула вниз, на мягкую землю у фундамента. Теперь она была одна.       Элинора отпрянула от окна, ум ее лихорадочно работал, как перегруженная паровая машина. Прятаться бесполезно — обыщут весь дом. Бежать? Но трансгрессия внутри завесы невозможна, а чтобы выйти за ее пределы — нужно время и открытое пространство, которых у нее сейчас не было. Оставался один малоприятный вариант — задержать их.       Дать Тому время, если он уже в курсе. Если он успеет.       Она рванулась по коридору к своему кабинету на втором этаже, почти не чувствуя под собой ног. Дверь распахнулась, она влетела внутрь, захлопнула ее за спиной и, не переводя дух, нацелила палочку.       — Коллопортус Максима!       Заклинание срывалось с ее губ, и в тот же миг грохот разразился на первом этаже: шум опрокидываемой мебели, взрывы замков, звенящие отзвуки заклинаний, ударявших в стены в поисках чего-то секретного. Шаги — быстрые, тяжелые — уже топотали по первому этаже. Кабинет ее, хоть и не столь строго охраняемый, как покои хозяина, должен был их заинтересовать и задержать; но чуть позже.       Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед боем. Страх был, но он был холодным, острым инструментом, заточенным годами работы в экстренных ситуациях Святого Мунго. Она отступила от двери, заняв позицию у массивного дубового стола — укрытие и точка обзора. Палочка в ее руке чуть дрожала.       Удары в дверь послышались почти сразу — тяжелые, нетерпеливые.       — Здесь тоже! Заперто!       — Ломай, мы пока на первом этаже разберемся!       Яркая вспышка ослепительного света, ударная волна, от которой задрожали стены. Дверь треснула, но выдержала — ее чары работали. Посыпалась штукатурка с потолка. Элинора прижалась к столу, считая секунды.       Второй залп был мощнее. Дерево вокруг замка почернело и рассыпалось в труху. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.       В проеме стоял волшебник в темно-сером плаще, лицо скрыто капюшоном. Его палочка была направлена прямо в комнату.       — Выходи! Без сопротивления! — прорычал он.       Элинора не вышла. Она выстрелила первой.       — Ступефай!       Красная молния пронеслась по комнате, но противник был начеку. Щит, возникший перед ним в последний миг, отразил заклинание, которое, срикошетив, разбило одну из полок со склянками. Пахнущий дымом и разлитыми реактивами воздух заполнил помещение.       — Дура! — прошипел волшебник и бросился вперед.       Элинора отступала к окну, палочка мелькала, выплевывая одно защитное заклятие за другим. Она пыталась задержать его, отвлечь. Она не боец. Совершенно, абсолютно точно, не боец.       — Диффиндо!       Режущее заклинание, брошенное противником со злобной точностью, прошило воздух. Элинора успела отклониться, но не полностью. Острая, невидимая коса задела ее левую руку выше локтя.       Раздался неприятный, влажный звук рвущейся ткани и плоти. Рукав ее блузы рассекся, обнажив глубокую, зияющую рану. Кровь — алая, слишком яркая в тусклом свете комнаты — хлынула ручьем, заливая руку, капая на пол.       Элинора взглянула на рану. Глубокий разрез, рассекший кожу и мышечную ткань, обнаживший что-то белесое и скользкое в глубине. Кость.       Глаза ее широко распахнулись, дыхание сбилось.       Противник, видя, что попал, злорадно хмыкнул, ожидая, что она рухнет или закричит от боли. Элинора использовала его замешательство.       — Петрификус Тоталус!       Луч света угодил ему прямо в грудь. Глаза под капюшоном расширились от неожиданности, тело застыло в неуклюжей позе, и он тяжело грохнулся на пол, как срубленное дерево.       Тишина, наступившая после падения тела, была оглушительной. Элинора стояла, тяжело дыша, прижимая ладонь к ране, пытаясь хоть как-то замедлить кровотечение. Из коридора уже доносились крики и быстрые шаги — на шум боя сбегались остальные.       