symbiosis.

Мягкость...

Тепло...

Тишина...

Эти три вещи настолько чужды всему его предыдущему опыту, что мозг отказывается их узнавать, выплёвывает, как организм выплёвывает неподходящую группу крови. Мягкость? Тепло? Тишина? Нет. Этого не может быть. В его мире нет ничего такого. В его мире есть продавленный матрас, ржавая вода из крана, крики соседей за стеной и вечный гул холодильника, который вот-вот взлетит. А это что-то другое и неправильное. Хван с непривычки принимает это за опасность. Он пытается открыть глаза. Веки будто налиты тяжелым металлом, так что поддаются нехотя. Первое, что он видит это потолок с матовой поверхностью, на которой нет ни трещин, ни подтёков, ни облупившейся краски. Идеальный потолок. Он точно стоит больше, чем всё, что Хёнджин заработал за свою жизнь. От этого осознания внутри сжимается инстинктивное недоверие. Слишком хорошо, не бывает так. Хван делает попытку приподнять голову, чтобы осмотреться, и в этот момент тело взрывается болью. Ощущения сказочные: тебя переехал грузовик, а потом сдал назад и переехал ещё раз. Она пронзает его от затылка до пяток, застревает между рёбер, пульсирует в висках, отдаётся в каждом нерве. Хёнджин хочет кричать, но не может. Так что издает хриплый стон, и его голова падает обратно на подушку. Погодите, что? Подушку? Настоящую, мягкую, пахнущую чем-то свежим и дорогим. Не ту плоскую, на которой он спал последние два года, купленную на распродаже за три тысячи вон. Он лежит неподвижно и дышит мелкими глотками, потому что глубокие вдохи отзываются острой болью. Рука сама тянется к боку, нащупывает под тканью что-то плотное – свежие бинты. К тому же, они были профессионально наложены. Уж не то что его собственные, кривые и тугие до синевы. Кто-то снял с него грязные окровавленные тряпки и перевязал как следует. Кто-то обработал его раны. Кто-то уложил его в эту постель, под это одеяло, в эту комнату, которая пахнет не плесенью и бедностью, а чем-то дорогим и незнакомым, кажется, сандаловым деревом и свежим постельным бельём. Он пытается вспомнить, как здесь оказался. И не может. Память тоже предала. Она подкидывает ему обрывки, как насмешку: переулок, люди в тёмном, погоня, удар об столб, асфальт, кровь, голос. А потом провал. Ничего. Хван помнит, что было до, но не помнит, что было после. Не помнит, как его везли. Не помнит, как его раздевали, мыли, перевязывали. Не помнит, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Может, вообще лет десять прошло? В комнате темно. Тяжёлые шторы на окнах задёрнуты, и сквозь них пробивается лишь тонкая полоска света, по которой невозможно определить время суток. Он может быть где угодно и когда угодно. Хм, а он может быть и мёртв. Однако мысль приходит и уходит, не задерживаясь. Если он мёртв, то Ад выглядит подозрительно комфортно. Впрочем, дьявол, как известно, умеет быть обаятельным. Он снова пытается осмотреться, на этот раз осторожно и не поднимая головы. В силах только скосить глаза вправо и влево. Комната большая. Очень. Не такая, как его каморка, где от кровати до холодильника можно дотянуться рукой. Здесь пространство дышит, чего хотят добиться в художественных школах преподаватели у своих учеников. Стены обиты тёмными деревянными панелями. На полу мягкий ворсистый ковёр глубокого серого цвета. В углу стоит кресло, явно дизайнерское, с гнутыми подлокотниками и обивкой из чёрной кожи. На стене картина. Абстракция: красные и чёрные мазки, переплетающиеся в какой-то безумной, завораживающей пляске. Она напоминает ему о чём-то, но он не может вспомнить, о чём именно. Он лежит и пытается собрать себя по кускам. Тело ощущается прямо как чужая одежда. Всё болит. Даже волосы, ногти и ресницы, когда он моргает. Он чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку, а потом кто-то любовно собрал обратно, но перепутал части. Левая рука слушается хуже правой. Ноги вообще онемели. Рёбра, каждое по отдельности, напоминают о себе тупой болью, которая усиливается при любом движении. На лице он чувствует пластыри, кажется, на лбу и на скуле. И что-то тугое на переносице. Может, тоже пластырь. Хуже, если швы. Он не хочет знать правду. Хёнджин закрывает глаза в попытках провалиться обратно в темноту, из которой его выдернули, но она уже не принимает. Чересчур много вопросов и неизвестности. Где он? У кого? Зачем? Последнее, что он помнит: приказ «вызовите скорую, пусть подлатают». Значит, его подлатали. Но скорая не привозит пациентов в такие комнаты. Скорая привозит в обшарпанные больничные палаты, где пахнет хлоркой и старой мочой, где на окнах решётки, а на тумбочке кружка с отбитой ручкой. А здесь не так. Кровать не скрипит, подушка принимает форму его головы, словно её сделали специально для него. Шаги. Он слышит их прежде, чем видит их источник. Точно женские каблуки, приятно цокающие по твёрдой поверхности мрамора. Они приближаются откуда-то сбоку, из той части комнаты, которую он не может увидеть, не повернув голову. А голову повернуть он не может — шея затекла и болит при малейшем телодвижении, словно в неё вогнали раскалённый гвоздь. Шаги останавливаются где-то рядом. Слышится мягкий щелчок: открылась дверь, которую он не заметил. Потом лёгкое движение воздуха, донёсшее запах цветочных духов. — Вы очнулись. — произносит женский голос. Интонация такая, словно эта девушка привыкла обслуживать богатых и молчать об их странностях. Что-то знакомое... — Как вы себя чувствуете? Говорить можете? Хёнджин открывает рот, но из горла вырывается только сухой хрип. Он сглатывает. Слюна до жути неприятная, густая и с привкусом крови и чего-то лекарственного. Пытается снова. — Где... я?.. — выдавливает он наконец, чувствуя боль в горле. — В безопасности. Это всё, что вам нужно знать сейчас. Ваше состояние было критическим, когда вас доставили. Множественные ушибы, трещина в двух рёбрах, сотрясение средней степени, глубокая гематома на затылке. Вы потеряли много крови. Но сейчас опасность миновала. Врач сказал, что вы будете жить. При условии, что не станете делать резких движений в ближайшие дни. — уклончиво отвечает девушка. Она говорит это без эмоций и сочувствия. Хёнджин, который всю жизнь ненавидел, когда его жалеют, сейчас почти благодарен ей за это безразличие. Жалость унижает, а безразличие нет. Безразличие просто есть и не просит ничего взамен. — Кто вы? — шепчет он. — Меня зовут Гавон. Я, так скажем, управляющая этим домом. Если вам что-то понадобится, вода, еда, помощь, позвоните в колокольчик на тумбочке. Я или кто-то из прислуги придём. Он слышит, как она делает шаг назад, к двери. Каблуки снова цокают по твёрдому полу. — Подождите. — выдавливает он, следом морщась от скрежета в области языка, — Чей это дом? Кто меня... сюда... — Отдыхайте. На все вопросы вам ответят позже, когда вы будете в состоянии их задавать. Сейчас ваша единственная задача - это спать и восстанавливаться. Всё остальное может подождать. — перебивает она мягко, но точно не терпя каких-либо пререканий. Каблуки удаляются и затихают где-то в глубине дома. Хёнджин остаётся один с болью. Лежит и смотрит в тёмный потолок. За стеной живёт человек, который всё это устроил. Он не знает его имени, вернее, знает, но не хочет произносить даже мысленно, потому что это сделает реальность происходящего необратимой. Ли Минхо. Теперь Хёнджин здесь: в его доме, в его постели, в его власти. Казалось бы, получается Минхо победил. Он смог заполучить Хёнджина. Но есть одно "но". Так как Хван не