Готов следовать за тобой

Вашингтон Солнце пробивалось сквозь кроны старых дубов, расчерчивая лужайку перед домом золотыми полосами. Соседский двор был похож на растревоженный улей — взрослые сновали туда-сюда, вынося коробки, сумки, свернутые в рулоны ковры. Большой синий автомобиль стоял с открытым багажником, и его темное нутро медленно заполнялось вещами. Маленькая светловолосая девочка сидела на качелях, в синем платье, которое мама купила ей на день рождения. Ноги в белых носочках не доставали до земли, и она мерно раскачивалась, наблюдая, как привычный мир соседского дома складывается в коробки и исчезает в машине. Там, у крыльца, стоял мальчик. Она спрыгнула с качелей, приземлившись на мягкую траву, и побежала через лужайку, не обращая внимания на маму, которая что-то крикнула ей с крыльца. Она остановилась в шаге от него, запыхавшись, чувствуя, как колотится сердце — не от бега, от чего-то другого, чему она пока не знала названия. Он был старше. На целых три года, что в ее возрасте казалось вечностью. У него были черные волосы, падающие на лоб, и зеленые глаза, которые смотрели на мир с серьезностью, не свойственной семилетнему мальчишке. Сейчас в его руках была гитара в потертом черном чехле — почти такая же большая, как он сам. — Что происходит? — спросила она, и голос ее прозвучал тоньше, чем хотелось. — Вы что, уезжаете? Он опустил гитару, поставил ее на траву, и посмотрел на нее сверху вниз. В его зеленых глазах мелькнуло что-то — может быть, грусть, может быть, что-то другое, что четырехлетняя девочка не умела читать. — Да, — сказал он, и голос его был серьезным, взрослым. — Папа нашел работу в Лос-Анджелесе. Мы уезжаем. Она сжала пальцы на подоле платья. Лос-Анджелес. Это слово было большим и чужим, как все, что она не могла представить. Оно пахло далеким и навсегда. — Насовсем? — спросила она, хотя уже знала ответ. Он кивнул. Ветер шевельнул его волосы, и он посмотрел куда-то в сторону, на машину, на родителей, которые грузили последние коробки, на дом, который скоро станет чужим. Потом снова перевел взгляд на нее. — Не скучай, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась дерзкая нотка — насмешливая, теплая, чуть снисходительная. Он шагнул вперед, обнял ее — неловко, по-детски, но крепко, так, как обнимают, когда прощаются, возможно, навсегда. Она замерла, чувствуя его тепло, запах травы и бензина, смешанный с чем-то еще. Потом он отпустил ее, подхватил гитару и пошел к машине. Его отец — высокий мужчина с такими же черными волосами — открыл багажник, и мальчик бережно уложил чехол внутрь, поправил, чтобы ничего не помялось. Она стояла на траве, смотрела, как он забирается на заднее сиденье, как захлопываются двери, как заводится мотор. Машина медленно отъехала от тротуара, и в окне она увидела его лицо — он смотрел на нее. Она подняла руку и помахала. Он помахал в ответ. Потом машина исчезла, и двор опустел. Только следы от колес на гравии и пустой дом с заколоченными ставнями напоминали, что здесь кто-то жил. Она стояла на траве, чувствуя, как ветер холодит щеки, и не понимала, почему ей так грустно. Она была маленькой, и мир был большим. Не скучай. Она не скучала. Она просто ждала. Сама не зная, кого и зачем. Просто чувствовала, что где-то далеко, в городе, который пахнет солнцем и океаном, есть человек, который однажды вернется. Или она найдет его сама.