Лекарство от бессмертия

      После той ночи у камина все изменилось.       Элиноре стало казаться, что Том Реддл — единственный человек в мире, который никогда не сочтет ее сумасшедшей, потому что сам чокнутый еще похлеще.       Первые дни она сидела напротив него за длинным столом в столовой, наблюдая, как утренний свет — бледный, северный, какой бывает только у океана — ложится на его лицо, подчеркивая резкие скулы и темные круги под глазами, которые не исчезали, сколько бы он ни спал.       Интересно, подумала она, замечает ли он, как она на него смотрит? И если замечает — что думает?       — Мисс Берд, — произнес он, не поднимая глаз от тошнотворного «Пророка», — если вы продолжите так пристально меня разглядывать, я начну подозревать, что у меня на лице выросло нечто необычайно увлекательное.       — Простите, — она ничуть не смутилась, но удивилась обращению на «вы», — Задумалась. Вы просто идеально вписываетесь в этот интерьер. Как экспонат.       Он поднял на нее глаза — темные, глубокие, с той самой искрой, которая появлялась, когда она говорила что-то, что его задевало или забавляло.       — Экспонат? И в каком же отделе вашего воображаемого музея я выставлен?       — В отделе смертельно опасных древностей, — парировала она, поднося чашку к губам.       Он усмехнулся — коротко, почти неслышно, но она уловила. Очень скоро это станет их маленьким шаловливым ритуалам: обмениваться колкостями за завтраком, будто глупые подростки, пока Бусинка суетится вокруг, делая вид, что не подслушивает, хотя ее огромные глаза-блюдца выдавали ее с головой.       А потом у девушки случилось озарение.       Ровно три недели Элинора Берд не покидала пределов своей спальни и прилегающей к ней импровизированной лаборатории. Воздух в ее покоях застоялся, пропитавшись кисловатым ароматом корней мандрагоры, который не в силах была перебить даже самая едкая эссенция, испаряющаяся с медного диска посреди комнаты. Стол, служивший ей верой и правдой, утонул под ворохом пергаментов: на одних красовались замысловатые алхимические формулы, на других — тревожные наброски энергетических карт мистера Реддла, на третьих — отчаянные попытки вычислить резонансные частоты того, что она в своих записях стыдливо (потому что совершенно непрофессионально, по ее мнению) именовала «душевными осколками».       Том приходил в лабораторию почти каждый вечер, садился в единственное кресло, которое не было завалено пергаментами, и молча смотрел, как она колдует над сферами. Иногда он читал ее записи — через плечо, бесцеремонно, будто имел на это полное право. Она сначала возмущалась, потом привыкла. В конце концов, это его душа, его право знать. И все же, иногда, приличия ради, она запирала дверь в надежде остаться со своей работой наедине.       В центре стола на особой платформе, покрытой руническими знаками, кипел черный котел с узким горлом. Огонь под ним был не обычным, а холодным синим, жизнь которого поддерживала верная Бусинка робкими взмахами пальцев — магия домовиков поистине интересна и деликатна.       Элинора стояла над котлом, лицо ее было бледно от недосыпа, но глаза горели сухим, сосредоточенным огнем. Она облачилась в простые рабочие одежды и медицинский халат, привычки ради, рукава которого были закатаны до локтей, обнажая сеть тонких, давно заживших шрамов, столь полюбившихся хозяину дома — ночами он их зацеловывал.       — Терку, — произнесла целительница тихо, не отрывая взгляда от темной, пузырящейся субстанции.       Бусинка, вздрагивавшая от каждого шороха за дверью, подскочила к полке и принесла стальную терку. Элинора взяла пинцетом сморщенный сероватый коготь матагота — кошкоподобного существа, способного раздваиваться; а когти, как правило, подобно клыкам магических животных, должны как раз давать обратный эффект. Она принялась методично тереть его, и в котел посыпался мелкий порошок.       — Для цепкости, — пробормотала она, наблюдая, как частицы растворяются, делая смесь чуть более тягучей. Медицина тесто идет в ногу с алхимией и зельеварением.       