Готов следовать за тобой

Элли не удивилась, увидев Вивьен, после случая с Фостером и зеленкой, лейбл прочно привязал ее к туру. Она должна направить хаос, уладить проблемы с фанатами. Все логично. Все правильно. Все бесило ее до зубного скрежета. Она сидела в кресле конференц-зала, чувствуя, как каждая клетка тела требует сна. Четыре часа назад они вернулись с ночного интервью, которое впихнули в график, потому что «Нью-Йорк — это важный рынок, Элли, вы не можете уехать, не дав прессе хоть что-то». Они с Кайлом отыграли три концерта подряд, выложились на сцене до состояния «просто не упасть», а теперь должны были сидеть здесь и слушать. Кайл рядом выглядел не лучше. Глаза красные, под глазами тени, волосы черными прядями падают на лоб. Сидит, откинувшись на спинку стула, руки скрещены на груди, и явно борется с желанием просто закрыть глаза и отключиться. Майкл сидел напротив, рядом с Вивьен. Та выглядела, как всегда, безупречно. Темный костюм, идеальная укладка, острый взгляд, который, казалось, сканирует все и всех одновременно. — Солт-Лейк-Сити, — начала Вивьен без предисловий, разворачивая планшет. — С ним сейчас проблема. Элли даже не шевельнулась. Усталость была такой плотной, что она чувствовала ее в костях. Она вообще не планировала выступление в этом городе. — Мэр города под давлением местных религиозных общин, — продолжила Вивьен сухо, как зачитывала отчет. — Они требуют отмены концерта. Организовали митинги и пикеты перед мэрией. Главный пастор местной церкви собрал единомышленников. — И что, — голос Элли прозвучал глухо, — отменяем? — Нет, — ответил Майкл. — Мы ищем компромисс. Элли фыркнула. Компромисс. Она уже знала, что это слово значит для лейбла. — Мэр согласился на проведение концерта, — Вивьен сделала паузу, и в этой паузе Элли почувствовала неладное, — с определенными условиями, касательно твоего откровенного внешнего вида, Элизабет. — Какой бред, — сказала Элли ровно. Слишком ровно для того, что творилось внутри. — Элли, это религиозный город, — начал Майкл, и его голос звучал успокаивающе, что только сильнее раздражало. — Понимаю, изначально твой тур не включал его. Там планировался концерт Фостера, и… — И что? — Элли резко выпрямилась, усталость отступила под накатывающей волной злости. — Его голый торс может быть в рейтинге двенадцать плюс, да? К тому же, два года назад, когда я там выступала, всех все устраивало! — Два года назад у тебя не было песен типа «Темная сторона» или «Не называй меня ангелом», — терпеливо сказал Майкл. — Сейчас в половине твоего репертуара они видят околорелигиозный подтекст, который, по их мнению, призывает к порокам. Кайл, сидевший до этого молча, издал звук, похожий на сдерживаемый смешок. Элли бросила на него короткий взгляд. — И что я могу сделать? — спросила она, складывая руки на груди. — Написать для них отдельные церковные песнопения? Кайл хохотнул, не сдержавшись. — Представляю, — сказал он с усмешкой в голосе, — «Господи, прости меня за этот клип» в обработке Элизабет Рид. — Заткнись, Фостер, — бросила она, но без обычной злости. Сейчас он был не главным раздражителем. — Элли, — Майкл вздохнул, и она поняла, что сейчас скажут то, ради чего ее сюда притащили. — Руководство города согласилось на проведение концерта при условии, что у тебя будет девяносто процентов закрытого одеждой тела. Тишина. Элли перевела взгляд на