symbiosis.

Как же неприятно, когда утро бесжалостно врывается в сон настойчивым стуком в дверь. Интересно, а тот, кто стоит за дверью, имеет полное право требовать его пробуждения? Надо признать, имеет. Хёнджин разлепляет глаза и несколько секунд смотрит в потолок, пытаясь вспомнить, где заканчивается вчерашний день и начинается сегодняшний. — Господин Хван, завтрак подан. Господин Ли ожидает вас в столовой. — раздаётся из-за двери голос Гавон. Ожидает. Это слово заставляет окончательно проснуться. Ли Минхо сидит за длинным столом красного дерева и ждёт, чтобы начать новый день их завораживающего союза. День второй. Или уже третий? Хёнджин сбился со счёта. Он садится в постели, морщась от привычной боли. Проводит рукой по лицу, и пальцы нащупывают заживающую ссадину на скуле и тонкую полоску бинта на лбу. Кожа чистая. Вчера он долго стоял под душем, смывая с себя кровь, которая, казалось, въелась в каждую пору. Он тёр себя мочалкой до красноты и до скрипа, но всё равно чувствовал её под кожей - в новом месте внутри, которое вчера открылось и уже не закроется никогда. Он встаёт с постели, босиком ступает по мягкому ковру и одёргивает штору впервые за всё время. Ему нравится смотреть на весь город свысока. Как бог или дьявол. Вчера он отнял жизнь и сегодня будет завтракать как ни в чем не бывало. Привлекает. Он надевает домашний костюм с вышитыми на манжете инициалами «L.M», которые замечает не сразу. Эти буквы как знак принадлежности, который "ненавязчиво" демонстрирует кто здесь хозяин, а кто гость. Хван сжимает зубы так, что желваки играют на скулах, но ничего не говорит. Во-первых, некому, во-вторых, это всего лишь одежда. Можно не придавать значения, наверное. Но Минхо же точно знает, что он заметит, в этом весь он. В столовую он входит бесшумно, всё ещё немного пошатываясь. Взгляд Хёнджина падает на полированный стол, на хрустальные бокалы, на серебряные приборы. За столом, способным вместить человек двадцать, сидит только один. Ли Минхо. Он уже при полном параде, хотя час едва перевалил за восемь. Перед ним стоит одинокая чашка чёрного чая, от которого поднимается тонкий пар и тарелка с минималистичным завтраком: половинка грейпфрута, тост с авокадо, яйцо-пашот, истекающее золотистым желтком при малейшем прикосновении. И планшет, в который он лениво тыкает пальцем, просматривая утренние сводки. При появлении Хёнджина он поднимает голову и на его лице на мгновение проскальзывает что-то, отдалённо похожее на удовольствие. Ему нравится это зрелище: сонный, взъерошенный, в его одежде, с ещё не сошедшими синяками и свежим шрамом на лбу - Хван Хёнджин выглядит как его творение. — Доброе утро. Ты выглядишь помятым. Плохо спал? Совесть мучила? — любострастно произносит Минхо, откладывая планшет в сторону. Хёнджин опускается на стул напротив него, не спрашивая разрешения, и придвигает к себе тарелку, которая уже стоит на его месте. Там рис, суп, тосты, фрукты - кто-то явно изучил его предпочтения. — У меня нет совести. И тебе это известно. Так что спрашивать о совести - это либо лицемерие, либо провокация. Что из двух, Ли Минхо? — Провокация. — признаёт Минхо и пожимает плечами. Кончики его пальцев обхватывают чашку с чаем, но пить он не собирается, и просто греет ладони. — Мне хотелось посмотреть на твою реакцию. Ты не разочаровал. У тебя очень выразительное лицо. Особенно по утрам. — У меня нет выразительного лица. — Хёнджин запихивает в рот кусок тоста и жуёт, смотря на Минхо с вызовом. — У меня пустое лицо, как и у тебя, мы зеркалим друг друга. Ничего больше. — В зеркале можно увидеть много интересного. Если знать, куда смотреть. — И что же ты видишь? Забавную зверушку, которую можно нарядить в свою одежду и выгуливать на поводочке? — Хёнджин откладывает палочки и скрещивает руки на груди в защитной позе. Но Минхо знает, что его только что пригласили к атаке. — Я вижу себя тем, кем был лет десять назад. До того, как я понял, кто я и до того, как научился использовать это. Ты как я, но неотёсанный и дикий. Алмазы же не сходу становятся бриллиантами. И поэтому ты прекрасен. Хёнджин смотрит на Минхо, Минхо смотрит на Хёнджина. Два монстра за одним столом едят с серебряных приборов и пьют из тонкого фарфора, как цивилизованные люди. Но цивилизованность это только маска. — Ты странно выбираешь комплименты, Ли Минхо. Вчера я размозжил человеку голову, а сегодня я «прекрасен», видите ли. — Одно другому не мешает. Скорее наоборот - вчера ты стал собой, кем ты был рождён. И это есть прекрасно. Разрушение тоже форма красоты. Жаль, не все способны это оценить. Хёнджин смотрит на свой недоеденный завтрак. Аппетит куда-то пропадает. — Куда мы едем? Гавон сказала, что у тебя для меня подарок. Я не люблю подарки, терпеть не могу быть благодарным. — Ах, социопаты вообще не любят быть должными. — Минхо склоняет голову набок. — Это противоречит вашей картине мира. Там, в этой картине, вы центр вселенной, а все остальные всего лишь планеты, вращающиеся вокруг солнца вашего эго. Ты не хочешь признать, что кто-то дал то, чего у тебя не было. Это разрушает всю конструкцию, я прав? — Так ты тоже изучил мой диагноз. Как мило с твоей стороны. — шипит Хёнджин, почему-то раздражаясь от мысли, что его напрямую назвали социопатом. Хотя сам он не прочь был у психолога заявить об этом самому. — По тебе видно. — Тогда ты забыл добавить про хвастливость, импульсивность и склонность к горячим спорам. — Хёнджин снова берёт палочки и начинает есть на этот раз суп. — Я читал те же учебники, что и ты. Может, даже больше. Я учился на психфаке, забыл? Меня оттуда вышвырнули, но прочитать я успел достаточно. Так что давай без дешёвого анализа моей личности. Куда. Мы. Едем. Минхо промокает губы белоснежной салфеткой. — Это сюрприз. Ты увидишь. Но сначала... — он обводит рукой фигуру Хёнджина, всё ещё помятую, сонную, в домашнем костюме, — ...приведи себя в порядок, Хван. Ты пахнешь вчерашним. — Вчерашним, это кровью? — Хёнджин вскидывает бровь. — Нет, сном. Кровь ты отмыл хорошо. Я проверял. Ванная была в идеальном порядке после твоего душа. Ты педантичен, когда хочешь. Это качество, которое я ценю, оно говорит о контроле. А контроль - это то, что отличает нас от массы. — Ты опять сказал «нас». Интересная оговорка. — Это не оговорка. Хёнджин идёт к выходу из столовой. Его босые ноги бесшумно ступают по мраморному полу. Обернувшись через плечо, он бросает напоследок: — Знаешь, что я думаю? Ты одинок. Так же, как я. Ты окружил себя слугами, деньгами, властью, искусством, но ты бесконечно одинок. Именно поэтому ты притащил меня сюда. Ты не смог пройти мимо. Потому что ты при всей своей власти и величии... не выносишь одиночества.

