symbiosis.

Вот это Минхо просчитался, назвав место, где Хёнджин должен был забрать свой пафосный наряд, ателье. Это же целый дом моды! Хёнджина ставят прямо на подиуме перед огромным зеркалом в полный рост, и целых три портных кружат вокруг него, подкалывая булавками, одёргивая рукава, поправляя плечи. Он никогда в жизни не носил костюм. Даже на выпускной в школе. Да он там и не появился, потому что его к тому времени уже вышвырнули. А теперь на нём Prada. Идеально скроенный: созданный для его тела, для его широких плеч, для его длинных ног и худощавой талии. — Господин Хван, костюм сидит идеально. Вы позволите? — произносит старший портной, отступая на шаг. Хёнджин кивает, не отрывая взгляда от своего отражения. Поправлять, кажется, нечего: костюм облегает его, как вторая кожа.

Дьявол носит Prada.

Гавон ждёт его в машине. Она окидывает его быстрым, профессиональным взглядом и удовлетворённо кивает. — Вам идёт. — Я похож на дорогую куклу.— отвечает Хёнджин, забираясь на заднее сиденье. — Нет. С вами господину Ли будет не стыдно появиться на публике. Это сложнее, чем вы думаете. Советую прямо сейчас серьезно настроиться на мероприятие. Автомобиль движется. Хёнджин увлеченннр смотрит на город, который видит каждый день, но никогда - из окна такого автомобиля, в таком костюме, с таким человеком рядом. И вдруг чувствует, как внутри что-то сжимается. Нервничает. Он, Хван Хёнджин, что не боялся ни отцовского ремня, ни уличных драк, ни монтировки в лифте, нервничает перед благотворительным ужином. Сюрреализм! Но ему действительно страшно. Они подъезжают к дворцу, настоящему дворцу. Это был один из тех, что построен ещё при королевской династии, а потом отреставрирован и превращен в место для приёмов, арендовать которое стоит больше, чем вся его жизнь. Его каменные стены подсвечены мягким золотым светом. Перед входом разложена ковровая дорожка, по бокам уже переминаются с ноги на ногу репортёры. Постепенно строится шеренга автомобилей, из которых выходят люди в бриллиантах и шёлке. И посреди всего этого великолепия вписан Ли Минхо. Он стоит в стороне от основного потока гостей и курит. Опять сменил костюм на более праздничный, немного переливающийся при определенном свете. Минхо, признаться, выглядит как Бог, спустившийся на землю, чтобы показать смертным, как они ничтожны. Но в его глазах уже сидит знакомая скука, из-за того, что он вынужден находиться среди людей. — Ты опоздал. — Ли нужна всего секунда, чтобы заметить свой автомобиль. — На две минуты. Это не считается. Минхо тушит сигариллу о край мраморной пепельницы и окидывает Хёнджина тем же оценивающим взглядом, что и Гавон. Только его взгляд тяжелее. Он скользит по плечам, по талии, по бёдрам, задерживается на лице, а после говорит почти шепотом: — Костюм сидит хорошо. Прада тебе к лицу. Запомни это ощущение. Вдруг оно больше не повторится. — Твои переживания обо мне трогательны до слёз. — Хван поправляет манжеты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но сердце бьётся быстрее, чем нужно. — Вход там. — Минхо кивает в сторону массивных дверей, украшенных резьбой. — И пожалуйста, не открывай рот, как зевака. Это не музей, а место, где люди едят друг друга. Ты должен выглядеть так, будто ты здесь родился, а не словно тебя нашли на помойке и отмыли. — Пф... ну ты просто источаешь комплименты сегодня. — Я не хочу, чтобы ты меня опозорил. Двери распахиваются перед ними. Хёнджин на мгновение замирает на пороге, забывая всё, чему его учили и Минхо, и жизнь, и инстинкты. Потому что то, что открывается его глазам, не поддаётся описанию. Главный зал дворца превращён в подобие райского сада. Только рай здесь не божественный, а