Майкла, пытаясь понять, шутит ли он. Нет. Не шутит. Элли вскочила. Стул отъехал назад с резким скрежетом по паркету. Она стояла, чувствуя, как внутри закипает что-то давно сдерживаемое, какая-то ярость, которую она копила годами. Все эти годы ее называли шлюхой, стервой, соблазнительницей. Она носила это как броню. Как идею того, что женщина имеет право быть желанной. И теперь, какие-то церковники, ей говорят: «Прикройся». — Майкл, это полная чушь, — ее голос звенел от напряжения. — Мои концерты и так с рейтингом восемнадцать. Это унизительно! Они просят меня прикрыться, как будто мое тело — это что-то постыдное! — Элли, детка, не нужно истерик, — голос Вивьен прозвучал мягко, как говорят с капризным ребенком. — Дай взрослым поработать. У нас все под контролем. У меня есть варианты, я жду только подтверждения о готовности в срок. Когда мы обсудим детали с Майклом и согласуем с лейблом, я дам тебе больше информации. Завтра днем, когда вы оба выспитесь и будете готовы слушать. — Я не собираюсь скрывать свой образ, — отрезала Элли, чувствуя, как ее голос становится жестче. — Мои песни, мой образ, это моя суть. Если они хотят церковный хор, пусть идут в церковь! Я звезда, черт возьми! Кайл, до этого момента сохранявший молчание, подал голос: — Я, конечно, понимаю, что права голоса сейчас не имею, — в его тоне не было привычной насмешки, что заставило Элли посмотреть на него внимательнее, — но изначально концерт там был моим. По решению лейбла тебя вписали в него. Это город — с самым крупным моим фанатским сообществом, я каждый год там выступаю. И, может, хотя бы в Солт-Лейк-Сити стоит прикрыть свою звезду? Он сказал это спокойно. И именно это спокойствие вывело ее из себя сильнее, чем любая насмешка. Повисла гробовая тишина. Майкл и Элли посмотрели на него одинаковым взглядом — тяжелым, предостерегающим. Если бы взгляды могли убивать, от Кайла Фостера осталась бы только горстка пепла. — Очень остроумно, — процедила она, чеканя каждое слово. — Обхохочешься, Фостер. Она плюхнулась обратно на стул с шумным выдохом, сложив руки на груди. Внутри все клокотало. — Завтра в двенадцать, — сказала Вивьен, поднимаясь. — Жду вас обоих. Выспавшимися и готовыми к диалогу. Собрание закончилось через пятнадцать минут, хотя Элли казалось, что прошла вечность. Она вышла из конференц-зала, даже не взглянув на Кайла, и направилась к лифту, чувствуя, как каблуки сапог вдавливаются в мягкий ковер отеля с каждым шагом. — Элли, — Дейв возник рядом, держа планшет наготове, но, взглянув на ее лицо, предусмотрительно замолчал. — Ничего не хочу слышать, — бросила она. — Никаких звонков, никаких встреч. Дейв кивнул и нажал кнопку вызова лифта. Она не разговаривала с Фостером. Не взглянула на него, когда выходила. После той его фразы про «прикрыть звезду» в ней все кипело так, что если бы он подошел, она, кажется, могла бы его ударить. И дело было в том, что он позволил себе встать на их сторону. Сторону тех, кто считает, что ее тело нужно прятать. Кайл остался в конференц-зале, проводив Элли взглядом. Грег, терпеливо ждавший в углу, подошел к нему, когда дверь за Рид закрылась. — Ну что, — сказал Грег, глядя, как Кайл все еще смотрит в сторону выхода, — стоило того? Кайл вздохнул. На лице его появилась улыбка — не та, наглая и самоуверенная, а какая-то другая. Усталая. Но искренняя. — Определенно, — ответил он, поднимаясь.