Бусинка поставила перед ней крошечный хрустальный флакон. Внутри переливалась янтарным блеском прозрачная жидкость.       — Отражающий эфир, хозяйка, — прошептала эльф, крепче вцепившись в край своей сорочки.       Элинора кивнула. Она набрала три капли микроскопической пипеткой и дала им упасть в котел. Капли, повисев в воздухе словно серебристые жемчужины, нырнули внутрь. Вещество вздрогнуло и на миг засияло перламутровым светом.       — Для отражения, — констатировала Элинора с легким удовлетворением.       Затем настал черед самого важного ингредиента. Бусинка, вся дрожа, вложила ей в руку знакомую пробирку из черного хрусталя, внутри которой медленно перетекала густая, темная субстанция, пронизанная тонкими багровыми искрами. Кровь Тома Реддла, взятая в момент наивысшей агонии.       Мисс Берд на мгновение задержала на ней взгляд, словно размышляя о странностях своей нынешней жизни, а затем решительно вылила содержимое в котел. Смесь вскипела и осела, превратившись в плотную, сияющую изнутри темно-фиолетовым светом массу. Основа была готова.       Затем на столе вырастала конструкция. Сначала робкая, из набросков на пергаменте, потом все более уверенная, материальная. Три хрустальные сферы, каждая размером с кулак младенца, соединенных тончайшими серебряными нитями, которые Элинора впаивала сама, рискуя спалить лабораторию к чертям. Внутри каждой сферы плавала субстанция — тягучая, темно-фиолетовая, с багровыми искрами, которые вспыхивали и гасли, будто дышали.       Это не было лекарством. Она твердила это себе каждый день, чтобы не впасть в эйфорию.       Это был искусственный каркас. Потому что Тома, как она уже выяснила для себя, «вылечить» невозможно.       — Ты ведь не собираешься меня исцелять, — сказал он однажды вечером, когда она в который раз выпаривала эссенцию, и сизый дымок тянулся к потолку, пахнущий озоном и чем-то сладковато-гнилостным, отчего слезились глаза, — Я прав?       Элинора устало поправила очки, которые нацепила, чтобы разглядеть мельчайшие изменения цвета жидкости. В последнее время она вообще стала забывать их снимать, и на переносице оставались красные следы.       — Я даю тебе время, Том. Твоя душа не срастется, ты и сам это знаешь. Она слишком изувечена, но благодаря мне хотя бы перестанет разваливаться. Этого достаточно, чтобы ты не погиб в ближайшие полгода.       — А дальше?       — А дальше наука не стоит на месте. Я что-нибудь придумаю.       — А если не придумаешь?       Элинора наконец повернулась. В ее серых глазах горел тот же холодный, неугасимый огонь, что и в его собственных. Огонь человека, для которого препятствия — просто очередная задача, а невозможное — вопрос времени.       — Реши сам, Том Реддл, что делать со своим бессмертием. Может, найдешь другого сумасшедшего исследователя. Или сам им станешь. Или просто смиришься с тем, что вечность — это скучно, и придумаешь себе новое развлечение. Я не оракул.       — Разумно, — кивнул мужчина.       — Я вообще крайне разумна, это была наилюбимейшая фраза моей матушки, — фыркнула она, — Только вот с выбором знакомств мне катастрофически не везет.       Он усмехнулся. Ему нравилось, как она огрызается; с ним вот так не общались очень и очень давно. Все либо боялись, либо подлизывались. А эта — смотрела в глаза и говорила правду. Неприятную, режущую, иногда обидную — но правду. Ему придется остановиться и более никогда не создавать крестражи, если хочет сохранить себе жизнь.       Когда подготовка была окончена, ритуал назначили на ночь полнолуния.       Элинора настояла: нужна максимальная концентрация лунной энергии, чтобы нити легли ровно. Том не спорил. Он вообще перестал спорить с тех пор, как увидел конструкцию вживую. Три сферы, парящих над столом, соединенных серебряным паутинным кружевом, — это впечатляло даже его, видавшего самые разные артефакты в «Горбин и Бэркес».       — Закончила? — раздался тогда голос за спиной Элиноры.       Берд даже не вздрогнула — она уже привыкла к тому, что Том появляется бесшумно, как тень. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на готовые сферы с неподдельным интересом.       — Ты как сюда вошел? — спросила она, не оборачиваясь, — Я же зачаровала дверь.       — Ты в моем доме, — напомнил Реддл, — Твои чары милые, конечно, но этого явно недостаточно.       — Милые? — она возмущенно обернулась, — Я очень старалась над комбинацией чар.       — Я и говорю — мило. Прямо-таки на любителя.       Она запустила в него пергаментом. Он поймал его на лету, даже не шелохнувшись.       — Детский сад, мисс Берд.       — А вы, мистер Реддл, невыносимый зануда.       — Это мы уже выяснили при первой встрече, — он подошел ближе, разглядывая сфер, — Красиво.       — Красиво? И это все, что ты можешь сказать? — фыркнула целительница, хотя в глубине души была польщена, — Главное, что оно работает, разве нет?       — Как цинично. И в мыслях не было сомневаться в том, что ты абсолютно точно меня не прикончишь из-за глупой ошибки в своих гипотезах.       Элинора рассмеялась — впервые за долгое время. Смех вышел хриплым, усталым, но искренним.       — Не волнуйся. Если что-то пойдет не так, ты даже не заметишь.       — Утешила.       После этого он снял с ее лица очки, аккуратно и неторопливо отложил их в сторону и увел девушку в спальню. Великие умы нуждаются в отдыхе, Том знал об этом как никто другой. И иногда ему удавалось заставлять Элинору проваливаться в глубокий сон — когда ей уже не хватало сил сопротивляться его напору.       

***

      Они встретились глубокой ночью. Том шел впереди, его темный силуэт легко растворялся в тенях. Дверь в гостиную бесшумно отворилась, выпустив волну спертого воздуха. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, выхватывал причудливые очертания былой, ныне угасшей, роскоши.       — Здесь, — сказал Том, и его голос гулко прозвучал в пустоте.       Элинора, не теряя времени, вынула кусок мела и опустилась на колени. Сосредоточенно, с точностью картографа, она начертила на паркете сложную семиконечную звезду, украсив каждую вершину руническим символом. Пока она трудилась, Том внимательно за ней наблюдал. Элинора сказала, что сегодня все закончится.       Закончив, Берд поставила в центр звезды медную чашу и вылила в нее содержимое котла. Темно-фиолетовое вещество заиграло внутренним светом, отбрасывая причудливые блики на пол и неподвижную фигуру Тома.       Он наблюдал за приготовлениями с тем же отстраненным интересом, что и во время первых осмотров. Затем, не дожидаясь указаний, начал расстегивать пуговицы своей рубашки. Сняв ее и аккуратно сложив, он босыми ногами ступил в центр круга.       — Можешь приступать.       Элинора достала свою палочку и вошла к нему в круг. Взяла за руку. Серебряный нож блеснул в свете свечей.       — Не дергайся, — предупредила она.       Короткое движение — и на его ладони выступила алая полоса. Он поморщился, напрягся, но следовал приказу. Смотрел, как кровь капает в медную чашу, с тихим звоном ударяясь о металл.       Потом она полоснула по своей ладони без единой эмоции — легко могла не рассчитать силу, и не отрезала себе кусок плоти только лишь потому, что знала положенные врачу вещи.       — Чтобы было легче, — спокойно объяснила девушка, — Я смогу перенять часть боли на себя. Все равно не почувствую.       Кровь смешалась с его кровью, зашипела, вспыхнула тусклым багровым светом.       — Ты должен довериться мне, — сказала Элинора, глядя Тому прямо в глаза, — Полностью. Без защиты. Если хоть один барьер останется, каркас не ляжет ровно. Ты понимаешь?       Он понимал.       Доверие — штука хрупкая. Доверие — это риск. Доверие — это то, что он не позволял себе никогда. Ни в детстве, когда каждый был врагом. Ни в Хогвартсе, где друзья становились соперниками. Ни потом, когда враги становились трупами.       Либо сейчас, либо никогда.       Палочка стукнулась о паркет. Звук был неожиданно громким в этой тишине. Том Реддл стоял безоружный перед другим человеком. Впервые за многие годы.       