рукотворный, продуманный до мелочей, оплаченный миллиардными пожертвованиями. Под потолком, расписанным старинными фресками, парят десятки тысяч огоньков системы из светодиодов и прозрачных нитей, создающая иллюзию, что ты стоишь под звёздным небом. Вдоль стен посажены живые деревья, которые шелестят от лёгкого ветерка, создаваемого скрытыми вентиляторами. Между ними спрятались столы, накрытые белоснежными скатертями до пола. На них башни из бокалов, горы фруктов, подносы с закусками, названия которых Хёнджин даже не знает. И всюду люди. Мужчины в смокингах и костюмах, женщины в платьях, сверкающих редкими камнями и жемчугами. Все они разговаривают, смеются... и их улыбки кажутся Хёнджину волчьими оскалами, а смех карканьем ворон. Его подташнивает в буквальном смысле. К горлу подкатывает комок от количества людей, в частности от их оценивающих взглядов. По личным ощущениям: он стоят посреди всего этого, как ворона в стае павлинов, и каждый из павлинов смотрит на него и думает: «Ты не наш, чужак. Тебя здесь не должно быть». Хёнджин теребит край пиджака, убеждая себя в том, что он до сих пор в дорогой одежде, ее с него не содрали и не сделали его нагим. — Я сейчас блевану... прямо на этот мраморный пол. Это будет очень аристократично? — шепчет он, чуть наклоняясь к Минхо. Ли поворачивает голову, смотрит на его позеленевшее лицо, на испарину, выступившую на лбу... Хван не шутит. Действительно его сейчас стошнит. Опозорит же. — Терпи. — говорит он жёстко, хватая Хёнджина за локоть. Его пальцы сжимаются с силой, и Хёнджина начинает мутить сильнее. — Терпи, я сказал. Ты Хван Хёнджин. Ты размозжил человеку голову и спал спокойно. А теперь тебя тошнит от светского вечера? Соберись. — Здесь их сотни. Они смотрят и оценивают меня... — шипит в ответ Хван, пытаясь выдернуть руку из хватки. — Они - ничто. — обрывает Минхо, увлекая его в самую гущу. — Ты пустота и сила. Иди вперёд с высокой головой и холодными глазами. И заставляй их расступаться. Они погружаются в толпу. Рука Минхо так и лежит на рукаве пиджака Хёнджина, что, на самом деле, хорошо удерживает его от паники. Ведь рядом такой же монстр, как он, просто люди здесь его знают достаточно, чтобы поверить в его невинность. — Господин Ли! — к ним приближается пара: высокий седовласый мужчина с лицом и женщина в платье цвета шампанского, увешанная бриллиантами, как новогодняя ёлка. — Как мы рады вас видеть! Вы, как всегда, блистательны! Минхо останавливается, мгновенно преображая лицо. На нём появляется "обаятельная" улыбка, которую он надевает, на вид, без труда. Хёнджин наблюдает за этой трансформацией с научным интересом. Вот оно. Чудовище в своей естественной среде обитания. Безупречная маскировка. — Господин и госпожа О. Рад видеть вас в добром здравии. — Минхо склоняет голову под углом, который полагается по этикету. — А кто этот очаровательный молодой человек с вами? — спрашивает госпожа О, переводя любопытный взгляд на Хёнджина. — Ваш новый... протеже? Хёнджин открывает рот, чтобы ответить что-нибудь колкое, в своём обычном духе, но Минхо опережает его. Его пальцы чуть сильнее сжимают локоть в значении, «молчи». — Мой деловой партнёр, Хван Хёнджин. Прошу любить и жаловать. Госпожа О протягивает руку, унизанную кольцами, с длинными наращенными ногтями, и Хёнджин, подавив инстинктивное желание отдёрнуть ладонь, пожимает её. У женщины рука холодная, вялая, как дохлая рыба. Он ненавидит её мгновенно. — Хван Хёнджин, Хван Хёнджин... — повторяет господин О, пробуя его имя на вкус. — Не припомню вас в наших кругах. Чем вы занимаетесь? — Я консультант... по вопросам безопасности. — уверенно отвечает Хёнджин, хотя внутри клокочет