***

Элли не спала. Она лежала на кровати в своем номере, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок. Шторы были задернуты, в комнате царил полумрак. Она была зла так, что внутри все горело. Кайл не приходил. Даже если бы и решился, а Элли была почти уверена, что он достаточно умен, чтобы этого не делать, — она бы, скорее всего, его просто убила. После той шутки. После того, как он встал на их сторону. «Прикрыть свою звезду». Она зажмурилась, чувствуя, как челюсть сжимается. Какие-то идиоты в Солт-Лейк-Сити решили, что ее песни призывают к порокам. Что ее тело оскорбляет их семейные ценности. Что девяносто процентов закрытой одежды — это компромисс. Из-за ее песен люди как раз таки трахаются и заводят детей. Она дарит свободу. Заставляет девушек забывать о комплексах, принимать, что их желания — это нормально. Что страсть — это нормально. Что хотеть — это нормально. А они хотят ее закрыть. Надеть на нее то, что будет радовать их ханжеский взгляд. Сделать из нее что-то безопасное. Стерильное. Удобное. Она перевернулась на бок, обнимая подушку и прижимая ее к груди. Она не будет выступать. Решение пришло внезапно, но сразу же встало в голове четко и незыблемо. Пусть Фостер один поет. Пусть сам исполняет «Сеньориту» в одиночестве вместе со своими шутками, может ему даже дадут хор монашек на подпевку. «Плевать на все». Это вопрос принципа. Ее образ — это не то, чем можно торговать по кускам. Не то, что можно прятать по требованию мэров и религиозных общин. Элли прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец-то начинает брать свое, но даже сквозь сон в голове пульсировало: «Я не буду выступать». Утром она проснулась от настойчивого стука в дверь. — Элизабет! — голос Дейва звучал напряженно. — Собрание через полчаса. Тебе нужно подготовиться. Элли села на кровати, чувствуя, как затекло тело. Она так и уснула в джинсах и майке, не раздеваясь. — Я скоро буду, — ответила она, голос прозвучал хрипло. Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Бледное лицо, тени под глазами, растрепанные волосы. Элли открыла шкаф и достала черную мини-юбку — ту, которая с трудом прикрывала ягодицы. Пиджак без рубашки, оставляющий видимым кружево лифчика. Любимые вельветовые сапоги до колена на высоком каблуке. Она распустила волосы, позволив им упасть на плечи светлой волной. Красная помада. В зеркале на нее смотрела Элизабет Рид, которую и хотели прикрыть. — Доброе утро, — сказала она своему отражению, и в голосе прозвучал вызов. Это была ее броня. Ее высказывание. В конференц-зал она вошла ровно в одиннадцать. Майкл и Вивьен уже были там. Кайл сидел в кресле, откинувшись на спинку, с чашкой кофе в руке. Увидев ее, он поднял бровь, но промолчал — впервые, кажется, за все время их знакомства нашел в себе силы не отпустить шутку. Шутки лезли в голову, Элли видела это по его глазам, но он держался. Она подошла к столу и положила руки на столешницу. — Я не буду выступать, — сказала Элли без предисловий. В комнате повисла тишина. — Это предательство моих фанатов, — продолжила она, чувствуя, как голос набирает силу. — Моего образа. Всей моей работы последних лет. Я не собираюсь выходить на сцену в мешке, чтобы не оскорблять чьи-то чувства. Пусть Фостер поет в одиночку. Майкл тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Элли… — Я серьезно, — отрезала она. — Отменяйте концерт. Выплачивайте неустойку. Мне плевать. Вивьен закатила глаза — этот жест был таким театральным, таким привычным для нее, что Элли захотелось и выйти. — Сядь, Элизабет, — сказала Вивьен спокойно, даже не повышая голоса. — И просто взгляни. Она прошла к свободному креслу, села, закинула ногу на ногу и сложила руки на груди. Вивьен достала из кейса планшет, нажала несколько раз и протянула Элли. — Вот мой план, — сказала она. — Читай. Знакомься. Смотри эскизы. Все уже готово. Согласовано. Приедет в Солт-Лейк-Сити к выступлению. Элли взяла планшет с неохотой, уже открыв рот, чтобы сказать, что ее не интересуют никакие планы, что она уже все решила. Она