И это пройдет

Дни в доме Кхару текли странно. Здесь время будто застывало, сворачивалось плотно, как старый пёс у очага, и шло медленно, тяжело, но при этом как-то... правильно. Сатэель просыпался с рассветом, а в комнате уже было тепло, Кхару хлопотал у очага или возился с травами, и это молчаливое, размеренное существование понемногу заставляло забыть про вязкую, липкую усталость, что поселилась в теле и душе с первого момента осознания себя в новой реальности. Крис в последние дни затих. Его присутствие чувствовалось постоянно, как лёгкий холодок в затылке, как тень на границе зрения, но говорил он редко, больше слушал, наблюдал, впитывал сразу за двоих. Эль ловил себя на мысли, что слишком быстро привык к второй личности, и подобный симбиоз казался нормой. — Ты сегодня лучше выглядишь, — заметил Кхару как-то утром, ставя перед ним миску с кашей. — Глаза не такие мутные. — Комплимент от ликана, — хмыкнул Эль, принимая еду. — Запишу в дневник. Кхару не ответил на усмешку. Он вообще редко улыбался, но в его серьёзности не чувствовалось осуждения, скорее, какая-то глубокая, древняя усталость пополам с терпением. Он напоминал Элю вековое дерево, которое видело слишком много, чтобы тратить силы на лишние движения и эмоции. Зато говорили друг с другом они теперь чаще. Вечерами, когда за окнами сгущалась тьма, а в очаге потрескивали дрова, Кхару иногда сам начинал разговор. Короткими фразами, обрывками мыслей, будто проверял, готов ли слушатель. И в один из таких вечеров, на четвёртый или пятый день — Эль сбился со счёта, — Кхару наконец рассказал о себе те детали, которые и Эль и Крис ждали и подозревали. — Мой отец был элийцем, — сказал он вдруг, глядя на огонь в очаге. — Мать — ликан. Эль, чистивший от коры хворост, замер. Руки на мгновение перестали двигаться, и он поднял взгляд на хозяина дома. — Полукровка, значит. — Урод, — поправил Кхару без злости, просто констатируя факт. — Для ликанов был слишком человек. Для людей — слишком зверь. Отец ушёл, когда я был мал, не стал жить с племенем. Мать выкормила, племя вырастило. Он помолчал, помешивая угли длинной палкой. — А потом духи пришли за всеми. — Что случилось? — спросил Эль тихо. Кхару повернул голову, взглянув на него, и пожал плечами. — То же, что и везде. Эфир истончился. Духи перестали слышать шаманов. Снега... — он запнулся, подбирая слово, — снега сошли с ума. Лавины, метели, холод, который убивал не за час, а за мгновение. Мы пытались уйти, но куда? Война, везде война, везде люди с магией и сталью, а теперь ещё и мир умирает. Я остался один. Выжил, потому что ушёл раньше. Потому что чувствовал. Или потому что духи всё-таки заметили урода и пожалели. Он замолчал, и Сатэель подумал, что на этом откровения окончены. Однако, спустя несколько минут созерцания мечущихся от ветра веток за окном, но Кхару продолжил: — Я попал в какой-то разлом, случайно, думал, что все, но умру. Но выкинуло в Сарфан. В иссушенные земли, где нет снега. Где песок и камни, и солнце жжёт так, что кожа трескается. Я думал, это насмешка. Долгая, жестокая насмешка. Потом нашёл этот лес. Он принял. — Песок и камни… Кому-то смерть, а я скучаю. Каждому свое. — заметил Крис и Эль мысленно согласился, а вслух спросил: — Ты был шаманом? — Учился. Немного. Когда духи ещё говорили. Теперь они молчат. Я просто живу. Кхару поднялся одним плавным движением и подбросил дров в очаг. Пламя взметнулось, на миг осветив комнату ярче, и Эль увидел его лицо — спокойное, почти безмятежное, несмотря на тяжесть рассказанного. — А ты чего ищешь? — спросил Кхару, не глядя на него. — Кроме того, второго? Вопрос повис в воздухе тяжёлым, горячим комом. — Не знаю, — ответил Эль честно. — Раньше я искал покой. Нашёл. Потерял. Теперь... … Ищешь,что бы потерять ещё. Не ожидая продолжения, Кхару кивнул, будто услышал Криса. Может быть и услышал, Эль так и не понял, что именно он чувствует в их общем теле. *** Очередной вечер ничем не отличался от предыдущих. Они поужинали той же кашей с мясом и травами, которую Кхару варил каждый день, и теперь сидели у стола. Эль, от нечего делать, плел небольшую корзинку из лозы и с тоской думал о вине, которого здесь, конечно, не водилось, а Кхару перебирал сухоцветы, раскладывая их по пучкам. На столе горела одна-единственная свеча, и её жёлтый свет касался лишь узкого пространства вокруг. За окном давно стемнело. Ветер с дождём шумели в ветвях, иногда доносился далёкий вой каких-то зверей. Кхару протянул руку за очередным пучком, и в этот момент пол под ногами дрогнул. Сначала настолько слабо, что Сатэель подумал — ему показалось. Но Кхару замер мгновенно, его уши дёрнулись, прислушиваясь, глаза расширились, вбирая в себя весь доступный свет. — Что это? — Эль тоже напрягся, кладя начатую корзину на стол. Кхару не ответил. Он смотрел в одну точку, туда, где за стеной была ночь и лес, замерев словно камень. А потом дрожь повторилась. Сильнее. Глубже. Где-то в углу жалобно звякнула глиняная посуда, а с полки упала, громко звякнув, вилка. Эль вскочил, опёрся руками о стол, чувствуя, как вибрация уходит сквозь ноги