symbiosis.

Три дня проходят в странном покое. Хёнджин, привыкший к тому, что жизнь это череда ударов, падений, голодных обмороков и драк в подворотнях, теперь лежит в шёлковых простынях, как восточный принц, и не может до конца поверить, что это происходит с ним. Первые сутки он почти не выходит из полусна. Организм, измученный годами недосыпа, недоедания, хронического стресса, наконец получает то, чего никогда не имел: безопасность. Никто не кричит за стеной, не ломится в дверь, не требует денег, которых нет, не бьёт. Иногда он просыпается только затем, чтобы выпить воды: графин всегда полон, вода всегда прохладная, с долькой лимона, которую кто-то заботливо обновляет каждый день – и снова проваливается в темноту. На вторые сутки он начинает различать детали. Запах, свет, звуки. Хвана впервые за долгое время не терзает мысль: «Надо встать, бежать, драться». Оказывается, можно просто лежать и отдыхать. Это ощущение настолько чуждо ему, что он не знает как к нему относиться. Ванная комната примыкает прямо к спальне. Там есть всё: душевая кабина размером с его прежнюю квартиру, ванна с гидромассажем, мраморная раковина, зеркало во всю стену и полки с флаконами, склянками, о назначении которых он только догадывается. В первые дни медсестра помогает ему добраться до туалета, поддерживая под локоть, пока он, скрипя зубами от боли, делает короткие, шаркающие шаги. Унизительно? Да, но он терпит. Не в первой. К третьему дню боль становится фоновой. Она уже не парализует, не выбивает воздух из лёгких при каждом движении, а просто не дает забыть о себе, правда с поразительной настойчивостью. Хёнджин может сидеть в постели, не морщась, поворачивать голову без прострелов в шее, даже вставать, пусть и опираясь о спинку кровати, но сам. Это жалкий, но прогресс, за который он цепляется обеими руками. Еда здесь отдельная тема. Три раза в день ему приносят поднос: лёгкие супы, приготовленные на пару овощи, нежное мясо, которое тает во рту, свежие фрукты, нарезанные тонкими ломтиками. Он ест медленно, смакуя каждый кусок, потому что его желудок, отвыкший от нормальной пищи, поначалу бунтует и требует осторожности. Но уже ко второму дню он начинает чувствовать вкус. Настоящий вкус еды. Это кажется ему чудом. Молчаливая прислуга появляется и исчезает, как по волшебству. Он спрашивает у Гавон, которая заходит дважды в день: «А где Ли Минхо?» Та отвечает неизменно ровно: «Господин Ли занят», «Господин Ли на встрече», «Господин Ли просил передать, что рад вашему выздоровлению». Хёнджин слушает эти формальные ответы и чувствует, как внутри закипает раздражение. Занят? На встрече? Рад выздоровлению? А чего не заходит тогда? Чего не показывается? Он же сам сидел рядом. А теперь такая странная тишина. Испарился, будто и не было. — Передайте ему, что я уже достаточно здоров, чтобы послать его лично. Если у него есть ко мне дело, то пусть придёт. Если нет... так тогда пусть отпускает. — говорит он Гавон на третий день. — Передам. А Минхо всё не приходит. Зато на следующий день, когда Хёнджин уже может самостоятельно пересекать комнату и даже стоять под душем, не держась за стену, в спальню вкатывают целую стойку с одеждой. Два человека завозят рейл, увешанный вещами, и так же молча удаляются. Гавон, стоящая рядом, поясняет: — Это Господин Ли распорядился. Ваши прежние вещи пришли в негодность. Здесь базовый гардероб на первое время. Размер подбирали на глаз, но, думаю, угадали. Если что-то не подойдёт, скажите, заменят. Хёнджин подходит к стойке и проводит пальцами по ткани. Тактильное ощущение невероятное. Здесь и кашемир, и шёлк и хлопок такой плотности, что кажется, словно трогаешь облако. Он узнаёт бренды, которые раньше видел только на клиентах в кафе, когда подавал им кофе. Вещи, каждая из которых стоит больше, чем он зарабатывал за месяц. Темно-синие джинсы, водолазки разных цветов в темной палитре, пара рубашек, мягкий домашний костюм, в котором можно ходить по дому и не чувствовать