Она отступила к стене, скользнув в липкой луже собственной крови. Голова закружилась от потери крови. Мысли понеслись ураганом.       Нужен жгут. Или сшивание. Сейчас. Пока остальные не…       Но времени уже не было. В дверях, заполняя проем, возникли две новые фигуры в плащах. Их палочки были направлены на нее, глаза сверкали из-под капюшонов.       — Брось палочку! — прозвучал приказ.       Элинора сжала свою палочку в окровавленной руке крепче. Она не бросит. Не может.       Берд увидела, как один из волшебников заносит руку для заклятия. Мир сузился до острия его палочки.       И в этот миг воздух в коридоре рвануло, и в нем, отшвыривая одного из плащевых фигур словно ненужную тряпичную куклу, материализовались двое.       Том Реддл и Джоэль Лестрейндж.       — Экспелиармус!       Заклинание выбило оружие из рук ближайшего злоумышленника, а следующее — отбросило его к стене с такой энергией, что голова его, укрытая капюшоном, стукнулась о камень. Незнакомец безмолвно сполз на пол, представляя собой весьма печальное зрелище.       Второй плащевый джентльмен обернулся, но, увы, опоздал.       — Авада Кедавра!       Его палочка лишь коротко дрогнула, и раздался сухой, резкий звук. Вспышка изумрудно-зеленого света, осветившая на миг каждую пылинку в воздухе, метнулась к груди нападавшего.       Ни крика, ни драматического падения. Просто полное и мгновенное прекращение всего. Человек рухнул, как пустой мешок.       Берд не боится видеть смерть. Но, читавшая об этом заклинании лишь в самых мрачных трактатах и газетных сводках, Элинора ощутила в груди леденящий ужас. И вместе с тем, сквозь него пробилось и другое, почти неприличное чувство — острое, дикое облегчение.       Она жива. Он пришел.       Взгляд Тома, холодный и оценивающий, скользнул с безжизненного тела на Элинору, ее окровавленную руку и мертвецки-бледное лицо.       — Убери этого, — кивнул он на оглушенного у стены мужчину Джоэлю тоном, каким отдают распоряжение вынести мусор, — Узнай, кто послал.       — С удовольствием, — беззвучно усмехнулся Лестрейндж, и в его глазах вспыхнул знакомый циничный огонек. Он грациозно наклонился, взял оглушенного за воротник и поволок вниз по лестнице, как тюк со старьем. Из гостиной вскоре донесся приглушенный стон и тихий, настойчивый голос, задающий вопросы. Холодный голос Лестрейнджа разрезал воздух, и до ушей доносился беспощадный «Круциатус».       Том переступил через порог разгромленного кабинета. Подойдя к Элиноре, медленно сползавшей на пол, он опустился перед ней на одно колено.       — Глупо было оставаться, — произнес он без упрека, но и без одобрения.       — Глупее было бы бежать на открытое пространство, где меня засекли бы, — хрипло возразила Элинора.       — Дай я…       — Со мной все в порядке, — отрезала она резко. Ей нужно было сосредоточиться, — Эпискеи, — прошептала она, направляя палочку на рану.       Тонкие серебристые нити принялись сшивать плоть. Кровь сочилась, но работа шла быстро. Элинора наблюдала за процессом с отстраненным интересом. Но ни гримасы, ни стона. Лишь легкое напряжение в уголках губ.       Том не сводил с нее глаз. Очень скоро его внимание обратилось не к страшной ране, а к абсолютному отсутствию на лице Элиноры признаков страдания. Он видел, как обнажаются глубокие слои тканей, что должно вызывать невыносимую боль, а она лишь тяжело дышала — от усилия, но не от агонии.       Когда последняя нить затянулась, оставив ровный шов, Элинора опустила палочку и уронила голову на колени. Раздался тихий хлопок, и в дверях, обливаясь слезами, появилась Бусинка.       — Хозяйка жива! — захныкала она, кидаясь к Элиноре под ноги, — Бусинка бежала так быстро! Но завеса далеко… Простите, что так долго!       — Тише, Бусинка, — слабо улыбнулась Элинора, погладив дрожащую эльфа по голове, — Ты все сделала правильно. Ты большая молодец. Принеси теперь бинты и очищающий раствор. И чаю крепкого, пожалуйста.       Бусинка, полная печали и волнения, энергично кивнула и юркнула прочь, лишь бы помочь своей раненой хозяйке как можно скорее.       Том поднялся, отряхнув пыль с колена. Взгляд его стал строг.       — Приведи себя в порядок и спустись в гостиную. Нам нужно будет поговорить, позже, как только мы вынесем мусор.       Он вышел, оставив ее одну среди разрухи и слабого, едкого шлейфа темной магии.

