Готов следовать за тобой

Она стучалась снова и снова. За дверью было тихо. Ни музыки, ни гитары, ни шагов. Только тишина, которая говорила громче любых слов. Она стучала, наверное, час. Может, больше. Время потеряло значение. — Кайл, — позвала она в первый раз. Голос был хриплым, чужим. — Пожалуйста, — во второй. — Просто открой, — в третий. Никто не открыл. Она прислонилась лбом к холодной поверхности двери и закрыла глаза. Он не откроет. Не сейчас. Словами до него не достучаться — она поняла это после концерта, когда он смотрел невидящим взглядом, словно стер ее для себя. Он закрылся. Заперся в своей броне, которую она сама помогла ему надеть. Она развернулась и пошла к себе. В номере было темно. Элли не стала включать свет, прошла к кровати, села на край и долго смотрела в окно на огни Лас-Вегаса. Потом встала, умылась холодной водой, стянула волосы в небрежный хвост и села за стол, достав блокнот. Тот, в котором она писала тексты. Который всегда лежал в ее сумке, куда бы она ни поехала. Элизабет перевернула его на чистую страницу и замерла. Ручка дрожала в пальцах, но она не могла написать ни слова. Мысли были спутаными, громкими — они бились в голове, не складываясь в строчки. Элли закрыла глаза, вспоминая его лицо. То, как он смотрел на нее в Сиэтле, когда они пели Home. Как он обнимал ее в самолете, говоря «я твоя реальность». Как пел на репетициях, смотря на нее. Как его руки прижимали. Как он играл на гитаре в подсобке, сочиняя песню вместе с ней, и улыбался. Она открыла глаза и начала писать. Следующие четыре города стали для нее испытанием. Она пыталась пробиться, но натыкалась на стену — плотную, высокую, нерушимую. Она не собиралась сдаваться, не сейчас, пока есть время и этот чертов тур.

***

Лос-Анджелес встретил их теплым вечером, который обещал стать жарче от тысяч тел, заполнивших «Crypto.com-арена» до отказа. Запах попкорна, духов и чистого адреналина витал в воздухе. Финальный концерт тура — всегда особенное безумие, но для Элизабет Рид сегодня все было иначе. За кулисами царил привычный переполох финального шоу. Техники сновали с кабелями, танцоры переодевались, готовясь к следующему номеру у сцены, а Дейв, как всегда, сверялся с секундомером на телефоне. Марго появилась за час до выхода, бесцеремонно просочившись в гримерку Элли с пакетом свежих круассанов и фирменным латте, который та обожала. Рыжая фурия в своем неизменном пиджаке и на высоченных каблуках. — Рада вернутся домой? — спросила она, протягивая кофе. — Как встретил Демон, узнал? — Узнал, все нормально, — Элли взяла стаканчик, делая глоток, и на секунду прикрыла глаза от удовольствия. Марго прищурилась, разглядывая подопечную. Что-то было не так. Элизабет выглядела сосредоточенной. Но было в ней и что-то другое. Решимость. И страх. Странная смесь, которую Марго видела у нее, кажется, только раз — когда та разрывала контракт с Вивьен. — Ты чего такая? — спросила Марго, садясь на пуфик у зеркала. — Волнуешься перед финальным концертом или… Элли не ответила. Она смотрела на гитару, которая стояла в углу гримерки. Которую ей дал один из музыкантов в туре с вопросом: «Ты же ненавидишь гитару, зачем она тебе?» — Марго, — тихо сказала Элли, не отрывая взгляда от инструмента. — Мне нужна твоя помощь. — С чем? — С Дейвом. Чтобы он не паниковал раньше времени. Марго медленно опустила стаканчик. — Что ты задумала?