себя ни в пижаме, ни в парадном. И даже нижнее бельё в отдельных коробках. Он стоит перед этой роскошью и не знает, что будет уместно чувствовать. Благодарность? Унижение? Злость? Минхо снова сделал его должником и поставил в положение "ты мне обязан". Снова играет роль бога, который спускается с небес и раздаёт дары, ничего не прося взамен. Но Хёнджин уверен: плата будет. Не сейчас, так потом. Не деньгами, так чем-то другим. — Спасибо. — говорит он Гавон, потому что надо что-то сказать. — Не мне. Господину Ли скажете. Она выходит, оставляя его одного перед этим музеем одежды, который теперь почему-то принадлежит ему. Еще через день он решается выйти из комнаты. Тело всё ещё ноет, напоминая о травмах при неловком движении, но он может идти. Хёнджин одевается сам, впервые за эти дни без посторонней помощи. Выбирает чёрную водолазку и тёмные брюки. Смотрится в зеркало и не узнаёт себя. Он открывает дверь и выходит в коридор. Здесь нет яркого света, только мягкая подсветка вдоль плинтусов, редкие бра на стенах. Все цвета приглушённые, тёмные, глубокие: графит, антрацит, маренго, чёрное дерево. Стены отделаны панелями тёмного дуба, пол из полированного мрамора. Воздух пахнет деревом, свежестью и сандаловым парфюмом, который Хёнджин учуял ещё в постели. Им пропитан весь дом. Кажется, это запах самого Минхо. Он вальяжно идёт по коридору, словно этот дом принадлежит ему. А почему бы и нет? Почему бы этому не быть моим? Почему я должен всю жизнь ютиться в каморке, когда есть такие места? — социопат внутри него просыпается и подаёт убедитедьный голос, — Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь большего. Ты уникален. Они серая слизь, а ты тёмная материя, из которой состоит вселенная. Бери. Пользуйся. Не спрашивай разрешения. Он проходит мимо закрытых дверей и грудь распирает от любопытства. Что за ними: другие спальни, кабинеты, кладовые? Он проводит пальцами по стенам, ощущая фактуру дерева. Хван заглядывает в гостиную с панорамными окнами, которые сейчас задёрнуты, с кожаными диванами, камином, который никогда не разжигают, и барной стойкой, уставленной бутылками с тёмным стеклом. Он заглядывает в кухню, похожую на барный уголок в элитном клубе. Там никого нет, только тихо гудит холодильник размером с его прежнюю квартиру. Он идёт дальше, сворачивает в другой коридор, потом ещё раз... и тут натыкается на человека. Врезается в него почти, ещё шаг, и столкнулись бы лбами. Хёнджин отшатывается, вскидывает голову и видит перед собой Ли Минхо. Тот стоит посреди коридора, сливаясь с интерьером. Волосы слегка влажные, кажется, он только что вышел из душа или из спортзала. Он смотрит на физиономию Хёнджина — Вижу, ты уже ходишь. Хорошо. Значит, готов. — Готов к чему? — Хёнджин сразу становится в стойку, — Ты исчез на три дня. Я спрашивал о тебе, мне говорили какую-то чушь. А теперь ты выныриваешь из ниоткуда и заявляешь, что я готов? К чему, Ли Минхо? К тому, ради чего ты меня сюда притащил? — К работе. — холодно отвечает Минхо. — О чём мы договаривались. Ты выставил условия, и я их принял. Теперь моя очередь выставлять требования. — Я ещё не до конца восстановился. У меня до сих пор рёбра болят. Я не могу... — возражает Хёнджин, хотя сам понимает, что это звучит жалко. Минхо делает шаг вперёд, и в следующую секунду Хёнджин оказывается прижатым к стене. Спина ударяется о деревянную панель, и боль простреливает позвоночник, но он не вскрикивает, чтобы не позориться дальше. Ли стоит вплотную, его ладонь лежит на груди Хёнджина, чтобы удержать на месте. — Послушай меня, Хван Хёнджин. Я потратил на тебя время и деньги. Я положил тебя в свою постель, дал тебе своих врачей, одел тебя, кормил тебя. Напомню, что мои люди вылечили тебя не только от травм, которые ты получил при встрече с моей охраной, но и от того, с чем ты ходил много лет и страдал. Тебя слепили заново. И в конце концов я смирно ждал, пока ты восстановишься. И я не делал этого из благотворительности. Я