Так же, как я.

— Иди умываться. — Минхо удерживается от порыва стукнуть по столу кулаком и выгнать Хвана из своего дома. Что это на него нашло? — Машина будет через двадцать минут. Не задерживай всех. Хёнджин кивает и выходит. Сердце быстро и громко колотится во всех частях тела. Разговор с Минхо - это всегда дуэль. Но странное дело... ему это нравится. Что Минхо не смягчает интонаций, не пытается задобрить или умаслить, что он может говорить что думает, не притворяясь, не надевая маску нормальности, не извиняясь за свою суть. С Минхо действительно можно быть собой. Он проходит в свою комнату, затем в ванную и открывает кран. Холодная вода течёт сплошным прозрачным потоком. Хван подставляет под неё ладони, плещет в лицо. Ледяные капли стекают по шее, за воротник, прогоняя остатки сна. В зеркале он выглядит как новый человек. Но глаза не изменились. Они всё так же пусты и темны. Он умывается тщательно, может, вода умеет смывать воспоминания. Чистит зубы, делает небольшой хвост из волос, что успели отрасти ниже плеч. Он смотрит на полку с косметикой, явно принадлежащей Минхо. Тот явно следит за собой: кремы, сыворотки, лосьоны. Хёнджин берёт один из флаконов и вдыхает этот запах - запах Минхо. Кажется, он будет преследовать его повсюду. Мягкая ткань рубашки облегает тело как вторая кожа, подчёркивая худощавые плечи и всё ещё заметные синяки на предплечьях. Джинсы без единой лишней складки, кеды с идеальной шнуровкой… Всё это не его, а от Минхо. Но на удивление сидит как влитое, как будто шили на заказ. Может, и шили. Кто знает, сколько дней он пролежал без сознания, пока с него снимали мерки для нового гардероба. Однако он - Хван Хёнджин. Социопат. Теперь еще и убийца. Интересно, что будет за подарок? Ещё одна жертва? Ещё один урок на тему «как перестать быть ничтожеством»? Это любопытство заставляет его шагнуть к двери быстрее, чем он планирует. Он выходит в коридор и проходит через гостиную, где камин сегодня не горит, а на кожаных диванах никто не сидит. У лифта его уже ждёт Гавон, что коротко кивает ему и нажимает кнопку вызова. — Господин Ли ожидает в машине. Просил передать, что вы хорошо выглядите. — Он это сам сказал или вы придумали? — Он сказал: «передай ему, что он хорошо выглядит». Я передала. — И как, по-вашему, это звучало? Как комплимент или как издевательство? Гавон на мгновение задумывается, что для неё редкость. Потом дает ему строгий ответ: — Господин Ли редко говорит то, чего не думает, даже в форме издевательств. Если он сказал, что вы хорошо выглядите, значит, он так считает. У выезда в паркинг стоит автомобиль, у которая задняя дверца уже приоткрыта в ожидании своего пассажира. Хёнджин садится в машину и машина трогается, выезжая на трассу. — Так куда мы едем? — спрашивает Хёнджин, нарушая молчание. Минхо не оборачивается, но Хёнджин видит в отражении окна, как уголок его губ ползёт вверх. — Увидишь. Это подарок. Их просто принимают. — Я не люблю. — Но этот примешь. Он будет частью тебя. Машина выезжает на мост через Ханган. Вода под ним течёт в своём извечном ритме. Чайки кричат над волнами. Где-то вдалеке гудит паром. Хёнджин прижимается лбом к холодному стеклу и смотрит. Он всегда любил смотреть на воду. Нна море он никогда не был, только на картинках и в фильмах. Так что тяга была обоснована и этими ограничениями. В детстве, когда удавалось сбежать из дома, он приходил к искусственному водопаду у парка Сонсу, садился на парапет и просто наблюдал, как вода падает с высоты, разбиваясь о камни миллионами брызг. В те моменты ему казалось, что он не здесь. Вода уносила его, была свободной. Хёнджин до сих пор помнит тот единственный раз, когда он почти увидел море. Ему было двенадцать. Отец, напившись до беспамятства, забыл запереть дверь, и Хёнджин выскользнул из дома в одной футболке и с тремя тысячами вон в кулаке. Он добежал до автовокзала, сел на первый попавшийся автобус и поехал. Куда - он не знал. Просто прочь. Автобус ехал долго, и за окном постепенно менялся пейзаж: серые многоэтажки сменились частными домами, частные дома полями, поля холмами. А когда солнце уже клонилось к закату, он увидел его. Не само море, а только полоску синего на горизонте, как мираж. Он прилип к окну, вцепившись пальцами в стекло, и смотрел, смотрел, смотрел, пока автобус не свернул в другую сторону и море не исчезло. Тогда его нашли и вернули домой. Отец избил его до полусмерти. Но та полоска синего осталась с ним навсегда. Как воспоминание о волшебстве, которое почти случилось. Сейчас, глядя на серую воду Хангана, он думает об этом море. Было бы хорошо просто сесть в машину, свою собственную, которой у него никогда не было, и поехать на юг. Он улыбается из-за иронии, что его жизнь повернулась так, а не иначе. Что он, мечтавший о свободе, о путешествиях, о бескрайней синей воде, докатился до такого. Что он, человек, который больше всего на свете хотел вырваться из клетки, добровольно зашёл в другую, пусть и более комфортную, но всё равно клетку. А увижу ли я когда-нибудь океан? Или моя жизнь закончится раньше? И если увижу... будет он таким же синим, как в тот раз? Или я уже не смогу его разглядеть, потому что смотрю на мир другими глазами? Глазами убийцы... Минхо сидит рядом и смотрит. На дорогу внимания обращать не надо, для этого есть водитель. В телефоне сводки тоже подождут. Он смотрит на Хёнджина: тот прилип к окну, стекло запотело от его дыхания, пальцы бессознательно рисуют на нём какие-то невидимые узоры. Это вызывает в Минхо странное чувство. Настолько странное, что он не может подобрать ему название. Ли Минхо не испытывает тревоги. Но это, вот это, прямо сейчас, ощущается почти как чувство. Чтобы не дать этому размножаться, Ли отводит взгляд и ничего не говорит. Машина съезжает с моста, ныряет в лабиринт улочек старого района. Здесь уже нет небоскрёбов и стеклянных фасадов. Место, куда не заходят случайные прохожие. Так что здесь можно спрятать что угодно. Или кого угодно. Автомобиль останавливается перед ничем не примечательным зданием. Минхо выходит первым, не дожидаясь, пока водитель откроет ему дверь. Его туфли размеренно стучат по асфальту, эхом отдаваясь по сторонам. Хёнджин щурится от внезапного света. За время поездки облака немного разошлись, и теперь солнце заливает пустынную улицу ярким светом. — Это здесь? — спрашивает он, оглядывая безликий фасад. — Здесь. Идем. Они заходят внутрь через тяжёлую стальную дверь, которая открывается только после того, как Минхо прикладывает палец к сканеру и набирает