***

Концерт шел по расписанию. Его песня, потом ее, и снова его, свет, дым, крики фанатов. Элли отыграла свою программу на автомате, но в каждом движении, в каждом взгляде в сторону кулис чувствовалось напряжение. Она искала его. Каждый раз, когда сходила со сцены, она смотрела в ту сторону, где обычно стоял Кайл, ожидая своего выхода. Его не было видно. Или он просто не хотел попадаться на глаза, она не знала. — Твой выход через десять минут, Элизабет. «Полночь», — отрапортовал Дейв, сверяясь с планшетом, и поднял голову. Элли стояла у выхода на сцену. На ней была простая белая кофта, открывающая плечи, джинсы, а в руках — гитара. — Элизабет? — Дейв моргнул. — Где твой костюм? Сейчас «Полночь»! Ты должна успеть переодеться… — Я знаю, — голос Элли был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. Она поправила ремень гитары на плече. — Ты не готова к следующей песне! — Дейв сделал шаг вперед. — Что происходит? — Все в порядке, — Элли перевела взгляд на звукорежиссера, который стоял у своей консоли с видом человека, подписавшего себе смертный приговор. — Лео заменит номер. Марго, наблюдавшая эту сцену из-за спины Дейва, все поняла. Она посмотрела на гитару, на лицо Элли, на ее сжатые пальцы, и у нее перехватило дыхание. — Ты уверена? — тихо спросила Марго, подходя ближе. — Ты понимаешь, что сейчас начнется? — Понимаю, — Элли посмотрела на нее. В ее глазах, обычно холодных и отстраненных, сейчас плескалось что-то такое, от чего у Марго внутри все перевернулось. Отчаяние. Надежда. И какой-то дикий, незнакомый страх, который Элизабет Рид никогда никому не показывала. — Я должна кое-что сделать. — Элизабет, Майкл… — начал было Дейв, но Марго, взглянув на лицо подруги, схватила его за локоть и сжала так, что он поморщился. — Пойдем, Дейв, — прошипела она. — Просто пойдем. — Но… — Я сказала, пошли! — Марго посмотрела на него с таким выражением, что Дейв мгновенно закрыл рот. Она перевела взгляд на Элли. — Давай, Эл. Я прикрою. Элли кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она сделала глубокий вдох и шагнула на сцену.