***

      Когда Элинора, перебинтованная и в просторной чистой рубашке, взятой наугад из гардероба, спустилась вниз, в гостиной уже никого не было. Только потрескивающий огонь в камине и приглушенные голоса из кабинета Тома напоминали о недавнем хаосе — она слышала, что в дом вошло еще несколько человек, но кто это были неясно. Да и не хотелось ей, честно говоря, узнавать.       Девушка с облегчением опустилась в глубокое кресло у камина, позволяя теплу огня пропитывать озябшую кожу. Усталость накрыла ее тяжелой, вязкой волной; от раздражения из-за грязи и насилия, в которые она оказалась наглым образом втянута. Через некоторое время дверь кабинета открылась, и из него вышел Том; краем глаза Элинора заметила, как несколько темных фигур молча проследовали к выходу, растворившись в вечерних сумерках за дверью.       Реддл выглядел измотанным. Он тяжело опустился на диван рядом, не прямо напротив, а так, чтобы видеть и ее, и огонь. Некоторое время он молча смотрел на пляшущие языки пламени.       — Кто это были? — наконец спросила Элинора.       — Мм, конкуренты. Слишком любопытные.       — Конкуренты, значит, — сухо констатировала она.       — Да. Те, кто не согласны с нашей — моей, в частности — политикой ведения дел.       Он повернулся к ней, взгляд стал тяжелым и пристальным.       — А теперь расскажи мне, что сегодня произошло на самом деле. Подробно.       — Их было трое. Пришли, кричали что-то, ничего конкретного. Кто-то выдавал им приказы, они так сказали. Про купол знали, начали его атаковать.       — И это все, до чего ты догадалась? Неужели больше ни на что не обратила внимание? — цинично, со злобой и высокомерием бросил он. Элинора возмущенно, со свистом вдохнула воздух через ноздри. Усталость мигом сменилась холодным гневом.       — Смените тон, мистер Реддл, — холодно сказала она, — Я не подчиненный, слуга или заложник в этом доме, не забывай этого, так что не требуй.       — Ты находишься в моем доме, — его голос заострился., — Так что да, я требую ответы.       — Ах, вот оно что! — вспыхнула она, — Может, еще и «Круцио» применишь? Я видела, как ты убил человека сегодня. Так что не читай мне лекций о «правах». Ты втянул меня в эту грязь! Так что можешь вернуться к допросу тех, кто напал, а не тех, кто по чьей-то вине оказался ранен!       Они замолчали, дыхание участилось. Том откинулся на спинку дивана, лицо стало маской, но глаза горели неукротимым интересом.       — Хорошо, — сказал он, и тон смягчился, став вкрадчивым и оттого не менее опасным, — С рукой — что?       — Все в порядке, — прошипела девушка, — Я уже говорила.       — Я о шрамах. Когда ты закатывала рукав, я видел. Их было много.       Элинора почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной комок.       — Это не твое дело.       — Мое, — легко возразил он, и вдруг со всей своей беспощадностью озвучил догадку, — Ты проводила эксперименты на себе, не так ли?       Молчание повисло тяжело и густо. Элинора понимала, что отрицать бесполезно. Том не отстанет, будет давить, копать, пока не доберется до сути.       Не говоря ни слова, она медленно, почти вызывающе, стала закатывать рукав правой руки. Ткань соскользнула, обнажив кожу от запястья до локтя. Взгляду Тома предстали десятки тонких белесых линий — аккуратные разрезы. Несколько более широких, неровных шрамов. Все зажившее, но оставившее неизгладимые следы.       