скептически посмотрела на экран. И замолчала. — Отменять выступление — идиотизм, — тем временем продолжал Майкл, не видя ее лица. — У вас там всего один концерт. Выплата неустойки, не говоря уже о репутационных рисках, пресса разорвет тебя за такие выходки. Твой образ, Элли, — это не только твоя свобода, это еще и бизнес. И если мы сейчас… Он продолжал говорить, но Элли уже не слушала. Она смотрела на эскизы. Медленно, очень медленно, по ее лицу начала расползаться улыбка. Сначала удивленная. Потом недоверчивая, а потом — торжествующая. — Ты сейчас серьезно? — спросила она, поднимая взгляд на Вивьен. Та смотрела на нее с выражением, которое Элли не могла прочитать. — Да, — ответила Вивьен. — Это сработает. И это полностью соответствует требованиям мэра и руководства города. — Я должна быть в этом весь концерт? — Элли перевела взгляд обратно на планшет. — Есть разные варианты, — Вивьен кивнула. — Но суть одна. Даже для «Сеньориты» есть свой образ, в соответствии с требованием. Элли хмыкнула, проводя пальцем по экрану, листая эскизы. В груди разливалось странное чувство — что-то между облегчением и предвкушением. — А шум в прессе? — спросила она, не отрывая взгляда от планшета. — Это же будет скандал. Майкл, который до этого момента смотрел на нее с недоумением, наконец подал голос: — Это будет скандалище, — сказал он, и в его голосе прорезались знакомые нотки продюсера, который чует хайп. — Вчера я и Вивьен согласовали это с лейблом. Планируем усилить эффект. Концерт откроет Фостер с песней «Люблю играть с огнем». После него как раз будет твое выступление с песней «Твой Айдол». Вивьен кивнула, подхватывая: — Мы решили сместить акценты этой программы на более вызывающую. «Сеньорита», по стандарту, будет в финале. Элли смотрела на эскизы, и улыбка не сходила с ее лица. — Ладно, — сказала она, возвращая планшет Вивьен. — В таком случае я согласна. Элли откинулась на спинку кресла, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает. Они не заставят ее прятаться. Они не заставят ее стыдиться. Они вообще не знают, с кем связались. Кайл, все это время молча наблюдавший за сценой, поднял бровь. Он и не думал, что Элизабет готова нарваться на штрафы только ради защиты сценического образа. А теперь, судя по ее лицу, Вивьен нашла какой-то способ обернуть ситуацию в их пользу. Он перевел взгляд с торжествующей Элли на невозмутимую Вивьен, и в голове промелькнула мысль: «Что она там ей показала?» Когда собрание закончилось, Майкл забрал Кайла, бросив на ходу что-то о технических деталях предстоящего концерта. Элли уже поднялась, чтобы уйти, когда Вивьен окликнула ее: — Элли, задержись. Она замерла у двери, чувствуя, как внутри поднимается привычная волна напряжения. Остаться с Вивьен наедине, не самое приятное занятие. — Что? — спросила она, оборачиваясь и сплетая руки на груди. — Задумала в очередной раз меня подставить? Вивьен усмехнулась, посмотрев на Элли снисходительно. — Элли, дорогая, — сказала она, откладывая планшет в сторону и глядя на нее в упор. — Я не подставляла тебя. За все время нашей работы ты ни разу не сказала ничего против образа, который сама и предложила, когда я только начинала с тобой работать. Когда я заикалась о том, что в публичном поле тебе не мешало бы вести себя в соответствии со сценическим амплуа, ты ни разу не обозначила четкой позиции. Элли поморщилась. Она действительно никогда не говорила с Вивьен. Отмахивалась, уходила от разговора, просто делала по-своему. И Вивьен, в свою очередь, делала по-своему. Вивьен продолжила, и голос ее стал тише, но не потерял твердости: — Даже после того скандала ты решила не разговаривать, а просто обиженно разорвать контракт. Я не чудовище, коим ты меня рисуешь. Достаточно было сказать. Но знаешь, я думала, что ты, перейдя к Майклу, сменишь имидж — раз ты была так против всего, что я делала. Но ты осталась петь то, что пела. Ты использовала то, что я продвинула, получая очень выгодные предложения. Элли открыла рот, чтобы возразить, но Вивьен подняла палец, жестом