тошнота. — О, это так важно в наше время! — всплёскивает руками госпожа О. — Везде эти ужасные люди, преступность растёт, бизнесу угрожают. Вы, должно быть, очень востребованы. — Да, я уникален. — говорит Хёнджин, глядя ей прямо в глаза. — Таких, как я, больше нет. Те, кто думают, что могут меня заменить, глубоко ошибаются. Я лучший в своём деле. Минхо чуть заметно напрягается, пусть и улыбка с лица не сходит. Хёнджин продолжает, получив от молчания Ли полную вседозволенность: — Знаете, большинство людей в этой индустрии дилетанты. Они думают, что безопасность состоит из сейфов, камер, охраны. Но настоящая безопасность строится на предвидении. Это знание человеческой природы. А ее я знаю лучше, чем кто-либо. Я изучал её годами. На практике. Господин О хмурится. Что-то в словах Хёнджина ему не нравится, но он не может понять, что именно. Просто не привык, когда в лицо тычут правдой о том, что все богатые люди, которые сейчас собрались во дворце - посмешища для Хвана. Да и не только для него. — И что же вы узнали? — Что люди - это скот. Может и красивый, дорого одетый, с бриллиантами и титулами, но скот. Ими движут три вещи: жадность, страх и тщеславие. Тот, кто понимает это, может управлять кем угодно. Хоть целым стадом. — отвечает Хёнджин с лёгкой, невинной улыбкой. Госпожа О нервно смеётся, господин О хмурится ещё сильнее. Минхо, сохраняя на лице маску невозмутимости, чуть заметно тянет Хёнджина за локоть. На этот раз сигнал был таков: «замолчи, пока не стало хуже». — Ваш партнёр очень прямой человек. — выдавливает господин О, наверное уже строя в голове планы, как избавиться от Хёнджина. — Я ценю прямоту. — отвечает Минхо с той самой улыбкой, которая на самом деле означает «я сейчас убью его собственными руками, но сначала поиграюсь в хорошего с вами». — А теперь прошу нас извинить. Нам нужно поприветствовать остальных гостей. Он уводит Хёнджина прочь, и как только они отходят на достаточное расстояние, его пальцы сжимаются на предплечье Хвана до боли. — Ты что творишь? Ты в своем уме? Кто дал тебе право так изрекаться? Я разве разрешал вступать в разговоры с моими партнёрами? — цедит он сквозь зубы, продолжая улыбаться для случайных зрителей. — Я просто отвечал на вопрос, не кипи так. — Хёнджин вырывает руку из его пальцев и брезгливо отряхивает её. — Ты сам сказал быть собой. Я это и делал. А ты что хотел? Чтобы я стал милым и пушистым? — Я хотел, чтобы ты не выделялся и не привлекал внимания. А ты устроил цирк! — Так цирк и происходит здесь. — Хёнджин обводит рукой зал. — Все эти люди клоуны. Я просто назвал вещи своими именами. Я не хамлю людям, Минхо. Это они обижаются на факты. Что мне поделать? Два омута, которые живут в глазах Минхо, буравят Хёнджина насквозь. Кажется, что он сейчас ударит прямо здесь при всех. Но он не посмеет, так как это не записано в его планах. Хёнджину несказанно повезло, что Минхо идёт на уступки, которые другим и не снились. Да, видимо, и вправду Хван особенный. — Знаешь что, развлекайся сам. — бесстрастный тон Минхо пугает больше, чем злость. — Ты так хотел свободы, вот она, получай. Я не буду стоять над тобой весь вечер. Хочешь позориться - позорься. Хочешь шокировать публику - шокируй. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Он разворачивается и вальяжно уходит, как будто ничего не произошло. Его фигура в чёрном костюме растворяется в толпе, и Хёнджин остаётся один посреди чужих людей, которые смотрят на него с любопытством, с подозрением, с лёгким испугом. Чужак. Монстр, притворяющийся человеком. Хван растерянно стоит несколько секунд, переводя дыхание. Затем поправляет галстук и расправляет плечи, поднимая голову. И шагает в толпу навстречу высшему обществу, которое он только что назвал скотом. С высоко поднятой головой, с холодными глазами, как и приказал Ли Минхо. Прямо сейчас он идёт знакомиться с теми, кого, возможно, однажды убьёт или использует. Это не важно. Важно то, что он больше не прячется ни от кого. Посреди этого благоухающего места, как ни странно, Хёнджин довольно быстро осваивается. Он идёт вдоль фуршетных столов, засунув руки в карманы брюк, и глазеет по сторонам с детским любопытством. Такое он испытывал однажды, когда в десять лет он впервые попал в зоопарк со школьной экскурсией и заглянул в террариум с экзотическими змеями. Тогда он загадал желание стать одной из этих рептилий: они красивые, но склизкие и умеют выпускать смертельный яд. Возможно, его желание сбылось. И красивый, и яд выпускает. Здесь Хёнджин не пытается заводить разговоры и не ищет знакомств. У него нет стремления понравиться, но хочется впитывать информацию, которая однажды может пригодиться. Вот пожилой господин с моноклем и тростью говорит о фондовых рынках дрожа всем телом. Нервное? Болезнь? Или страх, что его бизнес вот-вот рухнет? Хёнджин запоминает. Вот молодая женщина в алом платье с декольте до поясницы. Она смеётся слишком громко и звонко, а каждые тридцать секунд прикасается к виску, будто поправляя невидимую прядь. Невроз? Или дурное воспитание? Хёнджин запоминает. Вот группа мужчин у барной стойки. Они, как он слышит, обсуждают политику, и один из них всё время оглядывается через плечо. Боится, что подслушивают? Или боится, что его слова дойдут до того, кому они не предназначены? До Ли Минхо, например? Хёнджин запоминает. Пусть он и чувствует себя чужим, но это чувство ему знакомо. Он был чужим всегда: в школе, в университете, на работе, в собственной семье. Быть чужим - это его естественное состояние, зона комфорта. Но живые тянутся к нему. Особенно женщины. О, эти женщины. — Вы друг Ли Минхо? — спрашивает одна из них, подплывая к нему с бокалом шампанского. Ей, наверное, около тридцати - уже без шансов, да простят его взрослые дамы. Тёмные волосы убраны в высокую причёску, открывающую длинную шею. Платье облегающее, с разрезом до бедра. Глаза очень цепкие, и от этого не по себе. Она смотрит на него, как на редкий десерт, который хочется попробовать, но страшно испортить фигуру. — Я видела, как вы вошли вместе. Вы, должно быть, особенный. Минхо никого с собой не приводит. — Я его деловой партнёр. — Как скучно. Я надеялась, что вы его... кто-то более близкий.— она делает глоток шампанского, глядя на него поверх бокала, стреляя глазками. — Я много кто для него. — ехидно отвечает Хёнджин. — Но "близкий человек" это слишком размытое понятие. Не находите? Она переливчито смеётся и кладет свои пальцы на его рукав. — О, вы умны. Это редкость среди мужчин в этом зале. Как вас зовут? — Хван Хёнджин. — Я Чхве Айрин. Моя семья владеет сетью отелей. Вы, наверное, слышали. — Не слышал. Но теперь буду знать. Если не забуду. Она снова смеётся, чуть сильнее сжимая его пиджак. Хван позволяет ей этот жест. Социопаты, как учат учебники, периодически хотят душевной близости, признания, покровительства... и хотя Хёнджин не ищет этого у богатых незнакомок в люксовых платьях, он не отказывается от внимания. Внимание - это валюта. А он, Хван Хёнджин, всю жизнь был нищим. Теперь пришло время богатеть. К тому моменту, как он отходит от госпожи Чхве, его окружают ещё две дамы. Одна юная, с фарфоровым личиком, явно чья-то дочь, выведенная в свет впервые. Она краснеет, когда он смотрит на неё, и прячет глаза за веером. Другая постарше, более властная. Она спрашивает, не актёр ли он случайно, потому что у него такая интересная