делал это, потому что ты мне нужен. Как партнёр - да, я помню твои слова. Но партнёрство подразумевает взаимность. Ты получил свою часть. Теперь ты дашь мне мою. Его глаза буравят Хёнджина насквозь, заставляя того съежиться от такого напора. — Выбора у тебя нет. Ты сам согласился на сделку. А кто будет работать, Хёнджин? Кто, если не ты? Хёнджин смотрит на него. Дышит тяжело. В его голове крутятся миллионы вариантов ответа. В основном резкого, колкого и уничтожающего. Однако... как бы ни было горько это признавать, Хван сам согласился и принял правила игры. Теперь и правда пришло время работать. — Ладно, что нужно делать? — выдыхает он и опускает голову. Минхо отпускает его, поправляет рукав. — Твоя квартира оплачена на месяц вперёд, на всякий случай. Если вдруг решишь вернуться. Но я бы не советовал. Там всё та же дыра. А здесь у тебя будет комната. Но не моя спальня. Я распоряжусь, чтобы подготовили гостевую. Живи, ешь, восстанавливайся дальше. Делай что хочешь, Хван. Но когда я скажу "надо", то ты будешь готов. Он достаёт из внутреннего кармана пиджака золотую карточку и протягивает Хёнджину. — Это тебе на расходы. Такси, еда вне дома, что угодно. Лимит достаточный, чтобы ты не чувствовал себя нищим. Если понадобится больше, то скажешь Гавон. Хёнджин берёт карту и удивленно смотрит на неё, затем переводит взгляд на Минхо. — Куда мне нужно поехать? — Я пришлю адрес чуть позже. Это встреча, ничего опасного. Просто разговор. Он проходит мимо Хёнджина и на мгновение задерживается. — Я очень рассчитываю на тебя, Хван Хёнджин. Не разочаруй. С уходом Минхо Хёнджину становится легче. Он прислоняется спиной к стене, где только что был прижат. — Я тебя никогда не разочарую, Ли Минхо. Ты ещё пожалеешь, что связался со мной. Он возвращается в чужую спальню, чтобы подготовиться к своему заданию. Интрига внутри него растёт. Но для него это приятное ощущение. *** Вечер наступает быстро. В этом доме вообще трудно следить за временем, потому что шторы всегда задёрнуты, а свет всегда приглушён. Но часы на телефоне показывают семь, когда Хёнджин получает сообщение от Гавон. «Адрес: торговый центр «Гранд Плаза», 5-й этаж, ресторан. Ваш столик на имя господина Ли. Машина ждёт внизу. Не опаздывайте». Он не опаздывает. Во-первых, из чувства противоречия, так как он никому не обязан быть пунктуальным, но ему самому хочется доказать, что он может. Во-вторых, ему действительно любопытно что за встреча, с кем. И почему Минхо не пошёл сам? Почему доверил это ему, человеку, который ещё три дня назад не мог встать с постели? Машина тихо везёт его через весь Сеул. Хёнджин заходит внутрь торговогт центра, и его накрывает волна звуков: музыка, голоса, смех, цоканье каблуков по мрамору. Слишком громко и ярко. После трёх дней в тишине пентхауса это почти физически больно. Хван находит лифт и нажимает кнопку пятого этажа. Двери почти закрываются, когда в последний момент кто-то просовывает руку и заходит внутрь. Хёнджин поднимает глаза и застывает. Он почти не изменился. Та же тщательно уложенная седая прядь в тёмных волосах, очки в тонкой оправе и уверенный, надменный взгляд, который всю жизнь ставил оценки другим и ни разу не усомнился в своём праве это делать. Сон Ёнджэ, профессор кафедры клинической психологии. Он не узнаёт его, конечно. Прошло несколько лет. Он был худым, забитым студентом с синяками и вечно опущенной головой. Теперь он стоит перед ним в дизайнерской водолазке, с уложенными волосами и взглядом, от которого у кровь стынет в жилах. Ёнджэ скользит по нему равнодушными глазами, принимая Хвана за обычного попутчика в лифте, и нажимает кнопку седьмого этажа. Двери закрываются, лифт трогается. И тут же случается рывок, скрежет, ну и полная остановка. Лампы мигают и гаснут, оставляя только тусклое аварийное освещение, заливающее кабину мертвенно-бледным светом. Профессор Сон ахает, хватается за поручень. Хёнджин стоит неподвижно. Его сердце бьётся ровно. Он уже понял, ещё до того, как из скрытого динамика раздался звук. Ещё до того, как услышал голоса. — ...