останавливая ее. — И главное, — сказала она, и в ее глазах мелькнуло что-то, что Элли никак не могла определить, — ты подтверждала и закрепляла свою репутацию своими склоками с Фостером. Возможно, твои рейтинги росли благодаря тому, что, цитирую таблоиды: «взбалмошная стерва ставила на место бабника». Ты молодец. Горжусь. Полностью следовала моим рекомендациям, создавая скандалы вокруг себя, как того требовал сценический образ. Элли замерла. Она хотела сказать что-то резкое, что-то колкое, что-то, что поставит Вивьен на место. Но слова застряли в горле. Потому что Вивьен была права. Она действительно не давала своей четкой позиции. Она просто ушла. Разорвала контракт, выплачивала неустойку и делала вид, что Вивьен больше не существует. Но образ, который та помогла создать и закрепить, она не сменила. Элли использовала его. Делала на нем карьеру. И ее «склоки» с Фостером — разве это было не тем же самым? Созданием скандалов вокруг себя? То, что и хотела Вивьен, когда они работали вместе. — Я не чудовище, Элли, — повторила Вивьен, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, похожее на усталость. — Я профессионал. Моя работа — создавать звезд. Иногда для того, чтобы сделать омлет, надо разбить пару яиц. Но я никогда не делала этого со зла. И уж точно не ради того, чтобы кому-то навредить. Она помолчала, глядя на Элли. — Ты могла просто сказать. Элли стояла, не в силах произнести ни слова. Внутри все клокотало, но она не могла понять, что именно — злость, обида или, может быть, странное, неудобное чувство, похожее на стыд. — Собирай вещи, вылет через 5 часов, — сказала Вивьен, возвращаясь к деловому тону. — Завтра на репетиции обсудим детали. Не опаздывай. Элли развернулась и вышла, не сказав ни слова. Она шла по коридору отеля, чувствуя, как каблуки сапог глухо стучат по ковру. В голове крутились слова Вивьен, и от них было не отделаться. «Ты могла просто сказать». Она могла. Но не сказала. Отмахнулась. Ушла. Сделала вид, что проблема решилась сама собой, хотя, на самом деле, она просто переложила ее на кого-то другого. Она вошла в номер, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Элли подняла глаза и посмотрела на свое отражение в зеркале напротив. Красная помада. Черная юбка. Кружево лифчика, выглядывающее из-под пиджака. Она выглядела вызывающе. Броско. Как та самая взбалмошная стерва, которой ее считают. Но внутри, под этой броней, она чувствовала что-то другое. Что-то, что не вписывалось в образ. «Ты могла просто сказать». Могла. Но не сказала. Она оттолкнулась от двери, прошла к кровати и рухнула на нее, раскинув руки в стороны. Потолок был высоким, белым, с лепниной. Дорогой отель. Дорогая жизнь. Дорогая цена за право быть собой.

***

Солт-Лейк-Сити встретил их морозным воздухом и синим небом. Город, который едва не отменил концерт, теперь смотрел на них вывесками отелей и указателями к «Климат-Арене». Элли не разговаривала с Кайлом. Она не пускала его к себе после Нью-Йорка. Не отвечала на сообщения. Во время командного завтрака, когда его нога под столом коснулась ее, Элли даже не взглянула в его сторону — только отодвинулась, едва заметно, но достаточно, чтобы Кайл понял: сейчас не время. Внутри жгло. Не только обида на его слова про «прикрыть звезду» — хотя это тоже. Жгло то, что она не могла с ним поговорить. Не могла объяснить. Не могла сказать три слова, которые разъедали разум, стоило ей остаться одной. «Ты был прав». Она их не сказала. Не сказала и тогда, когда Вивьен в Нью-Йорке поставила ее перед фактом: вот цена вашей славы, наслаждайтесь. Не сказала, когда поняла, что сама попала под неустойку из-за своего вечного молчания. Не сказала, хотя знала — вина Вивьен тоже есть. Она не спросила. Просто сделала, а потом сказала: «Ты могла просто сказать». И это было правдой. Но говорить — значило признать, что она не всегда права. Что ее броня — не только защита, но и тюрьма. Что за образом взбалмошной стервы, которая ставит на место бабников, прячется та, кто просто не умеет просить о помощи.