внешность, но притягательная. Хёнджин не знает, как реагировать на это замечание, и просто отвечает: «я не актёр, но играть умею». Дамы смеются. Ситуация повторяется снова и снова. Он здесь новинка и экзотика для остальных. Он партнёр Ли Минхо, а это само по себе хорошая рекомендация. И женщины чуют его опасность, как акулы чуют кровь. А они падки на плохих парней. Где-то через полчаса такого общения он начинает уставать. Его челюсть ноет от вынужденных улыбок, глаза устали от пристального разглядывания. И терпение на исходе от того, что нужно приходится сдерживаться и не говорить то, что он на самом деле думает. А думает он многое. Например, что их вежливость - это форма каннибализма. Их интерес к нему обычный голод. Хёнджин стоит среди них, как волк среди овец, и овцы не понимают, что он волк. Они думают, что он овца в волчьей шкуре. Какие идиоты. Он подносит ко рту бокал с шампанским, который ему навязала одна из дам, и делает глоток. Пузырьки ударяют в нос. Ему не нравится. Он ставит бокал на поднос проходящего мимо официанта и поднимает глаза и встречается взглядом с Минхо. Тот стоит в противоположном конце зала, у колонны, увитой живыми орхидеями. Ли наблюдает за ним уже давно. Его тёмные глаза следят за каждым движением и жестом, за каждой женщиной, которая подходит к его протеже. И на его губах играет кошачья ухмылка. Он развлечён. Минхо поднимает свой бокал и салютует Хёнджину через весь зал. Жест получается издевательским, так и врезать ему захотелось по самодовольствию. Но от Хвана уже не скрыть как пальцы Минхо напряжены сильнее, чем обычно. Его поза, расслабленная на первый взгляд, на самом деле показывает позу хищника, который следит за добычей. Но Хёнджин - не добыча. И Минхо это знает. Так за кем же он следит? Хёнджин отводит взгляд, так как не хочет играть в гляделки через весь зал. Но краем глаза продолжает наблюдать: Минхо отталкивается от колонны, говорит проходящему мимо гостю какую-то пустую любезность и движется к нему. — Ты привлёк внимание. — томно мурлычет Минхо. — Половина женщин в этом зале уже хотят с тобой переспать. Другая половина надумывает выйти за тебя замуж. Ты доволен? — Я не просил их внимания. Они сами. — непринужденно бурчит Хёнджин, пожимая плечами. — О, я видел, как ты не просил. Ты стоял и смотрел на них своими загадочными глазами, а они противно таяли. Ты прирождённый манипулятор, Хван Хёнджин. Только неопытный. Тебе бы подучиться. — У тебя? — Пожалуй. Но не сегодня, ты уже достаточно развлёк публику. Иди за мной. Он разворачивается и шагает через зал. Хёнджин, поколебавшись секунду, следует за ним. Они проходят мимо оркестра, негромко играющего что-то классическое. В дальнем конце зала, скрытом от основного потока гостей живыми деревьями в кадках, стоит уединённый столик на двоих, накрытый белой скатертью. Сервировка здесь на две персоны. Свеча в серебряном подсвечнике. Бутылка красного вина, уже открытая. — Нечего так жадно всё рассматривать, сядь. — Мы что, на свидании? — Хёнджин приподнимает бровь, но садится. Стул мягкий, обитый бархатом. Всё здесь мягкое. Кроме Ли Минхо. — Если бы это было свидание, то здесь были бы розы. А розы, как по мне, это пошло. А я не такой. — отвечает Минхо, занимая место напротив. — Воу, да ты что? Ты - воплощение пошлости. Только в твоём случае пошлость стоит миллиард вон и называется искусством. Минхо усмехается и берёт бутылку, разливает вино по бокалам. Один он подвигает к Хёнджину. — Попробуй, это Шато Марго. Ты такую когда-то разбил в своем кафе. Решил, что ты должен попробовать, прежде чем крушить еще одну. Или ты вылечил проблемы с гневом? Хёнджин брезгливо смотрит на вино, которое маслянисто