код на электронной панели. Внутри встречает длинный белый коридор. Ничего общего с тем, что снаружи. Как будто переступаешь порог и попадаешь в другое измерение. Хёнджин плетется следом, разглядывая двери по обе стороны коридора. Звукоизоляция здесь такая, что собственные шаги кажутся оглушительно громкими. Минхо останавливается перед одной из дверей, точно такой же, как все остальные, без опознавательных знаков. Достаёт ключ и вставляет в замочную скважину. — Заходи, это твое. — вполголоса говорит он. Хёнджин переступает порог и попадает в огромное пространство, размером с хорошую студию, но без окон. Стены обиты тёмными панелями, которые на поверку оказываются не деревом, а каким-то специальным звукопоглощающим материалом. Пол покрыт чем-то, что делает его нескользящим и легко моющимся. В центре стоит массивный стол из нержавеющей стали, окружённый стульями. У стены есть кушетка, обтянутая чёрной кожей. И шкафы. Много шкафов. От пола до потолка, с прозрачными стеклянными дверцами, за которыми виднеется содержимое. Минхо проходит вглубь комнаты и начинает открывать шкафы один за другим с небрежной грацией, с какой он делал всё остальное. Его голос звучит ровно, как у экскурсовода, который в тысячный раз проводит одну и ту же экскурсию. — Здесь — ножи. От кухонных до охотничьих. Обрати внимание на этот, он не определяется металлодетекторами. Здесь лежат пилы. И ручные, и электрические. Электрические эффективнее, но шумнее. Здесь найдёшь дубинки, биты, кастеты. На любой вкус. Здесь — химия. Кислоты, щёлочи, растворители. Решил оставить для любителей не оставлять следы. Вот здесь всякие верёвки, наручники, кляпы. Фиксация это важно, особенно на первых порах, пока ты не научился контролировать жертву без подручных средств. А здесь… Он открывает последний шкаф, самый большой, стоящий у дальней стены. Внутри Хёнджин разглядывает аккуратно развешанная спецодежда: комбинезоны, фартуки, бахилы, шапочки, перчатки. Всё стерильное и готовое к использованию. — Твоя рабочая форма. Кровь отстирывается плохо, так что лучше переодеться. Хёнджин стоит посреди комнаты и медленно поворачивается вокруг своей оси, разглядывая всё это великолепие. — Ты серьёзно? — Не будь таким недоверчивым. — отвечает Минхо, закрывая шкаф с громким хлопком. — Это твоя комната, Хван Хёнджин. Твоя мастерская. Здесь ты можешь делать всё, что захочешь, с теми, с кем захочешь. Я буду приводить их сюда. А ты будешь творить. Хёнджин подходит к столу и проводит пальцами по холодной стальной поверхности. На ней нет ни царапины, ни пятнышка. Девственно чистая. Ждущая жертву. — И в чём выгода тебе? Ты делаешь это не из благотворительности, сам сказал. Организуешь всё это… вот зачем? Что ты получаешь взамен? Минхо с ленивым видом подходит к нему и останавливается напротив, по другую сторону стола. — Я получаю тебя. Твою верность. Твою. Не в смысле рабства — мы это уже обсуждали. Ты делаешь то, что умеешь. Я обеспечиваю условия. Ты удовлетворяешь свою потребность в… самовыражении. Я получаю человека, который может решить проблемы, не решаемые другими способами. Люди, которых я приведу сюда, это те, кто мешает мне. Или те, кто мешал тебе. Или просто те, кого нужно убрать. Ты убираешь их. Я убираю за тобой. Без последствий. Он обходит стол и встаёт рядом с Хёнджином плечом к плечу, всматриваясь в пустую поверхность, которая ждёт своего первого гостя. — Я выполнил все твои условия. — продолжает он, начиная загибать пальцы. — Деньги? У тебя есть карточка. Алиби? Вчера, пока ты был в лифте, записи камер были подменены. На них ты выходишь из торгового центра за полчаса до инцидента. Три свидетеля подтвердят, что ты сидел в кафе на соседней улице. Один из них — официант, который запомнил твоё лицо, потому что ты оставил щедрые чаевые. Свобода? Ты можешь уйти в любой момент. Я не держу тебя. Эксперименты? Я не экспериментирую над тобой. Я даю тебе пространство для экспериментов над другими. В чём проблема, Хван Хёнджин? Что тебя не устраивает? Хёнджин обреченно отводит глаза и прикусывает губу. — Ты сводишь меня с ума. Ты это знаешь? — Знаю. — Ли криво улыбается. — Это взаимно. Минхо достаёт из кармана ключ и кладёт его на стол перед Хёнджином. — Это твой ключ. Единственный дубликат будет у меня. Сюда не войдёт никто, кроме нас двоих. Ни полиция, ни налоговая, ни любопытные соседи. Это место — твоя личная преисподняя. Делай с ней что хочешь. Приводи сюда кого хочешь. Но помни: каждая жертва должна быть согласована со мной. И каждая должна того стоить. Он смотрит на часы на запястье и коротко кивает, подтверждая что-то самому себе. — Мне нужно бежать, работа. Скучные люди ждут моих решений. Ты можешь остаться здесь, осмотреться. Привыкай. Попробуй инструменты. Или просто посидеть в тишине. Машина за тобой приедет через два часа. Если хочешь раньше, то позвони Гавон, она организует. Он идёт к двери. — Хёнджин. Тот поднимает голову. — Ты вчера спросил, не одинок ли я. Я не ответил. Отвечаю сейчас: да. Я одинок с самого детства. С той минуты, как понял, что отличаюсь от других. Все вокруг звезды, а я чёрная дыра. Хёнджин таких нот в его голосе еще не слышал. Он хмурится, пытаясь разгадать его тайну. Но Минхо не читаемый. — Но теперь у меня есть ты. Мне не нужно, чтобы ты меня любил, был мне благодарен. Просто выполняй свою работу и держись рядом. Я ответил на твой вопрос? — Вполне. — Отлично. Теперь ты ответь на мой. Ты останешься? Хёнджин обводит глазами ключ, лежащий перед ним на стальном столе. — Я уже здесь. Разве нет? Минхо более чем доволен таким ответом. — Тогда до вечера, Хёнджин. Ли покидает его, организовав личную встречу с морем орудий для убийств. Хёнджин берёт ключ со стола и сжимает в кулаке. Он обходит комнату, заглядывая на ходу во все шкафы. Проводит пальцами по лезвиям ножей, по рукояткам пил, по веревочным моткам… Он чувствует себя богом в храме, который построили специально для него. Может, об этом он мечтал? Хёнджин выбирает один нож с изогнутым лезвием и костяной рукояткой и взвешивает в руке. Приятная тяжесть. Идеальный баланс. Он кладёт его обратно. Сегодня он только впускает это место в себя. Или себя — в это место. Хван садится на кушетку и откидывается на спинку, прикрывая глаза. — Хм, теперь я владею ключом от Ада. *** Бизнес-центр «LEE GROUP» занимает этажи с первого по двадцать пятый в одном из тех зеркальных небоскрёбов, что составляют главный силуэт современного Сеула. Когда Минхо входит в холл, девушка за стойкой ресепшена выпрямляется так резко, что