помнит, как сюда попал... Значит, это не считается. Да и силой затаскивать жертву к себе – плохой ход. Дыра в памяти, которую невозможно заполнить, как ни старайся, его раздражает до невозможности. Хван может только догадываться и строить предположения, одно страшнее другого. Его могли везти в багажнике. Могли нести на руках. Могли оперировать без наркоза. Могли сделать с ним что угодно, пока он был без сознания, и он никогда об этом не узнает. Его тело – единственный свидетель, и тело молчит. Только и может ныть и стонать. Достало. Он закрывает глаза, хочет успокоиться и убедить себя, что это не важно. Что память — это переоценённая вещь, и иногда лучше не знать, чем знать. Но это не работает. Незнание гложет его хуже любой боли, голода и одиночества. Когда ты не знаешь, что с тобой было, то ты не знаешь, кто ты. А когда ты не знаешь, кто ты — ты никто. Просто вещь, которую подобрали с асфальта, отмыли и положили на полку ждать своего часа. Он вспоминает своё детство. Те моменты, которые он помнил все до единого, каждый синяк, каждый окрик, каждую ночь, проведённую в чулане с мёртвой крысой. Он думал, что это худшее, что с ним случалось, а память о пережитлом ужасе – это проклятие, которое он будет нести до самой смерти. Но теперь он понимает: есть кое-что похуже. И это отсутствие памяти. Это страшнее. Это как смотреть на картину, написанную кровью, и не знать, чья это кровь. Может, твоя. Может, чужая. Может, того, кого ты любил. Или ненавидел. Или убил. Ты не знаешь. И никогда не узнаешь. Он открывает глаза и вновь смотрит на абстрактную картину на стене. Теперь он понимает, что она ему напоминает. То самое полотно с выставки. Кровь на холсте. Только та была настоящей, а эта просто краска. Или он просто хочет так думать. Какая разница, когда ты не помнишь, что с тобой было. Какая разница, когда твоя жизнь является чередой катастроф, прерываемая короткими передышками, во время которых ты просто ждёшь следующую катастрофу. Он чувствует, как к горлу подкатывает горячая масса. Скорее, это похоже на желчь. Сейчас она подступает к горлу и требует, чтобы её выпустили. Чтобы он завыл и разнёс эту идеальную комнату в щепки. Но он не может: ничего его не слушается. Даже ярость, его верный спутник, сейчас притушена болью и лекарствами, которые всё ещё циркулируют в его крови. Он может только лежать, как инвалид, ждать непонятно чего. Чего конкретно? Он знать не знает. Может, следующего визита Гавон, прихода самого Минхо, ну или смерти в конце концов. Смерть была бы сейчас кстати. Она избавила бы его от необходимости думать. Но смерть, как всегда, проходит мимо. Она никогда не заходит в те дома, где её ждут. Она предпочитает тех, кто хочет жить. Он вздыхает настолько глубоко, насколько позволяют рёбра, и закрывает глаза. Боль постепенно отступает, загоняясь вглубь. Лекарства делают своё дело, сознание мутнеет, а мысли теряют чёткость. Прежде чем провалиться в неё окончательно, он успевает подумать: А ведь это и есть Ад. Тебе дают ровно то, чего ты никогда не имел... покой, комфорт, заботу... но ты не можешь этим наслаждаться, потому что не знаешь, какова расплата после пользования этими благами. *** Антисептик становится причиной второго пробуждения. Всю комнату пропитал этот химический запах. Атмосфера прямо как в больнице или в процедурном кабинете. В общем, где тела чинят, как сломанные механизмы, не спрашивая разрешения у души. Хёнджин открывает глаза и видит над собой два белых пятна. Они расплываются, двоятся, не желают собираться в чёткие фигуры. Он моргает и пятна наконец обретают очертания. Люди в белых халатах. Один держит шприц, второй планшет с какими-то записями. Их лица размыты, неважны, незначительны. Функции, не люди. Инструменты