переливается в свете свечи, и отрицательно качает головой. — Я не пью. — Совсем? — Я пил раньше, когда было совсем невыносимо. Но сейчас я должен быть в трезвом уме. Нужно уметь переживать то, что неприятно. Иначе зачем всё это? Зачем эта комната, эти ножи, эти люди? Если я не буду чувствовать, я не смогу... делать то, что ты от меня так хочешь. — Это мудро. Я сам не пью почти, если только когда нужно поддерживать видимость. Алкоголь притупляет. А притуплённый ум рождает ошибки. Я не ошибаюсь. — Никогда? — Да. — Ты так уверен в своей непогрешимости, что не замечаешь, как становишься предсказуемым. А предсказуемость для тебя же есть слабость. Разве нет? Минхо прищуривается и начинает ощущать покалывание в груди. Буря медленно начинается. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — Ну что там? — Ты не боишься меня. Ценно. Произнесенное слово точно имеет вес. Минхо такие не бросает на ветер. Слово, которое для такого, как Минхо, почти клятва о вечности. — Я думал, ты меня сейчас ударишь за тот цирк, который я устроил. Ха-ха... — говорит Хёнджин, отводя взгляд с нервным смешком. — Я хотел, признаю. Но потом я подумал: зачем? Ты такой, какой есть. Я не могу изменить тебя, да и не хочу. Ты импульсивен. Ты вспыхиваешь, как порох, а потом остываешь. Ты не умеешь притворяться. Хотя нет, умеешь, но не так виртуозно, как я. Минхо берёт свой бокал, делает глоток. Вино оставляет тёмный след на его губах, и он слизывает его, почти вызывая у Хёнджина развращенные мысли. — Я, знаешь ли, маскируюсь и играю роли. И я так хорошо это делаю, что иногда сам забываю, какой я настоящий. Если он вообще существует, этот настоящий я. — Самоутверждаешься за счёт меня? — раздраженно выдыхает Хван и тупит взгляд в пол. — Именно. — тот быстро кивает. — И-мен-но. Свеча между ними потрескивает. Вино в бокале Минхо медленно убывает. Хёнджин смотрит на свои руки, которые больше не дрожат, а ногти больше не обкусаны. — Ладно, я тут подумал... тот мужчина с моноклем, кажется, у него тремор. И он постоянно оглядывается. По-моему, он боится кого-то конкретного. Минхо поднимает голову, загоревшись интерес. — Продолжай. — И ещё та женщина в красном невротичка. У нее куча навязчивых движенией. Это обсессивно-компульсивное расстройство. Её можно взять на этом. — Ты всё это заметил за полчаса? — Я же говорил, что лучший в своём деле. Это не брешь. — А ты быстро учишься. Из тебя выйдет толк. — Ну а как ты хотел. — отвечает Хёнджин, и на его губах впервые за вечер появляется улыбка. Но тут неуместно вибрирует телефон в кармане его пиджака. Хёнджин вздрагивает, чуть ли не подскакивая на месте. Но под твердым взглядом Минхо приходится держать себя в руках. Как только Хёнджин глядит в экран, его лицо мгновенно меняется. Смешливая гримаса рушится, и вся уверенность, которую он демонстрировал последние полчаса, весь лоск, который он натянул на себя вместе с костюмом, исчезли. Перед Минхо сидел тот заморённый мальчишка из трущоб, которого всё ещё можно достать одним звонком. Которого всё ещё можно ранить одним словом. Которого всё ещё держат на коротком поводке: и поводок этот в руках тех, кто дал ему жизнь, чтобы потом методично, год за годом, эту жизнь отнимать. — Кто звонит? — спрашивает Минхо, отставляя бокал. — Никто. Нужно отойти. — отвечает Хёнджин слишком быстро и резко, выдавая волнение с поличным. — Ответь здесь. — Минхо и не приказывает, и не просит, но точно хочет от Хвана, чтобы тот оставался в зоне доступа. Я хочу это слышать и знать, что и кто заставляет тебя бледнеть и дрожать. — Нет. Стул Хёнджина всё равно отъезжает. Он отходит к стене за листву искусственных деревьев и прижимает телефон к уху - слышит голос