её наушник съезжает на плечо. Она не боится его, по крайней мере, не показывает, однако в её глазах есть почтительное напряжение, какое бывает у людей, которые знают, что этот человек может уволить их одним звонком. Никогда не угадаешь, что он задумает. Минхо проходит мимо, даже не взглянув на неё. Всё в нём говорит о власти, деньгах, статусе. Но сам он — ничто из этого. Всё это оболочка. Иногда раздражает эта показушность, но на то он и Минхо, который умеет всё это скрывать. На двадцать четвёртом этаже его уже ждут. Совещание начинается ровно в десять. Минхо не терпит опозданий ни от себя, ни от других. В конференц-зале за длинным овальным столом сидит его команда из восьми человек: топ-менеджеры, главы отделов, пара финансовых аналитиков с ноутбуками. Все встают, когда он входит. Ему плевать на этот жест, он не ценит уважения, потому что не понимает, что это такое. Но он принимает его как должное. — Садитесь. И начинайте. — сухо бросает он, занимая место во главе стола. Сотрудники открывают показатели за квартал, прогнозы на следующий, риски, возможности, слияния, поглощения, новые рынки. Минхо слушает, не задавая вопросов и не делая пометок. Его пальцы лежат на столе, неподвижные, как у восковой фигуры, но внутри он всё считает и анализирует, сравнивая цифры с теми, что помнит из вчерашних отчётов. Находит несоответствие в выступлении главы отдела маркетинга. Мелочь? Да. Но для Минхо мелочей не существует. Именно из-за погрешностей состоят великие катастрофы. — Остановитесь. — говорит он, и в зале мгновенно воцаряется тишина. — Господин Чхве, повторите последнюю цифру. Глава отдела маркетинга бледнеет при упоминании своей фамилии. Он знает этот тон. Все знают. Когда Ли Минхо говорит так тихо и спокойно, это значит, что где-то в его голове уже щёлкает механизм уничтожения. — Рост на… н-на семь п-процентов, господин Ли. — В вашем письменном отчёте значится «шесть и восемь десятых». Вы округлили? Или ошиблись? — Я округлил… в большую сторону. Подумал, что для презентации… — Вы подумали, что можете решать за меня, какие цифры я должен видеть, а какие нет. Это похвальная инициатива, господин Чхве. Но инициатива у нас наказуема. Вы хорошо это знаете. — перебивать Минхо можно в любой момент. И никто, на самом деле, не принимает это за грубость. Господин Чхве открывает рот, чтобы возразить, но Ли уже переводит серьезный взгляд на следующего. — Вы уволены. Соберёте вещи до обеда. Ваш преемник получит назначение завтра. Продолжаем. Никто не возражает, не заступается. В этом зале все знают: решения Ли Минхо обжалованию не подлежат. Не потому, что он тиран. Он просто прав. Всегда. Минхо видит то, чего не видят другие. Он просчитывает последствия на десять ходов вперёд. Он не ошибается просто потому, что не позволяет себе эмоций, которые могли бы затуманить рассудок. Гнев, раздражение, симпатия, жалость — всё это для него инструменты манипуляции, не более. Совещание продолжается. Минхо глубже погружается в цифры, графики, отчёты. Он думает о том, что бизнес это тот же план, что он задумал с Хёнджином. Суть та же. И он в этой экосистеме верховный хищник. После совещания он идёт в свой кабинет с окнами от пола до потолка. Здесь всё так же, как в пентхаусе: тёмные тона, минимум мебели, ни одной личной вещи, кроме фотографии родителей на столе. Единственная уступка сентиментальности, которую он себе позволил. И то не из любви, а из уважения. Отец был единственным человеком, который его понял и не побежал его лечить и пытаться изменить. Он просто принял и спокойно ушёл. Минхо до сих пор не знает, было ли это трусостью или мудростью. Ну а мать дала ему жизнь, что уж тут говорить. Правда миру от этого было только хуже. Носить на себе такого подонка земле было тяжеловато. Он садится в кресло и думает о Хёнджине. Точнее, он не переставал о нём думать. Всё совещание на задворках сознания крутилась мысль об этом парне. Минхо представляет его: как он сейчас открывает шкафы, как проводит пальцами по лезвиям, как взвешивает в руке то один инструмент, то другой. Из него получится идеальный палач. Лучше, чем я сам. Эта мысль не нова. Она приходила к нему давно, ещё когда он был подростком и впервые понял, что его мозг работает иначе. Что он может планировать, манипулировать, просчитывать, но есть вещи, которые ему недоступны. Физическое насилие — да, он мог бы. Он достаточно силён, достаточно ловок, достаточно хладнокровен. Но есть ограничение, почти смешное для человека с его диагнозом. Он не хочет пачкать руки. Ли смотрит на свою правую ладонь и подносит её к свету, льющемуся из окна. Тонкие пальцы, безупречный маникюр. Кожа гладкая, без единого шрама, без единой мозоли. Рука, что никогда в жизни не держал в ней ничего тяжелее чайной чашки и ничего опаснее ручки. Красивая рука. Чистая. Но эта чистота — одна сплошная иллюзия. Потому что этими самыми руками он не убивал сам. Его руки чисты в буквальном смысле. В переносном… они по локоть в крови. Просто она невидима обычным людям. Кровь контрактов, кровь шантажа и манипуляций, кровь самоубийств, которые он спровоцировал, ни разу не коснувшись жертвы пальцем. Он сжимает ладонь в кулак и разжимает, чтобы посмотреть на линии жизни, ума, сердца: все три длинные, чёткие, будто нарисованные по линейке. Хироманты сказали бы, что он проживёт долго. Они не знают, что он уже мёртв внутри. Что его сердце бьётся, но не чувствует, мозг работает, но не сопереживает. Что он самый совершенный механизм, созданный природой. Или ошибкой природы. Я отправил на тот свет больше людей, чем иной серийный убийца. Но мои руки чисты. Я — дирижёр. Я не играю на инструментах. Я управляю оркестром. Он не трус. Он проверял много раз, в разных ситуациях. Когда пьяный партнёр на переговорах швырнул в него бутылкой, Минхо даже не моргнул. Когда на него напали в подворотне, он стоял и смотрел, как нож приближается к его горлу, и не чувствовал ничего. Пусть это и было подстроено по его просьбе. Голова приняла тогда только одну мысль: Если он ударит, то я умру. Если не ударит, то буду жить. Оба варианта приемлемы. Но ударить в ответ не смог. Что-то блокировало его. Может быть, брезгливость или эстетическое отвращение. Именно тогда он начал искать того, кто сможет делать это за него. Наёмников много, и все они глупые, жадные, ненадёжные. Когда их ловят, они сдаются и предают. Минхо точно был нужен кто-то другой: кто разделит с ним эту бездну, возьмёт в руки нож и не дрогнет. И не потому что ему заплатили, а потому что он сам этого хочет.