Том не шевельнулся. Он протянул руку и, не спрашивая, провел кончиками пальцев по старым рубцам. Прикосновение было легким, исследующим, лишенным жалости — лишь холодное любопытство ученого.       — И зачем? — спросил он наконец, и в его голосе, помимо любопытства, прозвучала легкая, почти неодобрительная нотка, — Что, желающих поучаствовать в исследованиях боли не нашлось? Пришлось стать своим собственным подопытным кроликом? Грязный метод, даже для тебя, — цокнул он языком.       Элинора промолчала, лишь сжала губы. Она не собиралась оправдываться или объяснять свою одержимость. Он выждал, изучая ее лицо, а затем задал следующий вопрос, тихий и точный, как укол иглы:       — Больно было?       — Нет, — сказала она так же тихо, глядя на пламя, — Мне не было больно. Ни раньше, ни сегодня. У меня невосприимчивость. Я родилась такой.       Том замер. На его лице не отразилось ни ужаса, ни сострадания, но — легкое удивление.       — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, нахмурившись, но в его глазах уже вспыхивали искры понимания, складывая разрозненные пазлы в единую картину: ее интерес к боли, ее холодность во время перевязки, ее странное бесстрастие.       — Что я не чувствую боли.       Пауза. Взгляд завороженно блеснул в свете огня.       — Мать узнала об этом, когда оставила меня без присмотра, а я засунула руку в огонь. Ненадолго, совсем на чуть-чуть. Она кричала, беспокоилась, а я даже не заплакала.       Том молча слушал.       — Именно поэтому я и начала ее изучать. Сначала из чистого, почти детского любопытства. Мне хотелось понять, что же это такое, что за сила способна так ломать людей, а меня — не может. Даже думала, что я сверхчеловек. А потом…       Потом ее бил отец. Наверное, как раз поэтому. Когда Элинора была еще маленькой, но уже что-то понимала — когда мама плакала от боли — то вставала между ней и отцом, и получала вдвое больше.       — Потом я увидела, сколько страданий она приносит. Моя мать умирала в муках от болезни, которую нельзя было вылечить. Она кричала. А я сидела рядом, держала ее за руку и не могла понять, что она чувствует. Хотелось помочь — но как?       Она замолчала, глядя на свои шрамы.       — Так родилась моя цель. Если я не могу понять боль, чтобы сострадать, я могу ее устранить, чтобы больше никто не страдал так, как страдала она. Чтобы никто больше не чувствовал себя таким беспомощным рядом с кричащим от боли человеком, как чувствовала себя я. Чтобы медицина перестала быть борьбой с симптомами и смогла наконец вырвать сам корень страдания.       Том продолжал ее слушать, не шелохнувшись. Его взгляд был пристальным, аналитическим. Наконец, уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку — понимающую.       — Любопытно. Так значит, на самом деле это не альтруизм, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, — Ты хочешь уничтожить то, чего сама не понимаешь. Как прекрасно. И как эгоистично.       Элинора встретила его взгляд без колебаний.       — Возможно. Но разве цель от этого становится менее достойной? Разве страданий от этого станет меньше?       — О, я не осуждаю. Напротив. Теперь я понимаю, что твоя цель сугубо личного характера. Мне нравится. И что ты будешь делать с тем, когда найдешь способ лишить людей боли?       — Поделюсь этим открытием со всеми, — прозвучало странно, теперь уже с сомнением, хотя раньше она была тверда в своих убеждениях. Реддл читает ее, как открытую книгу.       — Брось, Берд, — закатил глаза Том, — Переписывать законы природы, чтобы просто раздать свои труды? Сделать подарок миру, который не понимает тебя?       Его слова, как скальпель, вскрыли ту сомнительную, детскую наивность, что таилась в глубине ее грандиозной цели. Элинора не ответила. Она не могла. Вся ее уверенность, весь этот каркас из благородных намерений, за который она цеплялась годы, показался хлипким, почти смешным перед его беспощадной, ясной логикой.       