отца. Твою ж. — Ты, сука! Голос пьяный, пропитанный алкоголем насквозь. Он доносится из трубки с таким шумом и треском, будто звонят не из квартиры, а из преисподнии. На заднем плане что-то падает и разбивается. Бутылка, весь дом, голова матери... разбираться не очень хочется. — Ты где шляешься, а?! Мы тут с матерью с голоду пухнем, а ты где-то прохлаждаешься, да?! Думаешь, если ты там себе работу нашёл, то теперь лучше нас, да?! Думаешь, ты особенный, да?! Хёнджин стойко молчит. — Ты, гнида неблагодарная! — не унимается отец. — Мы тебя вырастили, мы тебя кормили, мы тебя на ноги поставили, а ты что?! Бросил нас подыхать, как собак?! Думаешь, раз ты там такой красивый, тебя везде с руками оторвут?! Да кому ты нужен, псих чертов?! Тебя даже врачиха та выбросила, потому что ты дерьмо! Хёнджин закрывает подрагивающие глаза. В висках отчаянно пульсирует кровь, как барабанная дробь перед смертной казнью. — А знаешь что? Я ведь тебя предупреждал. Я говорил твоей матери, что этот ребёнок, то есть ты, что ты не наш. Наш бы нормальным вырос. А ты всю жизнь испортил. И испортил ведь! Из-за тебя мы стали такими! Из-за тебя мы пьём! Из-за тебя, тварь ты неблагодарная! Ты думаешь, ты лучше нас?! Да ты хуже всех! Ты дьявол! И всегда им был, с самого рождения! Мы тебя терпели, кормили, одевали, а ты, ты... Отец уже задыхается в пьяном приступе ярости, закашливаясь. Хёнджин слышит, как что-то грохается, видимо, отец упал, может быть, швырнул что-то в стену. А потом тот снова подает свой голос: — Ты приедешь сейчас. Слышишь? Приедешь и привезёшь денег. Или я тебя из-под земли достану. Я тебе все твои зубы пересчитаю... — Замолчи. — шепчет Хёнджин. Минхо поднимает голову и настораживается, услышав такое холодное отчаяние. — Что ты сказал?! — шипит отец. — Ты кому это говоришь, щенок?! Я твой отец! Я тебя породил, я тебя и убью! Ты меня понял?! Приедешь. Сейчас. Или я... — ЗАКРОЙ РОТ, БЛЯТЬ! Хёнджин уже не может и срывается на истеричный крик. Социопат внутри него вырвался наружу, разрывая оковы контроля, и теперь он стоит, дрожа всем телом, вцепившись в телефон обеими руками, готовый раздавить его, сломать, уничтожить вместе с отцом, вместе со всей своей проклятой жизнью. — Ты мне не отец. Ты и мать - вы никто. Вы паразиты, которые живут на теле этого мира и думают, что имеют право кого-то судить. А ты знаешь, что я сделаю? Догадаешься? — Ах ты... — Я приеду. Однажды. И ты узнаешь, что такое настоящий Ад, но не тот, в котором ты живёшь. Я тебе его устрою своими руками. — Ты еще смеешь угрожать мне? Твои запугивания ничего не сделают, сын. — мужчина смеётся и у Хёнджина от его безразличия всё застревает в горле. Даже сил злиться уже не остаётся. — Только не называй меня сыном, прошу. Дам я вам деньги, но... Пока Хван был сосредоточен на своей груди, что очень тяжело вздымается, как будто он вот-вот отключится, и глаза его ничего не видят из-за пелены безумия, именно в этот момент Минхо бесшумно оказываеся рядом и кладет пальцы на ладонь Хёнджина, что держит телефон. — Достаточно. Отдай телефон. — Не лезь! — Хёнджин делает попытку вырвать руку, но пальцы Минхо сжимаются грубее. Выбора он, как обычно, не оставляет. — Я же сказал, отдай. Он сам вынимает телефон из побелевших пальцев Хёнджина и нажимает на кнопку отбоя. Экран гаснет, голос отца уходит, как исчезает кошмар при пробуждении. Но Хёнджин не просыпается. Он всё ещё был там, в своем прошлом, от которого никак не избавится. — Зачем ты вмешался?! Это был мой разговор! Моя семья! Ты не имеешь права влезать! — рычит он, разворачиваясь к Mинхо, искажая своё красивое лицо болезненной яростью. Он бросается на Ли, не контролируя себя, будучи движимым