Хван Хёнджин, да-да, тот самый. — произносит один голос, искажённый записью, но узнаваемый. Голос профессора. — Вы помните, я рассказывала. Вечно побитый, с этими жуткими глазами. Пришёл ко мне за помощью, представляете? Думал, я буду его лечить. Смех - женский на этот раз. — И что вы ему сказали? — Правду. Что такие, как он бракованные и их уже не лечат, а выбрасывают. Эта бракованная деталь скоро сама выбросится. Такие не выживают. Снова громкий смех. Хёнджин стоит в углу лифта и слушает. Но странное дело - ему не больно. Вернее, больно, но эта боль очищает его. Всё, что он носил в себе, всё, что делало его слабым, сейчас выходит наружу и остаётся в этом лифте, вместе с этим мужчиной и его мерзким смехом. Профессор Чон тоже слышит запись, и его лицо меняется мгновенно: от недоумения к узнаванию, от узнавания к ужасу. Он оборачивается к Хёнджину. Теперь он видит и узнаёт своего "дефектного" студента. — Вы... это вы... устроили это? — выдавливает он, отступая к стене лифта. Хёнджин не отвечает. Он ещё не знает, что будет делать дальше. Убить её? Задушить голыми руками? Разбить ей голову о зеркальную стену лифта? Все варианты кажутся одинаково привлекательными и всё еще недостаточными. Он хочет, чтобы преподаватель понял и ощутил то же, что он ощущал все эти годы. Вдруг Хван замечает в углу лифта монтировку. Она лежит так, будто её случайно забыл кто-то из рабочих. Случайно. Ха-ха. Хёнджин смотрит на неё и понимает. Минхо. Всё это — Минхо. Лифт, запись, профессор, монтировка. Вся эта сцена не случайность. Это тщательно срежиссированный спектакль. И ему, Хван Хёнджину, отведена в нём главная роль. Как лестно. Я должен это сделать. Хотя... я никому ничего не должен. Я просто хочу. Вот то, что заполняет пустоту - власть над жизнью и смертью. Нарциссизм ли это? — думает он отстранённо, читая лекцию самому себе. — Один из ключевых признаков социопатии. Преувеличение собственной значимости, вера в свою уникальность. Что ж, учебники не врали. Я - уникален. Я Это - моя сцена, моя премьера. Он наклоняется и присаживается на корточки рядом с мужчиной. — Вы помните меня? Хван Хёнджин. Студент. Пришёл за помощью. Вы помните? Он только хрипит и дрожит, как заяц. Но ему и не нужен ответ, нужен монолог. Ему нужна эта сцена здесь и сейчас для своих утех. — А я вот помню каждое ваше слово. Вы думали, что ваш диплом, ваше звание, ваше положение дают право решать, кто достоин жить, а кто нет. Но вы забыли одну маленькую деталь. Те, кого ты списываешь со счетов, также растут, учатся и ждут. И однажды возвращаются. Сегодня моя очередь ставить диагноз. Вы - раковая опухоль, так что вас нужно вырезать. Из меня и из моей жизни. Вы преследовали меня годами. Ваш голос звучал у меня в голове. Но сегодня он замолчит навсегда. А что, если это ловушка? — проносится в голове, останавливая на полпути, — Что, если Минхо записывает всё это? И он использует эту запись против меня? Я не могу доверять. Но... какая разница? Если он предаст - я убью и его. Я всегда найду способ, всегда выживу. Моя пустота требует жертв, и она найдёт их, с Минхо или без него. Я сам по себе. В кармане вибрирует телефон. Он достаёт его. На экране высвечивается «Lee M». Он подносит трубку к уху. — Выбор за тобой. Останься вещью, над которой смеются. Или стань тем, перед кем будут падать на колени от страха. Минхо сразу же отключается. Хёнджин смотрит на телефон, и уже потом на профессора, сжавшегося на полу. Монтировка выглядит очень привлекательно после звонка Минхо Хван наклоняется и берёт её, после чего холод металла обжигает ладонь. Как будто эта монтировка была создана специально для его руки и ждала его. — Ч-что... что вы задумали? — голос профессора срывается на визг. — Не надо! Пожалуйста! Я еще не пожил! — У меня тоже была жизнь. Будущее. Надежды. Вы отняли их у меня своим "экспертным" мнением. Вы убивали меня медленно, профессор, годами