***

За кулисами «Климат-Арены» пахло краской, металлом и потом. Кайл открывал концерт. Элли стояла за монитором, скрестив руки на груди, и смотрела, как он выходит на сцену. Черные брюки, жилетка на голое тело, открывающая грудь и плечи. Камера выхватывала каждую линию его фигуры, каждый мускул, который перекатывался под кожей, когда он двигался. Танцовщицы в черном окружали Кайла, их голоса смешивались с его вокалом, создавая плотную, вязкую ткань звука. Красный дым поднимался со сцены, подсвеченный снизу, и казалось, что он стоит в самом сердце пламени. «Я люблю запах бензина. Я зажигаю спичку, чтобы ощутить жар». Элли смотрела на монитор, и в груди что-то сжималось. За их тур она слышала этот трек много раз. На репетициях. На концертах. Но сейчас он выглядел иначе. Сейчас он был предупреждением. Обещанием. Тем самым огнем, с которым она любила играть. «Мне всегда нравилось играть с огнем». На сцене Кайл повернулся к камере, и на мгновение Элли показалось, что он смотрит прямо на нее — сквозь объективы, сквозь дым, сквозь сотни метров, разделяющих сцену и закулисье. В его глазах горело что-то темное, опасное, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Впечатляет, правда? — голос Вивьен раздался сбоку, и Элли вздрогнула, отрываясь от монитора. Она не слышала, как та подошла. Вивьен стояла рядом, тоже глядя на экран, и на ее губах играла довольная улыбка. — Фостер умеет работать с огнем, — продолжила она, стряхнув с плеча Элли несуществующую пылинцку. — Но твой «Айдол»… — она покачала головой, — великолепный трек для шумихи. Эффект будет невероятный. Элли ухмыльнулась, чувствуя, как напряжение в груди сменяется предвкушением. — Хороший план, Вивьен, — сказала она, вкладывая в слова больше признания, чем хотела бы. — Не ожидала. Вивьен посмотрела на нее с выражением, которое можно было прочитать как «детка, ты меня плохо знаешь». — Ты ведь в курсе, — поправила она. — По части таких скандалов я — мастер. Она говорила это без хвастовства, просто констатируя факт. И Элли, как ни странно, не захотелось спорить. Кайл закончил песню под рев зала. Дым медленно рассеивался, свет гас, и он спустился за кулисы, тяжело дыша, с капельками пота на висках и груди. Танцоры Элли уже поднимались на сцену — в черных одеждах с капюшонами, похожие на молчаливых монахов. Свет был приглушенным, почти ритуальным. Кайл увидел ее у края сцены. Элли стояла в монашеской робе — длинной, темной, скрывающей фигуру до пят. Чепец скрывал волосы. Из всего ее образа видны были только лицо и кисти рук. Она смотрела на сцену, и в ее позе чувствовалась та самая броня, которую она носила последние дни — только вместо кожи и кружева, была грубая ткань смирения. Кайл подошел со спины, наклонился к самому уху и прошептал с ухмылкой, которую не смог бы сдержать, даже если бы захотел: — Простите, сестра, я согрешил. Элли медленно повернулась. На ее лице не было обиды. Не было той отстраненности, которой она отгораживалась от него последние дни. В ее глазах горело что-то другое — хищное, торжествующее, опасное. — Еще шутки будут? — спросила Элли, ее голос звучал низко, вкрадчиво. Он смотрел на нее в этом странном наряде — монашеская роба, скрывающая все, что он привык видеть, и чувствовал, как внутри разгорается любопытство. Что она задумала? Что Вивьен показала ей в Нью-Йорке? — Отпустишь мне грехи? — спросил он, играя с ней в ту самую игру, которую вместе вели