Хёнджин.

Минхо открывает глаза. Прошло всего пятнадцать минут, а он уже спланировал три новых комбинации. Первая: убрать конкурента, который пытается влезть в его контракт с Тайванем. Хёнджину это будет интересно, если связать всё с его будущими доходами от работы на Минхо. Вторая: навестить старого должника, который думает, что спрятался в Сингапуре. Хёнджин никогда не был за границей — это может стать для него дополнительной мотивацией. Третья: просто отпустить Хёнджина в его «красную комнату» одного. Дать ему полную свободу и посмотреть, что он сделает, кого выберет, чем воспользуется из предоставленных инструментов. Это будет познавательно. Ли пишет сообщение Гавон:

Машину за Хёнджином через час.

Пусть заедет ко мне в офис.

Есть разговор.

Минхо убирает телефон в карман и переводит взгляд на фотографию отца в серебряной рамке. Тот на ней молодой, улыбающийся, ещё не знающий, что его сын вырастет монстром. Или знающий? Может, он всегда знал. Ты был прав, отец. Я сделаю всё, чтобы наш с тобой бизнес процветал с каждым днем. Будешь гордиться? Он усмехается про себя. Да, наследник из Минхо вышел хороший. Но сын не удался. В конце концов, работать с Хёнджином, это единственное, чего он хочет. Это придаёт смысл всей этой бесконечной, утомительной игре под названием жизнь. Хочет получить Хван Хёнджина таким образом, чтобы тот первый подал ему ошейник. О, Хван Хёнджин…

Его творение.

Его партнёр.

Его часть.

Его.