в руках того, кто стоит у окна. А у окна стоит он. Lee M. Минхо стоит спиной к комнате, глядя в окно, будто происходящее на кровати его не касается, и он сам здесь случайно, будто просто зашёл посмотреть на погоду. Но Хёнджин чувствует его присутствие всей кожей. Он пытается пошевелиться, и тело мгновенно напоминает ему, в каком оно состоянии. Боль растекается по позвоночнику горячей ртутью. Из горла вырывается стон. Голова ложится обратно на подушку. Руки, лежавшие поверх одеяла, рефлекторно сжимаются в кулаки, словно тело готовится к драке, хотя драться сейчас он не способен. Он вообще ни на что не способен, кроме как лежать и смотреть в потолок, спелёнутый болью и бинтами, как мумия. Звук его стона привлекает внимание. Врачи поворачивают головы. Их движения синхронны, отрепетированы, как у танцоров или солдат. Они смотрят на него с профессиональным интересом, оценивая состояние: зрачки реагируют на свет? Пульс участился? Болевой порог пройден? Потом оба, как по команде, переводят взгляд на человека у окна. Минхо не оборачивается. Просто поднимает руку в ленивом жесте: «уходите». Этого достаточно. Врачи переглядываются, собирают свои инструменты, шприцы, ампулы, бинты, какие-то склянки, и бесшумно выскальзывают из комнаты. Они остаются вдвоём. Слышно, как в стене тикают невидимые часы, или это кровь пульсирует в висках Хёнджина, отсчитывая секунды этой невозможной, абсурдной встречи. Слышно, как Минхо наконец отрывается от окна, разворачивается и делает несколько шагов к кровати. Теперь, когда он стоит лицом к нему, Хёнджин может разглядеть его как следует. Тёмная водолазка облегает тело, подчёркивая острые линии ключиц и плеч. Руки свободно опущены вдоль туловища. Глаза лишены всякого выражения. Он подходит к кровати и останавливается у изголовья, смотря на Хёнджина сверху вниз. Молчит. Не спрашивает, как самочувствие. Не интересуется, болит ли что-то. Не говорит ни слова утешения или приветствия. В этом взгляде вся его суть. Ему плевать на боль и страдания, что человек лежит перед ним, вечь сломанный и беспомощный. Хёнджин пока не оправдывает его ожиданий. — Трещина в четвёртом и пятом ребре слева. Глубокая гематома затылочной области. Сотрясение мозга средней степени. Многочисленные ушибы мягких тканей. Ссадины. Порезы. Три выбитых зуба - клык и два премоляра, если тебе интересно. Обезвоживание. Истощение. Анемия первой степени. Психосоматический тремор конечностей. Результат, я полагаю, не только недавнего приключения, но и систематического пренебрежения собственным организмом в течение длительного времени. — ровно произносит Ли, словно зачитывая список своих покупок. — Но не волнуйся. Всё тебе подлатали. Даже зубки под тебя сделали. Я попросил поострее. Ты любишь кусаться, так? Минхо склоняет голову, ожидая реакции. Реакции нет. Хёнджин лежит и смотрит в потолок, и его лицо такое же пустое, как у самого Минхо. Два зеркала, поставленные друг напротив друга. Бесконечный коридор отражений, в котором нет ничего. — Ты не спросил, как я. Это невежливо, знаешь. Даже для такого придурка. — бормочет Хван, хмурясь. Минхо чуть приподнимает бровь с легким интересом. — А зачем? Я знаю, как ты. Я только что перечислил. Твоё тело дало мне отчёт, вполне исчерпывающий. Добавить нечего. — Там было и про моральное состояние? Что-то я не услышал. — Ах, моральное состояние... — повторяет Минхо, пробуя слово на вкус, как незнакомое блюдо. — У тебя нет морального состояния. У тебя есть пустота. Такая же, как у меня. Так что спрашивать о нём бессмысленно. Мы оба знаем, что ответ - "никак". Он обходит кровать и садится на край. Хёнджин тут же ощущает странный холод. Минхо, наверное, тёплый, как любой живой человек, так что это было нечто