Он видел ее насквозь. И понимал, как никто другой не мог.       Реддл поднялся, пока Элинора осталась сидеть на месте, и приблизился к ней. Его тень накрыла ее; в движениях Тома была та же неизбежность, с какой он сделал к ней шаг тогда, в столовой.       — Ты хочешь стереть боль, чтобы стереть разницу между собой и ими, — сказал он, и его голос был низким, почти ласковым, но от этого не менее острым. — Но тебе не нужно этого делать.       Вряд ли у Элиноры разрушатся все ее догматы, выстраиваемые много лет по кирпичикам. Они крепки, но дали легкую трещину — только сейчас, на этот вечер, пока Берд находилась под присмотром человека, который смотрел на нее с восхищением.       Он опустился перед ее креслом на одно колено. Так близко, что она чувствовала его дыхание — ровное, чуть учащенное. Его пальцы нашли ее руку, взяли ладонь в свою, холодную и сильную, и переплел их пальцы. Жест был интимным.       — Я чувствую пустоту на ее месте, — прошептала она, глядя на их сплетенные руки, —Всегда.       — Я могу ее заполнить.       Он потянул ее за руку, мягко, но не оставляя выбора. Элинора не сопротивлялась.       И тогда он поцеловал ее — совершенно не как джентльмен. Он грубо изучал форму ее губ, вкус, ее отклик, и Элинора с удовольствием обнаружила, что способна ответить с той же одержимой ясностью, впиваясь пальцами в его волосы и складки серой рубашки, которую захотелось содрать.       — А все остальное — чувствуешь? — его вопрос прозвучал прямо в ее губы, низко и чуть хрипло.       Томный вздох Элиноры — ответ красноречивый и однозначный. Его пальцы — длинные, прохладные — нашли застежку ее скромной блузки; металлическая кнопка отстегнулась с тихим щелчком. Прохладный воздух коснулся кожи, но тут же его сменило тепло чужих ладоней. Они скользнули под ткань, обжигая талию, ребра, спину, и оставляя за собой следы, похожие на всполохи молний.       — Да, чувствую, — выдыхает ему в губы Элинора.       Ее собственные руки потянулись к его рубашке. Под подушечками пальцев проступили старые, едва заметные шрамы — его собственные отметины от ритуалов и темных экспериментов. Она провела по ним, и он вздрогнул всем телом, но не отстранился.       Элинора чувствовала. Ровно так же, как и она сама — себя, Том не жалел своего тела перед великими целями. И ей это… нравилось. Боже, как же сильно ей это нравилось!       Он снова поцеловал ее, глубже, настойчивее. Его губы спустились к линии ее челюсти, к чувствительному месту под ухом, вызвав у нее сладкую дрожь. Потом ниже — к ключице, к месту, где яростно пульсировала кровь. Его дыхание было горячим и влажным на ее коже, и Элинора почувствовала, как все ее тело покрылось испариной.       Они сползли с сиденья на шкуру перед камином, в ковер из тепла и дрожащих теней, и сразу после этого Том сместил свое внимание на ее грудь — маленькую и аккуратную, отзывчиво легшую ему его ладонь; а когда у девушки с губ сорвался еще один стон, то отстранился, чтобы похабно и нагло осмотрел результат своих действий.       Элинора не соврала. Настолько у нее отсуствовал страх перед болью, что все ее тело, так тщательно скрываемое под длинными юбками, рукавами и плотной тканью одежды, было покрыто старыми ранами. Где-то ожоги. Где-то — затянувшиеся неровными буграми рубцы. Невыносимо непробиваемая женщина, способная вынести что угодно.       — Потрясающе, — прошептал он хрипло, и мокро провел кончиком языка по тонкому шраму под соском.       