убивали. А я убью вас быстро. Это будет гуманно. Он открывает рот, чтобы закричать, и ровно в этот момент Хван бьёт в висок. Хёнджин целится не чтобы убить сразу, а чтобы оглушить. Металл встречается с костью с тошнотворным звуком. Голова профессора дёргается в сторону, из разбитой брови мгновенно выступает кровь, что уже течёт по щеке, капает на дорогую рубашку, на пол, на зеркальную стену, в которой отражается вся эта сцена. Меня называли агрессором... импульсивным, непредсказуемым... да, я такой. Когда меня били в детстве, я впитывал эту злость, как губка. Когда меня унижали, я копил её. Когда меня запирали, я давал ей созреть. И теперь она выходит, но я контролирую каждый удар. Я - манипулятор, говорили они. Да. Я манипулирую самим собой. Я заставил себя поверить, что я жертва. Но жертва не может держать в руках оружие. Она не может смотреть в глаза умирающему врагу и не чувствовать ничего, кроме удовлетворения. Профессор всё ещё жив. Пытается отползти, цепляясь пальцами за гладкий пол, оставляя на нём кровавые разводы. Из его горла вырывается булькающий хрип. Профессор изо всех сил старается заслониться рукой, и второй удар ломает ему запястье. Рука повисает плетью. Он больше не защищается и смотрит на него одним глазом, так как второй залит кровью, и в этом глазу Хёнджин видит то, что и ожидал увидеть. Ужас. Ну наконец-то существо, которое всю жизнь считало себя высшим, теперь лежит на полу перед тем, кого называло «бракованным», и понимает: выше нет никого. Выше только он. — Пожалуйста... пощади... — шепчет он разбитыми губами. — Пощадить? — Хёнджин присаживается на корточки рядом с мужчиной. — Вы не пощадили меня. Вы не пощадили десятки таких, как я. Вы отправляли их в мир с клеймом и смотрели, как они тонут. А теперь просите пощады? Это не так работает, профессор. Это вообще не работает. Он поднимается и берёт монтировку обеими руками, как бейсбольную биту, как топор. Сегодня это орудие правосудия, которого не существует в природе, но он создаст сам, здесь и сейчас. Замахивается и бьёт с новой силой. Третий удар приходится в затылок. Кость черепа трескается с влажным, чавкающим звуком. Кровь брызжет на стены, на потолок, на его водолазку, на лицо Хёнджину. Профессор перестаёт двигаться: его тело обмякает, распластывается на полу, как сломанная кукла. Рука с вывернутым запястьем откидывается в сторону. Пальцы ещё подрагивают без участия мозга, но это уже агония. Это уже конец. Хёнджин бьёт ещё несколько раз, опуская металл на тело, которое когда-то было человеком, и с каждым ударом то, что было зажато в комок боли и ненависти внутри нег распрямляется и высвобождается. Он уверен, что делает то, что должен, для чего был рождён. Кажется, этому его учили всю жизнь, но никто не сказал об этом прямо. Где-то на седьмом или восьмом ударе он останавливается. Монтировка выскальзывает из мокрых от крови пальцев и со звоном падает на мраморный пол. В лифте тихо. Только аварийная лампа мигает, отбрасывая на стены дрожащие тени. Только кровь капает с потолка, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни. Только тело на полу, которое больше не похоже на человека, месиво из плоти, костей и рубашки, бывшей когда-то белой, а теперь пропитанной алым до состояния неузнаваемости. Голова профессора превратилась в то, что патологоанатомы потом опишут как обширную черепно-мозговую травму, несовместимую с жизнью. Лица больше нет, только красная каша, в которой белеют осколки костей и зубов. Хёнджин смотрит на дело своих рук. На то, что осталось от мужчины, который сломал его жизнь. Он не чувствует ничего. Вообще. Как будто это не он, а действие происходит в фильме. Пустота внутри него не стала меньше, но она изменилась. Из голодной, ноющей дыры она превратилась в спокойное пространство. Он поднимает руку к лицу и смотрит на липкие пальцы, с которых свисают какие-то ошмётки, которые он не пытается опознать. Проводит по щеке, размазывая кровь. Сердце бьётся