иное. Видимо, Ли никогда не знал тепла и не нуждается в нём. Матрас под его весом почти не прогибается: гравитация для него не закон, а рекомендация. Он, не мигая, глядит на Хёнджина, который сам никогда не отводил глаз первым. Их взгляды встречаются. Это похоже на дуэль. Никто из них другому не уступит. — Я не буду участвовать в твоих планах. Что бы ты там ни задумал, я не буду. — заверяет Хёнджин, дернув щекой. — Я тебе не игрушка и не марионетка. Не хочу быть вещью, которую можно подобрать на улице и так просто заставить плясать под свою дудку. Минхо чуть склоняет голову набок, а его губы трогает лёгкая усмешка. — Игрушка, марионетка, вещь... — повторяет он задумчиво. — Знаешь, что интересно? Я не произносил ни одного из этих слов. Ни разу. Ни на выставке, ни после. Ты сам их придумал, сам навесил на себя и сам определил своё место в этой... истории. Это о многом говорит. — Ничего это не говорит. — Точно? Ты боишься стать игрушкой, потому что всю жизнь был ею. Твои родители играли тобой, как с куклой, пока ты не сбежал. Одноклассники играли, пока ты не научился смотреть так, что они отводили глаза. Общество играло всегда: жалело, осуждало, лечило, выбрасывало. Ты всю жизнь был вещью в чужих руках. И теперь, когда кто-то предлагает тебе сделку на равных, ты автоматически видишь в этом ещё одну попытку порабощения. Это не я тебя недооцениваю. Это ты недооцениваешь себя. Хёнджин сжимает зубы так сильно, что трещат челюсти. Боль простреливает в виски, но он не подаёт виду. Не этому человеку он покажет свою слабость. Никому и никогда. — Сделку на равных? — переспрашивает он с издёвкой. — Ты послал за мной десять головорезов. Меня избили, затолкали в машину, вытащили из машины, швырнули на асфальт. Я чуть не размозжил себе голову, чтобы не достаться тебе. И ты называешь это сделкой на равных? Минхо изящно пожимает плечами. — Ты не оставил мне выбора. Ты не звонил. Я успел соскучиться. Я предупреждал, что не умею ждать. — Ты предупреждал? — Хёнджин приподнимается на локтях, превозмогая боль. Теперь его глаза оказываются почти на одном уровне с глазами Минхо. — Ты оставил мне номер, вырезанный лезвием на коже. Но я не лечу на благотворительный свет. Я сам - тьма. И если ты думаешь, что я буду работать на тебя только потому, что ты богат, влиятелен и у тебя есть пара десятков цепных псов... ты так ошибаешься. Минхо никак не меняется в лице. Он сидит всё так же неподвижно и смотрит, как Хёнджин, тяжело дыша, снова опускается на подушку: тело не выдерживает напряжения, и боль берёт своё. В его глазах по-прежнему нет ни гнева, ни раздражения, ни даже интереса. — Хорошо. Давай поговорим по-другому. Только факты. — Что ты задумал? — Хёнджин недоверчиво воротит нос, но зрительный контакт старается удержать. — Факт первый: ты жив. После аварии, драки и того, как ты бился головой об асфальт, ты просто должен был умереть. Или остаться овощем. Но ты жив, и твой мозг функционирует, и твоё тело восстановится через несколько недель. Это - моя заслуга. Мои врачи, мои лекарства. Ну и, конечно, мои деньги. Без меня ты был бы трупом. Или, в лучшем случае, лежал бы в бесплатной больнице, где таких, как ты, штопают грязными нитками и выписывают на улицу через день, чтобы они сдохли там, а не здесь. Хёнджин открывает рот, чтобы возразить, но Минхо не даёт ему сказать. Не терпящая возражений властность, которая заставляет людей замолкать на полуслове, появляется в его тоне. — Факт второй: у тебя ничего нет. Я проверил. Твой банковский счёт на нуле, твоя квартира - каморка в самом гнилом районе, которую ты снимаешь за копейки. Тебя еще и выселить могут в любой момент. Твоя работа - кафе, из которого ты уволился. Твои родители - наркоманы, которые звонят тебе