***

Элли вышла на арену под приглушенный гул зрителей. Софиты еще не включились на полную мощность, и она попросила Лео оставить только мягкий свет, падающий на одинокий табурет в центре сцены. Техники вынесли гитарный стул, установили микрофон. Кто-то из них, увидев Элли без привычного яркого образа, в простой кофте и джинсах, удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Зал затихал. Тысячи людей ждали «Полночь» — песню, клип на которую снимали в Майами, ту, что стала причиной совместного с Кайлом тура. Элли села на табурет, положила гитару на колено. Пальцы дрожали. — Привет, — сказала она в микрофон, и голос ее прозвучал неожиданно спокойно. — Я знаю, вы ждали совсем другую песню. По рядам прокатился шепот. — Но сегодня… — Элли улыбнулась не своей сценической улыбкой, а более мягкой. — Эту песню я написала в туре. Для одного человека. И я очень хочу, чтобы он ее услышал. Она опустила глаза на гриф, заставляя пальцы встать в нужные позиции. Первый аккорд прозвучал неуверенно, но она продолжила. Второй — чище. Она смотрела прямо в камеру, которая транслировала ее лицо на огромные экраны по бокам сцены, словно пыталась разглядеть сквозь объектив его. Того, кто, возможно, стоял сейчас за кулисами и слушал. Она запела — тихо, интимно, как будто они были вдвоем в пустой комнате: «Весело мы выпадаем из строя, из строя Я упаду, где угодно с тобой, я рядом с тобой, Покачиваясь под дождем, напевая мелодии Мы не сдвинемся с места, пока не замерзнем…» Пальцы скользили по струнам, иногда сбиваясь, но она не останавливалась. Она пела о том, что не могла сказать словами — о страхе, который держал ее в клетке годами, о стене, которую она выстроила так давно, что уже забыла, как выглядит мир по ту сторону. «Я больше не боюсь, Я не боюсь…» Зал словно замер, понимая, что сейчас происходит что-то, что выходит за рамки игры и шоу. Двадцать тысяч человек слушали, затаив дыхание. Элли не замечала никого. Она видела только красную лампочку камеры и верила, что он смотрит. «Вечность — это долгий срок, Но я бы не возражала провести ее рядом с тобой…» Когда последний аккорд затих, Элли еще секунду сидела неподвижно, прижимая ладонь к струнам. Потом открыла глаза. Зал взорвался овациями. Люди вставали, кричали, аплодировали, но она не видела их. Она смотрела туда, где за кулисами, у мониторов, всегда стоял он. Там было пусто. Она встала, передала гитару одному из музыкантов, поклонилась. Улыбнулась залу — фирменной улыбкой, которая ничего не значила. И пошла за кулисы, чувствуя, как из нее вынимают стержень. Спина, всегда прямая, вдруг стала тяжелой, как будто на нее свалился груз всех этих дней. Он не пришел. Пространство за сценой был пустым, только техники сновали туда-сюда, готовясь к следующему номеру. Она свернула в коридор, ведущий к гримеркам, и шла, не разбирая дороги, пока не оказалась перед своей дверью. В гримерке было тихо. На вешалке висело красное платье, в котором она должна была выходить на «Сеньориту». Она смотрела на него и не могла заставить себя протянуть руку. Силы ушли. Все, что она припасла для этого вечера — все, что копила четыре города, выплеснулось в песню, которую он, возможно, даже не слышал или не захотел слышать. Она стояла, сжимая край кофты, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Ты ненавидишь гитару. Голос прозвучал из-за спины. Тихий, хриплый. Она узнала бы его из тысячи. Элли резко обернулась. Кайл стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он был в рубашке, расстегнутой у ворота, волосы взлохмачены. Его зеленые глаза смотрели на нее не насмешливо, не отстраненно. Так, как смотрели в Сиэтле, когда они пели Home. Как в самолете, когда она засыпала у него на плече. Как тогда, в подсобке, когда они сочиняли песню вместе. — Ты ужасно играешь, — продолжил он, и голос его дрогнул. — И ошиблась несколько раз. Она смотрела на него, и слезы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули сами собой. Элли не пыталась их вытереть. Стояла и смотрела на него, не веря, что он здесь. — Научишь, как надо? — спросила Элли, и голос прозвучал тонко, как струна. Кайл шагнул к ней. Один шаг. Второй. Обхватил ее лицо, пальцы гладили скулы, стирая слезы. — Научу, — сказал он перед поцелуем. Он целовал ее нежно, осторожно, как самое дорогое, что у него было в жизни. Не так, как в Майами, не так, как все дни, что они были вместе до Вашингтона, без жадности, без напора и спешки. Она вцепилась в его рубашку, боясь, что если отпустит — он исчезнет. Но Кайл никуда не уходил. Его губы скользили по ее щекам, по мокрым дорожкам от слез, по вискам, по уголкам губ, и каждое прикосновение шептало: «Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду». — Ты не открывал, — выдохнула Элли, когда он на секунду отстранился. — Молчал… я хотела поговорить… прости меня. Я никогда не умела… я не думала… прости. — Слова прерывались, не складываясь в предложения — Тише, — Кайл снова прижал ее к себе, уткнувшись носом в ее волосы. — Я не хотела, чтобы ты волновался, — продолжала она, не в силах остановиться. — Я не думала, что ты будешь волноваться. Я привыкла быть одна. Я не знала, как это — когда кто-то ждет. Прости меня… — Я боялся, — сказал он, и слова эти прозвучали глухо, сдавленно. Она подняла голову, посмотрела на него, и в его глазах увидела то, чего не замечала раньше. Боль. Страх. Такой же, какой жил в ней самой. — Боялся, что если открою, то наговорю того, о чем пожалею. Разрушу все окончательно. Прости меня, Лиз. Я не должен был молчать. Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. — Я собирался приехать к тебе после концерта, — сказал он, гладя ее по спине. — Без шумихи, без графиков, без всей этой мишуры. Хотел сказать… — Кайл запнулся, усмехнувшись, и в этой усмешке не было привычного веселья. — А ты, как всегда, все испортила. Вышла на сцену, спела… — Кайл снова прижал ее к себе, крепче, чем раньше. — Ты с ума меня сводишь, Лиз. Она всхлипнула, уткнувшись ему в плечо, чувствуя запах его парфюма — морского, с цитрусом, — и запах того, что было только его. Ее руки сами обвили его шею, пальцы запутались в волосах. — Я люблю тебя, — сказала она, и слова эти, которые Элли боялась произносить годами, вылетели легко, как выдох. — Я не знаю, как это делается, я не умею… но я люблю тебя. Кайл замер. На секунду — на одну короткую секунду — он перестал дышать. Потом отстранился, взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я тоже тебя люблю, — сказал он, и его голос сел до хрипоты. Обнял ее крепче, впитывая слезы, унимая ее дрожь. Они стояли так, пока за дверью голос Дейва не позвал ее на «Сеньориту». И хотя в этом голосе было отчаяние человека, который не понимает, что происходит, Элли впервые за долгое время улыбнулась спокойно и уверенно. — Нам пора, — сказал Кайл, отстраняясь, но не отпуская ее руки. — Мы должны спеть эту песню. Вместе. Она посмотрела на него, на красное платье, потом снова на него. — Сеньорита? — спросила она, улыбаясь сквозь слезы. — Сеньорита, — подтвердил он, поднося ее руку к губам и целуя кончики пальцев, которые она сбила в кровь о струны. — А потом я заберу тебя отсюда.

***

На другом конце страны, в Вашингтоне, Натаниэль Рид выключил телевизор, допил виски и посмотрел на жену. — Она справится, — сказала Саманта, зная, о чем он думает. — Она уже справилась, — ответил Нат, и в его голосе, всегда таком сдержанном, прозвучала гордость. — Кажется, моя малышка наконец-то перестала бояться.