И тогда Элинора, вся раскрасневшаяся, с губами, влажными от его поцелуев, совершила нечто безумное. Она подставила ему свою раненую руку, ту самую, в свежих бинтах, и прошептала так, что кровь ударила Реддлу в виски:       — Коснись…       Сперва Том опешил, и в его темных глазах мелькнуло изумление. Но уже в следующую секунду его ладонь легла на ее предплечье, чуть надавливая на бинты — осторожно, проверяя правильность собственной трактовки. Элинора зажмурилась, но не от боли — ее взгляд с внутренним трепетом следил за движением его руки. И из ее горла вырвался такой томный, такой сладкий стон, что у Тома ко всем чертям сорвало крышу.       Она что, наслаждалась этим? Тем, как он касается ее раны? Тем, что смотрит на это?       — Сильнее… — попросила Элинора, бесстыдно поджав губы.       Намекать больше не нужно было. Реддл все понял.       Его ладонь сжала ее кожу сильнее, и сквозь бинты проступили алые пятна. Медленно, с нажимом и абсолютно ненормальным, пожирающим желанием, он сместил свою сильную руку ей на шею, не сдавливая, а просто охватывая. И, ох Мерлина ради, девушка затрепетала в его руках от удовольствия.       Тонкая женская рука легла поверх его ладони, давя сильнее.       Том грязно усмехнулся. Ненормальная, абсолютно поехавшая сумасшедшая.       Резко и грубо, ничего себе не запрещая отныне, он дернул ее за шею на себя, отрывая прилипшие из-за пота лопатки, чтобы исерзать губы — на сей раз так, чтобы Берд с ума сошла в его руках. Кусая нежную кожу, стукаясь зубами от безумия и страсти; очень скоро между ними не осталось ничего — ни ткани, ни расстояния. Только скользкая от влаги кожа, всепоглощающий жар и это жгучее, невыносимое желание. Его бедра втиснулись между ее ног, и внизу живота сладко потянуло.       Том отшвырнул ее обратно на шкуру. Теперь захотелось играть по ее правилам и не сдерживаться. Требовательные губы принялись исследовать каждую выпуклость и впадину ее тела. Шея, ключицы, грудь — он стал кусать каждый сантиметр ее тела.       — М-м! — чтобы не быть слишком громкой, Элинора сомкнула зубы на собственных пальцах; но не помогало.       Когда Реддл добрался до внутренней стороны ее бедра, Элинора вздрогнула всем телом, а затем ее пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо ближе, сильнее, заставляя сделать что-то совсем безумное.       И Том укусил. На сей раз не игриво, зализывая покрасневшую кожу и отпечатки зубов — а так, чтобы плоть поддалась под давлением, лопнула, и на поверхность выступили темные капли крови. Реддл поднял взгляд, ожидая увидеть хотя бы каплю благоразумия и протеста, но вместо этого встретил взгляд — блестящий, затуманенный, абсолютно безумный от наслаждения.       Элинора смотрела.       Смотрела на кровь на своем бедре, на его губах, и когда он инстинктивно облизал их, смакуя металлический привкус, в уголке ее рта Том заметил тонкую, истомную ниточку слюны. Сознание полностью покинуло ее глаза, уступив место чему-то животному.       Том почувствовал новую волну возбуждения. Он еще никогда такого не испытывал — такого непреодолимого желания продолжать пре-лю-ди-ю.       — Нравится?       Ее рука, все еще сжимавшая его волосы, была нагло перехвачена им же. Том притянул ее к своим губам и укусил за мягкую часть с внутренней стороны запястья — ровно, метко, оставляя на влажной коже отпечаток зубов, опять же с кровью.       Том Реддл с ее кровью на губах выглядел безбожно красивым. Красивее, чем когда-либо.       И тогда эта же самая, теперь отмеченная им ладонь опустилась ниже, намеренно, решительно, пока пальцы Берд не нащупали твердое и горячее доказательство.       — А тебе? — сбивчиво передразнила она.       Все их игры, все расчеты и правила рухнули, уступив место чему-то первобытному, мокрому и абсолютно безрассудному.       Когда Том вернулся на уровень ее лица, то первым делом поделился результатом ее желаний — слюнявый и грязный поцелуй перемешался с металлическим привкусом; и вместе с тем его пальцы вцепились в короткие волосы Берд, собирая их в кулак у затылка, и резко запрокинули ее голову, разрывая жадный поцелуй. Элинора не сопротивлялась — ее тело выгнулось навстречу, а дрожащие ноги, повинуясь его властным рукам, поднялись и легли Тому на бедра. Юбка была нагло задернута, а брюки спущены достаточно, чтобы не мешать главному.       