Е Г О

*** Офис, где ждет Минхо, встречает Хёнджина своей роскошью с первой ступеньки. Хёнджин выходит из лифта на двадцать четвёртом этаже и на мгновение замирает, оглядывая пространство перед собой. Здесь всё выдержано, показывая спокойное и уверенное достоинство денег, которым не нужно ничего доказывать. Прямо воплощение самого Ли Минхо. Огромные окна от пола до потолка открывают вид на Сеул, который с такого ракурса кажется игрушечным. Хван подходит к окну и несколько секунд просто смотрит, чувствуя, как закипает смесь восхищения и горечи. Когда-то он стоял внизу и смотрел на такие здания, гадая, что там, за зеркальными стёклами. Теперь он сам за этими стёклами. Но легче от этого не становится. Девушка за стойкой ресепшена встречает его улыбкой, которая кажется искренней, насколько это в принципе возможно у человека, работающего на Ли Минхо. Он же наверняка проводит масштабные кастинги даже на роль уборщиков. — Вы господин Хван? — произносит она, сверяясь с планшетом, — Господин Ли ожидает вас через полчаса. Пока вы можете подождать в гостевой зоне. Могу я предложить вам чай, кофе, воду? Может, вы хотите игристое? У нас есть несколько видов. Хёнджин моргает. «Господин Хван». К нему никогда не обращались с этим почтительным наклоном головы и готовностью обслужить. Он привык к другому: «Эй, официант», «Слышь, парень», «Ты, нищий ублюдок». А тут вдруг «господин». Слово ощущается неудобным, что даже спина зачесалась. — Воду. — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. Хёнджина проводят в гостевую зону, уютно обставленную кожаными креслами, журнальным столиком и ещё одним панорамным окном. Он садится в кресло, что принимает его тело, прогибаясь именно там, где нужно, и чувствует нарастание физического неудобства от такого отношения. Слишком вежливо и предупредительно. Он не привык к хорошо. Хорошо его пугает. Хорошо означает, что потом будет плохо. Так было всю жизнь: когда отец вдруг становился ласковым, это значило, что вечером он будет особенно жесток. Когда одноклассники вдруг начинали улыбаться — жди подвоха. Когда жизнь вдруг дарила ему передышку, значит, она просто разбегалась для нового удара. Девушка возвращается с хрустальной бутылкой воды и высоким стаканом, в котором звенят кубики льда. Она ставит поднос на столик и спрашивает, не нужно ли ему что-то ещё. Хёнджин качает головой, и она уходит, оставляя его одного. Хвана начинает подташнивать от абсурда. Никогда не знаешь, когда будешь сидеть в офисе корпорации, которая стоит миллиарды, и пить итальянскую воду. Это неправильно. Это не для него. — Господин Хван, господин Ли готов вас принять. Прошу, следуйте за мной. — девушка показывает рукой в сторону коридора. Хёнджин идёт за ней, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Кабинет Минхо поражает его до глубины души, хотя, казалось бы, поражать его уже нечему. После пентхауса, после комнаты для убийств, после всего, что он видел за последние дни, можно было бы привыкнуть. Но этот кабинет нечто особенное. Огромный, как бальный зал, но при этом строгий и аскетичный. Минхо сидит за столом, но когда Хёнджин входит, он поднимается одним текучим движением, которое свойственно только ему. Одет он, как всегда, безупречно, успев сменить костюм. Интересно, у него их около тысячи? — Проходи, — говорит он, указывая на кресло. — Садись. Это кресло стоит больше, чем твоя квартира. Оцени. Кресло оживает, как только Хёнджин отклоняется на спинку. Где-то внутри него включаются моторы, и спина, поясница, плечи получают мягкий массажный импульс. Он вздрагивает, так как прикосновение, пусть и механическое, но ему кажется слишком интимным и заботливым для этого места. — Что за херня? — выдыхает он, пытаясь принять невозмутимый вид. — Массаж. — отвечает Минхо, возвращаясь на своё место. — У тебя всё ещё болят рёбра. Я подумал, что это поможет. У этого кресла четыре режима. Я включил расслабляющий. Не хочешь интенсивный? — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться заботливым. Мне от этого… ну, не по себе. — Хёнджин прикрывает глаза и позволяет креслу делать своё дело, но всё равно настороженным. — О, так я таким выгляжу? Но я не заботливый, Хёнджин. — Минхо чуть склоняет голову набок, изучая его. — Если у тебя будут болеть рёбра, ты не сможешь работать. Если ты не сможешь работать, я не получу прибыль. Это не забота, а расчет. Теперь тебе легче? — Странно, но да. Когда ты говоришь гадости, мне спокойнее. Наверное, это какая-то новая стадия безумия. — Хёнджин криво усмехается. — Скорее, адаптация к среде. Ты привыкаешь ко мне. Сотрудничество — это всегда адаптация. Он берёт со стола чашку с чаем и делает глоток. Его движения всё так же плавны, всё так же выверены, но Хёнджин замечает то, чего не замечал раньше: лёгкую напряжённость в уголках глаз. Минхо устал психологически. Весь день в офисе, совещания, увольнения, решения, а теперь ещё и он. Но он не показывает этого. Ну еще бы. — Как тебе мой подарок? — интересуется Минхо, ставя чашку на блюдце. — Комната как комната. — пожимает плечами Хван. — Стены, пол, потолок. Инструменты. Всё чисто, всё аккуратно. Ты явно заморочился. — Я никогда не делаю ничего наполовину. Если я создаю для тебя пространство, я создаю его идеальным. Ты достоин идеального. — Я не верю в то, что чего-то достоин. — Хёнджин отводит чуть мутный взгляд, глядя в окно. — Я получил больше, чем ожидал. Это настораживает. — Правильно настораживает. Ты умный. Оставайся таким. Несколько секунд они молчат. Кресло продолжает массировать спину Хёнджина, и он, сам того не замечая, чуть расслабляется, сползает ниже, позволяя телу принять эту механическую ласку. Однако Минхо видит то, чего не видят другие: лёгкую пульсацию на виске, чуть убыстрившееся дыхание, пальцы, которые бессознательно постукивают по подлокотнику. Хёнджин нервничает. Или возбуждён. — Какие инструменты тебе приглянулись. Чем бы ты хотел работать? Хёнджин мычит, не желая отвечать. — Да так, ничем конкретным. Я не присматривался. — Лжёшь. Ты трогал ножи, я знаю. — Ли произносит это без обвинения. — Расскажи, какой понравился больше всего. — Никакой. Я не хочу об этом говорить. — Почему? — Потому что это, как минимум, странно? Обсуждать инструменты для убийства, как