годами. Элли улыбнулась. Улыбка была медленной, уверенной, и в ней читалось что-то, от чего дыхание перехватило. — Я поощряю грехи, Фостер, — сказала она, и в ее голосе прозвучало обещание. — И несу порок. Она развернулась и поднялась на сцену, оставив его стоять с открытым ртом. Кайл проводил ее взглядом, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Он отошел к монитору, прислонился плечом к стойке и уставился на экран. Рид в костюме монашки — это он планировал запомнить. Он специально не стал вдаваться в подробности их плана. Не спрашивал. Он хотел, чтобы для него, как и для остальных, этот сюрприз стал настоящим. И сейчас, глядя на экран, он чувствовал, что ожидание того стоило. На сцене заиграла музыка. Низкая, тягучая, почти ритуальная. Бэк-вокал затянул слова, которые заставляли волосы на затылке шевелиться. «В день, объятый гневом, Ты обратишься пеплом. Проклята извечно В пламени сгорать…» Танцоры в капюшонах застыли неподвижно, образуя темный фон. Элли стояла в центре, освещенная единственным лучом света, который падал сверху, выхватывая из темноты ее лицо и кисти рук, сложенные в молитвенном жесте. Зал загудел. Кайл слышал этот гул даже через мониторы — недоумение, смешанное с разочарованием. Кто-то крикнул из первых рядов: «ПРОГНУЛАСЬ», «СДАЛАСЬ», и голоса потонули в общем шуме. Элли поднесла микрофон к губам и запела. «Не сбежишь теперь, в сладкой западне Голос мой заел у тебя в голове». Она поднесла палец к виску, смотря в камеру с вызовом. «Как нахлынет боль, зазвучу я вновь, Подарив душе спасенье». Ее голос был чистым, высоким, и в нем не было смирения. В нем была сила, насмешка. Камера выхватила ее лицо крупным планом, и Кайл увидел улыбку — торжествующую, опасную, которая появлялась у нее, когда она знала что-то, чего не знали другие. Зал начал понимать. Шум стихал, сменяясь напряженным вниманием. Люди вглядывались в экраны, пытаясь разгадать, что происходит. И тогда началось шоу. Танцор в капюшоне шагнул вперед, медленно, почтительно. Его руки поднялись к ее голове — и сняли чепец. Светлые волосы рассыпались по плечам, и зал выдохнул. Это выдох предвкушения. Второй танцор шагнул с другой стороны. Его пальцы коснулись завязок на ее плечах. «Знай, что тебя лишь я одна Полюблю, когда все сгорит дотла, Власть мне вовсе не нужна — Вслед за сердцем в капкан попадет и душа». Роба упала. Сначала один рукав. Потом второй. Ткань соскользнула с плеч, задержалась на мгновение на бедрах и стекла вниз, на пол, темной лужей у ее ног. Кайл перестал дышать. Под робой был комбинезон — полностью прозрачный, как капля дождя. Он облегал ее фигуру, не скрывая ничего, и в то же время, создавая иллюзию, от которой у него пересохло во рту. Телесные трусики и лифчик казались частью ее тела, и со стороны казалось, что она стоит на сцене абсолютно голая, освещенная лучом света, вся — от плеч до бедер — блестящая, текучая, невозможная. Зал взорвался. Крик, который поднялся с первых рядов, был не криком возмущения. Это был крик освобождения. Люди вскакивали с мест, поднимали руки, кто-то плакал, кто-то кричал так громко, что заглушал музыку. Элли стояла на сцене, и свет играл на прозрачной ткани, превращая ее то в статую из стекла, то в фигуру, сотканную из света и теней. Кайл смотрел на монитор, и улыбка медленно расползалась на его лице. Он понял. Девяносто процентов закрытого тела. — Прощай, Солт-Лейк-Сити, — продолжая улыбаться, выдохнул Кайл.