только затем, чтобы попросить денег на выпивку. Твои друзья... их нет. Твои перспективы - их нет. Ты - полный ноль. Тебя само общество списало со счетов ещё до того, как ты достиг совершеннолетия. Губы Минхо чуть дёргаются, как и левый глаз у Хёнджина. Им обоим повезло, что пальцы Хвана не способны собраться в кулак. А он у него крепкий, что бы кто ни говорил. — Факт третий: я могу дать тебе всё. Деньги, крышу над головой, защиту. Работу, которая не будет унижать тебя, а будет развивать твои таланты. А я знаю, что у тебя они есть. Я могу дать тебе то, чего у тебя никогда не было: возможность быть собой. Не бояться, что тебя осудят, изобьют, запрут где-нибудь. Я - единственный человек в этом городе, который смотрит на тебя и видит не монстра. Видит равного. — Равного? Ну и мудак ты. — Хёнджин издаёт звук, похожий на смех. — Ты называешь это равенством? Ты сидишь на моей постели в своём пентхаусе, куда меня притащили твои подручные, и рассказываешь мне о равенстве? Ты - богатый наследник, у которого есть всё. А я тот, у кого нет ничего. Ты говоришь "сделка на равных", но мы оба знаем, что это ложь. Ты хочешь меня купить. Я редкая зверушка тебе в зоопарк. Посадишь в клетку и будешь любоваться. — А ты хочешь быть купленным. Иначе ты бы не спорил. Ты бы просто отказался. Сказал бы "нет" и всё. Но ты не говоришь. Ты сейчас, знаешь ли, торгуешься и выдвигаешь условия. Хван Хёнджин, что скажешь? Ты сейчас внаглую проверяешь границы. Это значит, что тебе интересно. Ты уже согласился, но ещё не знаешь об этом. В голове Хёнджина крутятся десятки мыслей, десятки ответов, десятки способов стереть это самодовольное выражение с лица Минхо. Но он не дурак. Он понимает: Минхо прав. Не во всём, но в главном. Да, хорошо, Хёнджину интересно. Ему было интересно с той самой минуты, как лезвие коснулось его кожи и оставило на ней цифры. Ему интересно, что произойдёт, если он согласится. Интересно, насколько глубоко он сможет зайти в эту тьму, прежде чем она поглотит его. Интересно и то, сможет ли он, в свою очередь, поглотить тьму. И ещё он понимает другое: Минхо опасен. Он хуже всех, кого он встречал раньше. Но именно это и притягивает. Потому что Хёнджин тоже такой. И он устал быть опасным в одиночку. — Ладно, допустим, я соглашусь выслушать твоё предложение. Но у меня есть условия. — глядит Хван свысока, ухмыляясь одной стороной губ. Минхо чуть приподнимает бровь, второй раз за весь разговор. — Условия? — переспрашивает он. — Ты, человек без гроша, без дома и будущего, ставишь условия мне? — Да. Потому что ты сам сказал, что я такой. Тьма не подчиняется. Так что с ней можно только договариваться. Если тебе не нравится, то пожалуйста. Несколько секунд Минхо молчит. Потом его губы растягиваются в улыбке. В ней есть что-то хищное, но ещё в ней есть уважение. — Мне это нравится. — сладко шепчет Минхо. — Мне это очень нравится. Говори свои условия, Хван Хёнджин. Я слушаю. Рука Ли лениво ложится на одеяло. Прямо на колено Хёнджина. Хёнджин резко втягивает воздух сквозь зубы. Это не боль, ее сейчас хоть отбавляй, но она собралась в других местах. Это другое. Это прикосновение, которого он не ждал, прошивает его насквозь, как разряд тока, и застревает где-то в позвонках. Ладонь Минхо лежит на одеяле, казалось бы, невинный жест, ничего более. Но пальцы чуть сжимаются, надавливая сквозь ткань, и Хёнджин чувствует это давление, как будто сама темнота касается его. Минхо усмехается. И ему это нравится. Ему это о ч е н ь нравится. — Ну, скажешь или нет? Жду. — Кхм. Первое: я не твоя собственность. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Я не ношу ошейников. Ты можешь быть моим... работодателем. Кем угодно, но не владельцем. Уяснил? — Уяснил. Продолжай. — отвечает Минхо с лёгким кивком. — Второе: у меня всегда будет жесткое алиби. Я на сто процентов уверен, что твоя работенка противозаконна. За решеткой я не хочу гнить. Так что ты гарантируешь мне свободу в этом плане. Никак иначе. — Принимается. Хотя... — Минхо делает короткую паузу, и его пальцы чуть сильнее сжимают колено Хёнджина, — Я читал твоё досье. Ты до обморока избил человека за то, что он уронил салфетку. Не будет ли мне трудно обеспечивать тебе алиби, когда ты такой неуравновешенный? — О, так он не просто уронил салфетку, а бросил её в меня. И до этого три месяца подряд называл меня дефектным за моей спиной. Так что да, он заслужил. Вопрос закрыт. — Самосуд... ладно. — Третье: ты не лезешь в мою голову. Никаких психологов. Никаких экспериментов надо мной. Я не крыса. Если захочешь меня понять, просто спроси. Возможно, отвечу. — Любопы-ы-ытно. — тянет Минхо, скрывая удивление. — Ты так говоришь, будто уже знаешь, что я люблю экспериментировать. Откуда? — Черт, ну догадался. — Хёнджин пожимает одним плечом, тем, что меньше болит. — Ты похож на человека, который любит смотреть, как другие ломаются. Извини, но я не доставлю тебе этого удовольствия. — Понятно. Что еще? — Четвёртое: у меня будет доступ к деньгам. Не спрашивай, зачем. Я не собираюсь отчитываться за каждую потраченную купюру. Если я работаю на тебя, я должен иметь возможность купить себе еду, не выпрашивая милостыню. — Разумно, Хван. — соглашается Минхо. — Я открою тебе счёт. Лимит на первое время скромный, потом посмотрим. Я не разбрасываюсь деньгами, но и не жадничаю. Ценю в людях рациональность, запомни это. — Постараюсь. — хмыкает он и закусывает губу, придумывая что еще поинтересней. — И пятое, это самое важное. Если в какой-то момент я захочу уйти, то ты меня отпустишь без погони. Я ухожу, и ты забываешь о моём существовании. Это возможно в твоей вселенной? Теперь паузу держит Минхо. Его рука всё ещё лежит на колене Хёнджина, но пальцы перестают двигаться. Он думает, Хёнджин видит это по тому, как чуть сужаются его глаза и едва заметно дёргается уголок рта. Сложная задачка этот Хван Хёнджин. — Это тяжелое условие на выполнение. — Тогда... — Нет, я могу его выполнить. Но проблема в том, что пока не знаю, захочу ли. Я не привык отпускать то, что мне дорого. Но... я ценю честность. И смелость в особенности. Ты просишь то, чего никто никогда у меня не просил. Я не дам тебе гарантий, но дам тебе слово. Если ты захочешь уйти - я отпущу. При определённых обстоятельствах. — Неопредленеость меня не устраивает. — Другого ответа у меня нет. По крайней мере, сейчас. Придётся тебе довольствоваться этим. Хёнджин медленно выдыхает. Он получил больше, чем ожидал и меньше, чем хотел. Но впервые в жизни ему дали хотя бы иллюзию того, что его голос что-то значит. — Всё, тогда по рукам. В переносном смысле. Потому что в прямом я сейчас не осилю. Минхо улыбается, кажется, он оценил его шутку. И убирает наконец руку с его колена. Хван откидывается назад, опираясь ладонями о матрас. — А теперь главный вопрос, Ли Минхо. — произносит Хёнджин, глядя в потолок. — Что за работа? Ты говорил о ней. Я слушаю. Минхо качает головой. — Работа - это секрет. — Секрет... — Я не могу рассказать тебе сейчас. Ты ещё не готов. Твоё тело... — он обводит рукой его фигуру под одеялом, — Мягко сказать, не в том состоянии, чтобы воспринять информацию и адекватно на неё отреагировать. Когда тебе станет лучше, я скажу. И покажу. Хёнджин хмурится. Ему не нравится этот ответ. Ему не нравятся секреты, ведь это то, что использовали против него всю жизнь. Но он измотан, чтобы бороться за правду. — Однако кое-что ты можешь сделать уже скоро. Как только начнёшь ходить. Я организую тебе встречу с одним