будто мы выбираем столовые приборы. «Этот нож для мяса, а этот для профессора». Мне нужно время, чтобы привыкнуть, Минхо. Или ты думаешь, что я убивал каждый день? Ну нет. Спасибо, что обеспечил мне дебют, пф… Минхо резко встает и обходит стол, останавливаясь прямо перед креслом Хёнджина. Стоит так близко, что Хёнджин чувствует запах его парфюма. — Ты кое-что взял из комнаты. Я прав? — Я ничего не брал. — сердце Хвана пропускает колкий удар. Социопаты умеют врать — это их дар, их навык, их броня. И сейчас Хёнджин врёт виртуозно: прямой взгляд, спокойное дыхание, никакого румянца, никакой дрожи в голосе. — Пра-а-авда? Тогда ты не будешь возражать, если я проверю. — в глазах Ли загорается холодный огонёк, который Хёнджин уже научился распознавать. — Он протягивает руку и засовывает её под куртку Хвана. Пальцы скользят по ткани водолазки, по поясу джинсов, и натыкаются на что-то твёрдое, холодное, спрятанное за ремнём. Минхо вытаскивает это: в тусклом свете кабинета блестит лезвие того самого ножа. Самый острый и самый удобный. Хёнджин прихватил его, сам не зная зачем. Рука сама потянулась, просто потому что он чувствовал себя голым без оружия. — А это что? М? Кажется, ты сказал, что ничего не брал. — спрашивает Минхо, держа нож двумя пальцами и покручивая его, едва задевая краем кожу на щеке Хвана. Хёнджин дёргается в кресле, желая встать, но Минхо кладёт свободную руку ему на плечо и мягко возвращает обратно. — Черт! А где моя свобода, о которой ты говорил? — выплёвывает Хёнджин, с прорезавшейся злостью, которую он не всегда может контролировать. — Ты что, камер там понаставил? Следишь за каждым шагом? Это ты называешь «ты можешь уйти в любой момент»? Минхо прикладывает указательный палец к его губам, останавливая поток обвинений. Хван покорно замирает, чувствуя, как холод чужого пальца проникает сквозь кожу. — Камер там нет. Я просто отлично чувствую тебя. Я знаю, когда ты врёшь, когда ты боишься, когда ты хочешь, когда ты злишься. Это не слежка. Называй как хочешь, но не так. Он убирает палец с его губ, но руку с плеча не снимает, смотря сверху вниз. Минхо восхищен. Только что он обнаружил, что его любимый экспонат оказался ещё более ценным, чем он предполагал. — Ты украл нож, Хван. Это значит, что он тебе понравился, и ты уже думаешь о том, как его использовать. Ты принимаешь свою природу. Я не злюсь. Я доволен. Он кладёт нож на стол, лезвием от себя, и делает шаг назад, возвращая Хёнджину личное пространство. — Можешь оставить его себе. Это подарок. Ещё один. Ты уже понял, что я люблю дарить тебе подарки. Но в следующий раз, когда захочешь что-то взять, просто скажи и я дам. Ты не должен красть у меня. Не забывай про манеры, пока ты в моем обществе. Массаж всё ещё работает, и это создаёт сюрреалистический контраст: механические руки разминают напряжённые мышцы Хёнджина, пока он смотрит на нож, который только что извлекли из-под его куртки, и на человека, который только что прикоснулся к его губам. Его мысли бегают по голове, как бешеные. Злость. Стыд. Облегчение. Минхо опять его переиграл и оказался на шаг впереди. Опять заставил чувствовать себя предсказуемым. — Ты меня бесишь. Знаешь это? — говорит он наконец, и это звучит почти как признание в любви. Но любви между ними никогда не бывать. — Знаю, Хван. Это почти взаимно. Именно поэтому нам хорошо вместе. Мы не даём друг другу расслабиться. Мы не даём друг другу стать… скучными. Он берёт нож со стола, поворачивает его в пальцах, разглядывая лезвие. — Хороший выбор, кстати. Керамика. Не магнитится и не оставляет металлических следов. Идеален для деликатной работы. Ты явно разбираешься. — Ну жизнь научила. — бросает Хёнджин, сводя брови. — А теперь я пойду. Ты вроде хотел мне ещё что-то сказать? — Завтра что-нибудь интересное тебе подкину. — говорит Минхо, и Хёнджин уже собирается подняться с кресла, уже мысленно прокручивает в голове дорогу домой и горячий душ, который примет сразу же, как переступит порог. Но Минхо не заканчивает. — Но это завтра. А сегодня у меня к тебе другой вопрос. Хёнджин замирает на полпути. Его ладонь, уже лежавшая на подлокотнике, напрягается. Он смотрит на Минхо и видит, что, неуверенность, что ли? Нет, не может быть. Сам уже не может просчитать до конца свой ход. Видимо на этот раз язык работал быстрее головы. Забавно. — Что за вопрос? — настороженно спрашивает Хёнджин. Он уже научился: когда Минхо задаёт вопросы, за ними всегда что-то стоит. Всегда. — Ты поедешь со мной на мероприятие? Хёнджин моргает. Вопрос настолько не вяжется со всем, что они обсуждали до этого, ножи, убийства, что он на секунду теряет дар речи. — Какое еще мероприятие? Ты собираешься сводить меня в кино? В зоопарк? На карусели? — в его голосе прорезается колючая ирония, которая всегда появляется, когда он не понимает, куда клонит собеседник. — Благотворительный ужин, скука смертная. — отвечает Минхо, игнорируя сарказм с той же лёгкостью, с какой нож проходит сквозь масло. — Потом планируется афтер-пати. Там будет чуть менее скучно, но всё равно. Я ненавижу такие вещи. Он произносит это так, будто признаётся в чём-то постыдном. Его губы чуть кривятся — тема ему действительно неприятна. Хёнджин замечает это, и где-то внутри него включается механизм, который возникает, когда он чует чужую слабость. — Ты ненавидишь благотворительные ужины? — переспрашивает он, откидываясь обратно в кресло. Массаж всё ещё работает, и его тело расслабляется, пока разум напрягается в попытке разгадать очередную загадку Ли Минхо. — Ты? Человек, который живёт ради власти, денег и манипуляций? Ты ненавидишь мероприятия, где можно всё это получить даром? — Именно поэтому я их и ненавижу. Там слишком много людей и фальши. Каждый пытается что-то получить от другого, и это так очевидно и безыскусно. Я смотрю на них и думаю: «Неужели вы не можете быть хитрее? Неужели вы не понимаете, что ваша лесть выглядит как дешёвая позолота?» Это утомляет меня. Минхо скользит острым взглядом по Хвану, фиксируя положение его рук — скрещены на груди. Значит, немного заинтересовался. — Но идти надо. Это часть моего образа как никак. Если я перестану появляться, начнутся вопросы. А вопросы мне не нужны. Поэтому я иду. И я подумал… — он делает крошечную паузу, чем-то веселя Хёнджина еще больше, — В этот раз я мог бы пойти не один. Хёнджин пялится на Минхо огромными глазами и вдруг понимает: Минхо не планировал этого. Это — импровизация. Как странно знать, что Ли принял решение, только что под влиянием какого-то порыва, которого он сам, бедняжка, возможно, не понимает. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Ты ебанутый? — чуть ли по слогам переспрашивает Хван. — А почему нет? — Минхо, кажется, вовсе не сомневается в своей затее. — Ты хорошо выглядишь, когда моешься. Костюм на тебя уже начали шить дня два назад. Это я заранее позаботился о том, вдруг, в свет придётся тебе выходить. Гавон сказала, почти готов. Ты умеешь держать лицо. Ты умеешь молчать, когда нужно, и говорить, когда нужно. И ты единственный человек в этом городе, с которым мне не так пресно жить. Хёнджин хохочет во весь голос. Сдерживать такое он не умеет, да и чересчур нелепо сейчас Минхо распинается перед ним: то ли опять пытался загипнотизировать манипуляциями, то ли решил прикинуться простачком. С Хваном такое не прокатит. Доверять пустым словам он уже надоверял. Больше не хочется. — То есть я для тебя развлечение? Живая игрушка, которую можно выгуливать на светские рауты, чтобы скоротать время? Знаешь что, Ли Минхо… — Я знаю. — перебивает Минхо, внезапно становясь очень жёстким и даже рассерженным. Его такие необоснованные припадки веселья раздражают сильнее, чем задержка выполнения заданий его помощниками. Лучше не играть с огнем. Но, на самом деле, сейчас Минхо еще держится и позволяет Хёнджину дерзости, зная, что это всего лишь его способ защититься. Ну что ж поделать, человек с кучей травм. — Я знаю всё, что ты сейчас скажешь. Я тебя использую, я играю с тобой, я не имею права распоряжаться твоей жизнью. Это ты хотел мне высказать? Но давай посмотрим правде в глаза: ты сам выбрал эту жизнь. Ты сам согласился. Ты сам поставил условия. И одно из них — партнёрство. А партнёры ходят на мероприятия вместе. Так что это не обсуждается. — Не обсуждается? — Хёнджин вскидывает бровь, барабаня пальцами по подлокотникам. — А моё мнение? Оно за говно принимается? Ты говорил, что я могу отказаться. Ты уже второй раз ставишь меня под сомнения. Минхо цыкает. Хёнджин уже ходит у края. И будет ошибкой, если он сделает еще один любой шаг. Ли встаёт из-за стола, подходит к окну и несколько секунд смотрит на пейзаж, чтобы сбавить пар. — Смешно тебе? Мне тоже. Ведь я не планировал тебя звать. Мысль пришла только что. Я вдруг подумал… а почему бы и нет? Почему я должен сидеть там один, среди этих марионеток, когда у меня есть ты? Это не было частью плана. Спонтанно решил. Он оборачивается и смотрит на Хёнджина. — Со мной такое редко бывает. Я всё планирую и просчитываю. Но ты постоянно ломаешь мои расчёты. Интригует это меня. Поэтому я хочу, чтобы ты пошёл со мной… Он снова запинается, и Хёнджин видит, как его челюсть чуть сжимается. Минхо ищет слово и не находит. И когда еще в своей жизни он не находил нужного слова? Или Хван первопроходец? — Как аксессуар, да? — подсказывает Хёнджин с едкой усмешкой. — Как партнёр. — отрезает Минхо. — Ты хотел быть партнёром. Вот и будь им. Партнёры ходят на мероприятия. Там будут люди, с которыми тебе, возможно, придётся иметь дело в будущем. Ты должен знать их в лицо. Это часть твоей работы в какой-то степени. — Работы? Работа у тебя — это убивать. А стоять с бокалом шампанского и улыбаться богатым ублюдкам… для меня это сущее наказание. — тот скептически хмыкает. — Одно другому не мешает, Хван. — Минхо возвращается к столу и садится на его край, оказываясь ближе к Хёнджину. — Некоторые из этих «богатых ублюдков» могут однажды оказаться в твоей комнате. И тебе будет полезно изучить их заранее, понять их слабости и привычки. Это охота, пойми. Хёнджин протяженно вздыхает, так как понимает, что спорить бесполезно. Однако всё равно хочет оставить за собой последнее слово. — Ладно, я пойду. Но только потому, что мне интересно посмотреть, как ты будешь страдать в окружении всех этих фальшивых людей. Это будет по-своему развлекательно. — Договорились. Сейчас заедь в пентхаус за костюмом. Встретимся уже у входа. Не опаздывай. Хёнджин встаёт с кресла, на этот раз окончательно. Массаж замолкает, и в кабинете снова воцаряется тишина. Он подходит к столу, берёт нож, который Минхо вернул ему, и демонстративно прячет его обратно за ремень, глядя прямо в глаза своему… партнёру. Кем бы ни был для него Ли Минхо, он точно не друг. На этот спектакль Минхо лишь приподнимает один уголок губ. — Ты странный. Ненавидишь людей, но идёшь на благотворительный ужин. Ты ненавидишь фальшь, но сам фальшивее всех. Ты хочешь, чтобы я был свободен, но не отпускаешь меня ни на шаг. Ты противоречив до абсурда. — говорит Хёнджин, застёгивая куртку. — Противоречия — моя природа. Или ты ещё не привык? — Я никогда к этому не привыкну, придурок. — Вот и хорошо. Привыкание может стать началом конца. Когда ты привыкнешь ко мне, я стану тебе скучен. А я не хочу быть скучным. Я хочу быть незабываемым для тебя. Он раскрывает ладонь, как будто предлагает что-то невидимое. Хёнджин смотрит на эту ладонь и думает о том, сколько жизней она оборвала, ни разу не испачкавшись в крови. Сколько судеб изменила, ни разу не дрогнув. Сколько людей отправила в небытие, оставаясь при этом идеально чистой, идеально гладкой, идеально холодной. Очень хочется плюнуть ему в руку, но так дико опускаться желания не было. Хёнджин просто хмыкнул и вышел из кабинета. В коридоре его уже ждёт не дождется Гавон. — Нам нужно в ателье, где вы примерите костюм для ужина. Господин Ли распорядился, чтобы всё было готово в кратчайшие сроки. — Скажите, он всегда такой мерзкий? Или это я на него так действую? Гавон на мгновение задумывается, решая, стоит ли отвечать честно. — Господин Ли редко бывает спонтанным. И ещё реже заинтересованным в ком-либо. Вы, думаю, исключение. — Это хорошо или плохо? — ухмыляется Хван, наклоняясь над ней. — По-разному. Как господин Ли захочет. — в голосе Гавон слышится нечто странное, как будто сочувствие. Но чему тут сопереживать? Что Минхо намеревается сожрать Хёнджина своим безумием, не оставив и косточки? Так Хван и без её жалости об этом знает. Даже готов к такому исходу.