Элинора кивнула и взмахнула собственной палочкой, выйдя за пределы рунического круга.       Три сферы, до этого неподвижно висевших над их головами, пришли в движение. Они завращались, каждая вокруг своей оси, издавая низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши. Сферы откликнулись — их затуманенные поверхности вспыхнули жемчужным светом, и из каждого потянулась тонкая, почти невесомая нить.       Нити поползли к центру круга, к Тому. Медленно, неотвратимо, будто змеи, почуявшие добычу. Они коснулись его груди — и вошли под кожу.       Он не закричал. Но звук, вырвавшийся из его горла, был хуже крика — низкий, сдавленный, полный такой боли, которую не заглушить никакими зельями. Эта чокнутая сказала, что облегчит боль!       Было гадкое, скверное ощущение, как чужая рука входит в тебя, перекраивает то, что ты считал незыблемым, раздвигает границы грудной клетки, вторгается в святая святых — это было страшно больно.       Элинора не отводила взгляда.       Стояла напротив, сжимая палочку, и смотрела прямо в глаза. В ее взгляде не было жалости — только холодная сосредоточенность хирурга, который режет, чтобы спасти. И еще что-то. Что-то, чему он не мог подобрать названия.       — Терпи, — сказала она тихо, — Еще немного. Ты сильнее, чем думаешь.       Он чувствовал это — каждое переплетение, каждый узел. Чувствовал, как хаос внутри него начинает затихать, как голоса, спорившие весь последний год, замолкают один за другим. Они не исчезали, но переставали кричать.       Последняя нить вышла — и свет погас.       Сферы замерли, бессильно повиснув в воздухе, а потом с глухим стуком попадали на пол, покатившись в разные стороны. Том стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он поднял руку, посмотрел на нее. Сжал кулак, разжал.       Магия текла ровно. Спокойно. Без привычного фонового шипения «других», без рывков и провалов. Просто текла, как река, нашедшая наконец свое русло.       Внутри была тишина.       Реддл поднял глаза на Элинору.       Она стояла, покачиваясь, бледная как смерть. Лицо осунулось, под глазами залегли такие темные круги, будто она не спала месяц — впрочем, так оно и было. Но на губах играла слабая, усталая улыбка.       — Работает, — сказал он.       — Я знаю, — выдохнула она и осела на пол.       Том подхватил ее в последний момент, не дав удариться головой о каменные плиты. Он прижал Берд к себе, чувствуя, как бьется ее пульс — слабо, но ровно. Посмотрел на ее лицо. Бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами и тонкими шрамами на висках, которых раньше не замечал. И вдруг понял, что чувствует нечто, чему нет названия.       Не благодарность — слишком мелко. Не привязанность — слишком сентиментально. Не собственничество — слишком пошло.       Что-то другое. Чистое. Холодное. Почти что вечное.       — Сумасшедшая, — прошептал он, поправляя прядь волос, упавшую ей на лицо.       Элинора не ответила, потому что уже была без сознания.       Том бережно поднял ее на руки и понес вверх по лестнице, в ее комнату. Бусинка, увидев их, всплеснула руками и заметалась, готовя постель, воду, зелья, но Том только качнул головой и холодно произнес:       — Оставь. Я сам.       Он уложил ее на кровать, укрыл пледом. Постоял минуту, глядя на спящую. Потом наклонился и коснулся губами ее лба. Легко, почти невесомо. Захотелось отчего-то.       — Спасибо, — сказал он тихо. Слово, которое произносил крайне редко в жизни.       И вышел, оставив дверь приоткрытой. На всякий случай. Вдруг понадобится.       Том Реддл чувствовал себя целым. И это чувство было подарено ему руками Элиноры Берд.       Интересно, подумал он, спускаясь по лестнице, что она попросит взамен?       Впрочем, ответ он знал. Она ничего не попросит. Она уже получила то, что хотела — подтверждение своей теории, доказательство своей правоты, возможность прикоснуться к тому, чего не касался никто. Деньги Берд уже получила, хотя Реддл был на сто процентов уверен, что это было не важно.       Они были квиты.       Они были квиты. Почти.