в самое нутро. — Землетрясение? — голос сорвался на хрип. — Катаклизм? Нападение балауров? — Крис рисовал картины одна страшнее другой, с щедростью делясь с Элем страхом неизвестности. Кхару уже был у окна. Он отдёрнул потертую занавеску и вгляделся в темноту. Эль подошёл к нему, встал рядом, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь мутное стекло и частокол чёрных стволов. Сначала он видел только лес. Ночь. Отблеск свечи в стекле, и его самого размытое отражение. А потом, далеко-далеко, там, где по расчётам Эля должен был находиться Сарфан, небо вспыхнуло, словно вспыхнула молния, которая все длилась и длилась, никак не желая гаснуть. Багрово-красное зарево разлилось по горизонту, подсветив снизу облака так, что они стали похожи на сгустки запёкшейся крови. Цвет пульсировал, дышал, набирал силу, и даже на таком расстоянии, даже сквозь лес, сквозь километры пустошей, чувствовалось, что там происходит нечто масштабное и страшное. Спустя несколько ударов сердца до них докатился звук. Гул. Низкий, вибрирующий, он шёл из-под земли и с неба одновременно, заполняя собой всё пространство, проникая в грудь, в голову, в самую сердцевину существа. Он длился, не затихая, и в нём Элю послышались голоса, миллионы голосов, слившихся в один всепоглощающий стон. Кхару отшатнулся от окна, будто его ударили. На его лице впервые за всё время Эль увидел нечто, похожее на страх. Древний, животный страх, который не спрятать за спокойствием и молчанием. — Духи, — выдохнул он. — Духи кричат. Гул стих так же внезапно, как и начался. Но зарево не погасло. Оно горело на горизонте, раздирая ночь в клочья, и от этого света по комнате заметались багровые тени. Крис внутри зашевелился, и его мысль была такой же острой и колючей, как осколок стекла в ладони. Кибелиски. Эль вздрогнул. Он не подумал об этом сразу, но сейчас, когда Крис сказал, понял: да. Массовое разрушение камней возрождения могло дать такой выброс эфира. Такую рану в теле мира. Но тот что их разрушило… — Понятия не имею. — отрезал Крис с неожиданной злостью. Кхару повернулся к нему. В багровом свете, просачивающемся сквозь окно, его глаза казались двумя провалами в бездну, а уши все ещё настороженно подрагивали. — Ты знаешь, что это? — спросил он тихо. — Догадываюсь. — Эль с трудом вернул себе ровное дыхание, сосредоточившись на чем-то абсолютно не имеющем отношения к происходящему вдалеке. Уши Кхару. Такие непривычно острые, подвижные, чуждые, на первый взгляд, внешности элийца. — Это далеко, — сказал Кхару, будто пытаясь убедить сам себя. — Очень далеко. — Да, — отозвался Эль. — Далеко. Они вновь замолчали. Зарево на горизонте постепенно тускнело, но не исчезало совсем, теперь оно напоминало тлеющий уголёк, огромный, больной, пульсирующий слабым, предсмертным светом. Первым отошёл от окна Кхару. Он вернулся к столу, сел на своё место, уставился на пучки трав, которые так и не успел разобрать до конца. Пальцы его чуть дрожали, когда он потянулся к ближайшему стеблю. — Сядь, — сказал он, не глядя на Эля. — Стоять смысла нет. Сатэель послушался и вернулся за стол. Он взял в руки недоплетённую корзину — просто чтобы занять пальцы, чтобы было за что держаться, потому что внутри всё дрожало той противной, липкой дрожью, которая накатывает, когда отпускает первый ужас и остаётся только его холодное, тягучее послевкусие. Лоза выскользнула, упала на пол, и он не стал её поднимать, а просто сцепил руки в замок, положил на столешницу и уставился на них, нервно кусая губы. Все это время Крис молчал, но Эль чувствовал его присутствие острее обычного, словно тяжёлый, холодный осколок пульсировал в груди. Крис хотел смотреть на хозяина дома, безмолвно споря с Сатэелем, желавшим закрыть глаза. — Ты дрожишь, — сказал Эль, и сам не узнал своего голоса, не понял, чья из них двоих воля заставила озвучить мысль. Кхару поднял голову от трав, сразу понимая, кому предназначены слова. — Ты тоже, — ответил он и усмехнулся, криво, невесёло, как будто судорога исказила лицо. — Холодно, — соврал Эль просто чтобы сказать что-то, чтобы заполнить тишину, которая становилась невыносимой и душной. Кивнув, Кхару принял ложь как данность. Проговаривать вслух то, что действительно заставляло дрожать, было страшнее, чем смотреть на полыхающий горизонт. Багровый свет все ещё, затухая, сочился в комнату, ложился на стены, на стол, на лица, искажая их и делая неузнаваемыми. Сатэель поймал взгляд черных глаз, слишком чётко выделявшихся на будто слепленном из воска лице Кхару, и внезапно расцепил пальцы. Ликан насторожился, слегка приподняв прижатые уши, и вопросительно приподнял бровь. — Я боюсь, что это никогда не закончится. И в то же время боюсь конца. — Эль склонился вперед и коснулся пальцев Кхару. А затем, чуть помедлив, сжал его руку, наслаждаясь ощущением тёплой кожи, чуть бархатистой от покрывающей её незаметной шерсти. Живое существо, почти даэв, такой же изгой. — У всего есть конец, — с лёгким упрёком наставника, вразумляющего ученика, ответил Кхару, отодвинул травы и накрыл руку Эля своей второй. — Просто нужно жить, пока живётся.