Когда Том вошел, сладкий, протяжный вскрик девушки смешался с его хриплым стоном; не дав Элиноре и секунды на то, чтобы опомниться, он начал двигаться. Женские, коротко подстриженные ногти впились ему в спину, царапая до самой копчиковой кости.       И, боже, какой она была громкой.       Когда Том, пытаясь заглушить ее громкие, неприличные крики удовольствия, прижал ладонь к ее рту. Но как же Реддл ошибался, когда думал, что сможет ее угомонить. Вместо тихого подчинения губы Элиноры разомкнулись, и ее зубы вонзились в мягкую часть его руки между большим и указательным пальцами.       На лбу Тома проступила резкая морщина — вспышка настоящей, неожиданной боли. Разделяй и влавствуй.       Дикое, признательное изумление, смешанное со стократно усилившейся страстью; все вплелось в общий вихрь ощущений, и Том почувствовал себя на пике. Движения стали еще более яростными, глубокими, почти яростными, а ее ноги на его плечах затрепетали в такт этому безумному, влажному ритму.       — Том…сильнее…       Его тело накрыло ее полностью, грудь прижалась к груди, сильная рука вернулась на тонкую шею, сердце заколотилось в унисон. Элинора отвечала ему взмахами бедер, встречая каждый толчок; ее ногти впивались в лопатки Реддла, оставляя финальные кровавые дорожки на уже исчерченной коже. Она откинула голову, и из ее горла вырвался протяжный, сдавленный стон, когда он вошел особенно глубоко.       Том приглушил этот звук своим ртом. Свободной рукой рукой он скользнул между их плотно прижатых друг к другу тел, и его пальцы нашли ту влажную, горячую точку, что сводила ее с ума. Элинора вздрогнула всем телом, ее сознание поплыло в море чистого, животного ощущения, теряясь окончательно. И когда блаженная волна достигла предела, смывая все мысли — громко, без стыда, застонала во влажные губы. Чтобы Том прочувствовал каждую вибрацию, каждую фибру ее эйфории.       Его собственное завершение было немым, но от того не менее мощным. Все его тело напряглось, замерло на миг в напряжении, а затем обрушилось на нее всей своей тяжестью, сотрясаемое глубокими, прерывистыми судорогами. Реддл уронил голову на плечо Берд, и его горячее дыхание напоследок обожгло шею.       Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Нарушали ее только их тяжелое, нестройное дыхание да потрескивание догорающих углей. Том не двигался, и Элинора не торопила его, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет бешеный ритм у нее под щекой.       Он поднял голову, поставив руку в паре сантиметров от головы девушки. Волосы его прилипли ко лбу, глаза — темными безднами, в которых все еще бушевали отголоски бури. Он внимательно, почти изучающе посмотрел на нее, затем провёл большим пальцем по ее растерзанной в кровь губе, смазывая подтек крови.       Взгляд сместился с резко побледневшего, но блаженно довольного лица девушки на налившиеся кровью бинты. Девушка вот-вот потеряет сознание, но подтянулась лицом к его запястью рядом и потерлась щекой об разгоряченную кожу — готова ластиться дальше, даже на грани обморока.       — Сумасшедшая, — прошептал он хрипло, восторженно усмехаясь, — Абсолютно ненормальная.       В глазах ее стояла туманная дымка, но губы слабо улыбнулись — безрассудно и преданно. Вскоре веки ее сомкнулись, и тело безвольно размякло. Том еще мгновение с тихим восхищением вглядывался в ее расслабленное лицо, в оставленные следы.       Медленно отстранившись, он поднялся, накрыл ее тяжелым клетчатым пледом с дивана и, подняв на руки, сентиментально и глупо отнес девушку в спальню на втором этаже.       Все прежние границы — между врачом и пациентом, между хозяином и гостей — были окончательно уничтожены.