человеком. Ты пойдёшь туда, выслушаешь его и вернёшься ко мне. Это не опасно. Вводный экзамен, я бы сказал. — Экзамен? Я тебе тут школьник, что ли? — Хёнджин издаёт короткий смешок, который тут же рекошетом бьет болью в рёбрах. — Нет. Я вкладываю в тебя ресурсы - деньги, время, внимание. Я должен знать, что вложение окупится. — И что я должен буду сделать на этой встрече? — Просто поговорить. И, возможно, немного напугать собеседника. Ты умеешь. У тебя талант. Хёнджин закатывает глаза, хотя когда у тебя сотрясение мозга и гематома на затылке, это получается сделать с трудом. — Встреча так встреча. Но сначала я хочу полежать хотя бы пару дней. Без твоих врачей и твоих пальцев, убери уже. Ты не против? — Нисколько. — отвечает Минхо, мотнув головой. — Я понимаю, что такое восстановление. И я ценю, когда человек знает свои пределы. Лежи. Ешь. Спи. Набирайся сил. Когда будешь готов, то позвони в колокольчик. Гавон придёт. Хёнджин обводит взглядом комнату и вдруг спрашивает: — А чья это комната вообще? Гостевая? Минхо медленно облизывает губы. Жест выходит почти непристойным. Его глаза на мгновение темнеют. — Моя. Хёнджин хмурится. Не понимает. — Твоя - в смысле, одна из твоих гостевых? Или... — Все комнаты в этом доме мои, Хван. — перебивает Ли. Эта неуловимая нотка превосходства одновременно раздражает и завораживает. — Кроме комнат для прислуги. Но эта моя личная спальня. Сплю я именно здесь. Хёнджин смотрит на Минхо. В его голове медленно, как пазл, складывается картинка. Постель, в которой он лежит. Подушка, на которой покоится его голова. Одеяло, которое его укрывает. Всё это принадлежит Минхо. Всё это - его личное пространство. То место, куда допускают не всех. — Ты положил меня в свою постель? — Да. — Почему? Минхо чуть склоняет голову набок, и в его глазах мелькает что-то, похожее на веселье. — Знаешь, что я делаю в этой постели? И знаешь, с кем? Хёнджин чувствует, как к горлу подкатывает отвращение. Его не оскорбило сказанное. Минхо играет с ним снова. Хван делает попытку подняться рывком, превозмогая боль, но Минхо реагирует мгновенно. Его ладонь ложится на грудь Хёнджина и возвращает его в горизонтальное положение. Сила в этих тонких пальцах чувствуется немалая – или, может быть, Хёнджин просто слишком слаб, чтобы сопротивляться. — Успокойся, я съязвил. Неудачно, признаю. — говорит Минхо ровно. — В этой постели я сплю один. Всегда один. Иногда читаю, иногда разглядываю потолок и думаю о том, как скучно быть мной. Но я не привожу сюда посторонних. Ты первый, кто лежит на этой подушке, кроме меня самого. Оцени этот жест. Он убирает руку с его груди и плавно встаёт, не потревожив матрас. Одергивает водолазку, выдавая в нём какое-то смущение, хотя Хёнджин сильно сомневается, что Ли Минхо вообще способен смущаться. Он направляется к двери, но на полпути останавливается и бросает через плечо: — Хотя, надо признать, сексом здесь было бы очень удобно заниматься. Не правда ли? Кровать большая, простыни шёлковые. И, кстати, звукоизоляция отличная. — Пошёл вон. — рычит Хёнджин, — Пока я не нашёл в себе силы запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым. Минхо тихо посмеивается и идёт к двери. Уже почти выходит, когда Хёнджин окликает его: — Эй. Минхо оборачивается. — Ты меня не пугаешь, Ли Минхо. Минхо рад. Эти слова именно то, что он надеялся услышать. — Правда? Что ж. Это и есть твоя первая ошибка. Хёнджин остаётся один. Ладонь Минхо всё ещё горит на его колене фантомным ощущением, которое не исчезает, сколько ни тряси ногой. Он пытается понять, что он чувствует. Немного злости и отвращения... интерес, возможно... Хван открывает глаза и глядии на дверь, за которой только что скрылся Минхо. — Посмотрим кто ошибётся первым.