ровно, да и руки не дрожат. Глаза сухие, смеётся не хочется. Он не кричит. И что это за состояние такое? Именно это завуалированно обещал ему Минхо. И слово своё сдержал. Я - убийца. Теперь это официально. Этого не изменить. Общество само сделало меня таким своей жестокостью. Простите, но меня не выбросить. Я возвращаюсь и мщу. Это только начало. Лифт дёргается и приходит в движение. Аварийная система сработала. Кабина медленно ползёт вниз, унося его с места преступления. Он смотрит на табло — цифры мигают, отсчитывая этажи: седьмой, шестой, пятый. Когда лифт достигает первого, он наклоняется, поднимая монтировку. Держит её в руке, пока двери открываются. Служебный выход открыт. На ходу выбрасывает орудие в мусорный контейнер и идёт по переулку. Вечерний воздух холодит разгорячённое лицо. Рукава водолазки липнут к телу. Кровь на них темнеет, подсыхая. За много лет Хван не чувствует себя чужим в этом мире. Потому что мир такой же тёмный и равнодушный. Теперь они квиты. Перед ним, взвизгнув шинами, останавливается чёрный автомобиль, который сюда его и привез же. Заднее окно плавно ползёт вниз, и из темноты салона на него смотрит Ли Минхо. Его лицо, как всегда, бесстрастно. Но в глазах стоит удивительная гордость. — Ну как? — обычным тоном спрашивает Минхо, — Твой первый рабочий день. Делись впечатлениями. Хёнджин стоит перед открытым окном, чувствуя, как ветер треплет его волосы, как кровь на рукавах подсыхает и стягивает кожу, как внутри разрастается что-то тёмное и горячее. Он смотрит на Минхо и вдруг истерично смеётся. — Ты обманул меня. Никакой встречи не было, никакого ресторана. Ты изначально подстроил это! С самого начала... ещё до того, как я согласился на сделку. Ты знал, что я узнаю профессора и не сдержусь. Ты сделал из меня убийцу! Минхо не отрицает. Когда смех затихает и Хёнджин опирается о крышу автомобиля, Ли говорит: — Садись. — У меня выбора нет. Я в крови. — отвечает Хёнджин, глядя на свои руки. — Мне нельзя на улицу, мне нельзя домой. Мне вообще никуда нельзя, кроме как к тебе. — Именно. Садись, Хван. Хёнджин обходит машину, открывает дверцу и падает на заднее сиденье. Автомобиль агрессивно трогается сразу же, как только дверца захлопывается. Водитель знает своё дело. Хёнджин сидит, откинувшись на спинку, и смотрит в потолок автомобиля. Рядом с ним Ли Минхо, положив ногу на ногу, и смотрит прямо перед собой. В его руке стакан с чем-то тёмным. Виски, чай... или вообще яд. Кто ж его разберёт. — Ты знаешь, что такое месть? — спрашивает Минхо тихо, не поворачивая головы. — Настоящая месть? Она становится смыслом жизни и вытесняет всё остальное. Любовь, страх... даже инстинкт самосохранения. Ты когда-нибудь задумывался об этом? Хёнджин слишком вымотан и эмоционально, и физически, и ментально, чтобы отвечать. Но Минхо, кажется, и не ждёт ответа. — Месть - это не просто причинение боли тому, кто причинил боль тебе. Это высшая форма справедливости в мире, где ее нет. Когда ты мстишь, ты восстанавливаешь баланс и берёшь то, что у тебя отняли. Материальное возвращать не стоит, это ерунда. Ты берёшь обратно свою силу и контроль. А самое главное - право быть тем, кто ты есть, а не тем, кем тебя хотят видеть. Он делает глоток из своего стакана. — Сегодня ты отомстил впервые в жизни. Ты не просто дал сдачи в драке, Хёнджин. А именно отомстил, осознанно и жестоко. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Тебе одиноко как никогда, да? Но тебя пустота теперь не пожирает, а ждёт, когда ты заполнишь её тем, чем сам захочешь. И то, чем ты заполнишь её, определит, кем ты станешь. Ли поворачивает голову и осматривает Хёнджина. Того трясёт в безумной лихорадке. На мгновение у Минхо всплывает мысль, что нужно как-то остановить это его состояние, но... да ничего не изменится. — Я не сделал тебя убийцей, Хван Хёнджин. Ты сам ею стал. Я только дал тебе инструмент, возможность и, так скажем, разрешение. Признай, ты этого ждал всю жизнь, но никто тебе не давал разрешение перестать притворяться нормальным. Потому что ты не нормальный и никогда им не был. Внутри Хвана что-то происходит. — Ты мaнипулируешь мной. Ты делаешь это прямо сейчас. Говоришь красивые слова, подводишь меня к нужным выводам. Я знаю этот приём. Я сам так делаю. Только у меня никогда не было такой аудитории. — Хёнджин продолжает сверлить взглядом окно, не замечая как его кровавые руки собрались в кулаки в готовности разбить это стекло. — Конечно, манипулирую. Это моя природа. Но манипуляция манипуляции рознь. Есть такие, которые разрушают, например, так твои родители, твои одноклассники и тот мужчина, который сейчас лежит в лифте с проломленным черепом, манипулировали. А есть такие, которые показывают тебе, насколько ты, оказывается, силён. Разницу чувствуешь? Хёнджин расправляет пальцы, проводя ладонями по коленям. За окном люди спешат домой, смеются, ссорятся, целуются, врут, любят. Они живут спокойной жизнью и, к счастью, не знают, что в этом автомобиле сидят два воплощения тьмы. И один из них пытается понять, что он чувствует, а второй понимает - первый уже никогда не будет прежним. Это именно то, ради чего он всё это затеял. — Куда мы едем? — спрашивает Хёнджин. — В твой новый дом, где тебя ждёт горячий ужин, чистая постель и, возможно, бокал вина. Ты заслужил. — Я убил человека. — Ты убил чудовище. А таких убивать можно. Я бы сказал, что даже нужно. Это санитарная чистка. Хёнджин закрывает глаза и откидывается на подголовник. От мысли, что он избавился от человека, который однажды отказал ему в помощи, по телу разливается болезненное удовольствие. Вот она, наполненность. Пустота внутри него больше не пульсирует голодной пастью, так как насытилась, пусть и на время. Теперь до следующего раза. Он уже знает, что он будет. Хван уже готов. Машина въезжает в подземный паркинг. Минхо выходит первым, поправляя пиджак. Хёнджин выбирается следом чуть осторожнее, так как боль к ночи обостряется. Они идут к частному лифту, который поднимает их прямо в апартаменты. Минхо нажимает кнопку и в тишине, пока кабина несёт их вверх, он произносит: — Ты хорошо поработал сегодня, Хван Хёнджин. Я горжусь тобой. Хёнджин только бесстрастно хмыкает. Возможно, ему стоило почувствовать благодарность, уважение, привязанность какую-нибудь. Но он никогда не знал этих чувств. Но, кажется, пришло время узнать. Убить человека, да, это страшно, но привыкнуть можно. А вот почувствовать что-то к тому, кто сделал тебя убийцей... это уже за гранью. Это уже настоящая тьма, в которую он прямо сейчас шагает в неё с открытыми глазами. Двери лифта открываются, и они расходятся по коридору в разные стороны: Минхо шагает в свой кабинет, работать, Хёнджин направляется в свою новую комнату, которую ему выделили вместо той, где он провел около недели, пока восстанавливался. Но у самой двери Минхо окликает его. — Хёнджин. Тот нехотя оборачивается. — Добро пожаловать в новую жизнь. Надеюсь, она тебе понравится. Понравится ли? Кто знает. Но это моя жизнь. Впервые в жизни, она моя. Всё, я буду жить её так, как хочу. Даже если это будет стоить мне души. Хотя... душа? Какая душа? У меня её никогда не было. Значит, и терять нечего. Отлично. Он заходит в свою комнату и закрывает дверь. Признать, выделили ему очень красивую спальню. Интерьер здесь немного отличается от того, что он видел в другой: более светлый, правда на несколько оттенков черного, и на каждой стене висело по несколько интересных, завораживающих картин. Видимо, Минхо постарался. Хёнджин не думает, что изначально в этой комнате всё так и было. Что ж, даже приятно, что Ли уделяет ему внимание таким образом. Хван садится на край постели, расслабляет спину, вытягиваясь по всему периметру матраса и протяжно вздыхает. Перед глазами всплывает лицо профессора, точнее то, что от него осталось. Тот факт, что вспоминать об этом ему было не мерзко и страшно... это уже говорит о многом. Как сказал Минхо – у Хёнджина есть потенциал. Да еще какой.