своей импульсивностью, которая отличает его от хладнокровности Минхо. Его руки метаются вперёд, целясь в горло, в грудь: лишь бы ударить и причинить боль кому-нибудь. Но Ли уже был готов. Он виртуозно перехватывает запястья Хёнджина, заламывая их вниз, и одновременно наотмашь с сокрушительной точностью ударяет его ладонью по лицу. Пощёчина вышла хлёсткой, честно, Минхо не хотел, чтобы получилось так сильно. Голова Хёнджина дёргается в сторону, и на его бледной щеке мгновенно проступил красный горящий след. — Ты распустил себя. Ты позволил какому-то пьяному ничтожеству, которое даже не достойно называться человеком, вывести тебя из равновесия. Ты позволил ему залезть тебе в голову. Ты почти поехал туда и принес денег. Почти стал снова тем жалким, избитым мальчишкой, который не мог дать сдачи. Это разочаровывает, Хван Хёнджин. — Да пошёл ты! — плюется Хёнджин, желая вырваться. — Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это! Ты не знаешь, что они со мной делали! — Я знаю, читал твое досье. Я знаю о каждом переломе, шраме, ожоге. Я знаю всё. И я могу сказать, что это не оправдание. Он отпускает одно запястье и хватает Хёнджина за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ему в глаза. — Ты не жертва. Ты берёшь, а не у тебя берут. Но пока ты позволяешь родителям дышать, звонить тебе и выплёвывать в трубку свой яд, пока ты дрожишь при одном их имени... вот тогда ты остаёшься их рабом. Убей их - и станешь свободен. В глазах у Хёнджина встает влага. Слезами он сам это назвать не может. Не капают - не плачет. Просто тело не выдерживает, что творится внутри. — Я не могу... не готов. Они мои родители, я... — Они не родители. Они фактически держали тебя в тюрьме всю жизнь. Но ключ от камеры у тебя в руке. Когда его заметишь? — Минхо не жалеет потратить сейчас все свои запасы энергии на то, чтобы растормошить разум Хвана: он у него слабенький и неокрепший для его назначения, а с таким работать не хочется. — Замолчи... На языке чувствуется кислый вкус. Плохой знак. Всё, что копилось годами: страх, ярость, унижение, ненависть, бессилие... всё поднялось из самой глубины и требовало выхода. Его желудок сжимается в спазме. Он отталкивает от себя Минхо и пытается отступить, но не успевает. Его вырвало. Проблема в том, что прямо на Минхо. На его безупречный чёрный костюм, на его идеальную рубашку, на его начищенные туфли. На мгновение время замирает, наверное, Хёнджина пора хоронить за такой поступок. Хван стоит, всё еще согнувшись пополам, хватая ртом воздух, и с ужасом смотрит на то, что наделал. Водянистая от того, что он ничего не ел за вечер рвота стекает по лацканам пиджака Минхо, капает на паркет и пачкает его собственные ботинки. Отвратительный запах попадает в нос и вызывает новый позыв, но нужно сдержаться во что бы то ни стало. Достаточно портить Минхо настроение. Ли остается в одной позе несколько минут: разводит руки по сторонам, чтобы не касаться запачканной одежды и вжимает голову в плечи. Его лицо преображает эмоция брезгливости. Ну прямо кот, наступивший в лужу. Он, кривясь, смотрит на свой испорченный костюм, потом на Хёнджина - и не говорит ни слова. Как так? Упрёка и оскорбления не будет? А Хван уже приготовился к расправе. Просто это выражение Минхо ощущается хуже любой брани. Хёнджин пошатнулся и рухнул на колени. Прямо в лужу собственного позора. — Отстань от меня... — хрипит он, упираясь ладонями в холодный камень, и мотает головой: волосы прилипают к влажным щекам, лезут в рот и делают его вид еще более ничтожным. — Оставь в покое... пожалуйста... я не могу... не сейчас... отстань... Минхо изучает его согнутую спину и дрожащие плечи. Что-то меняется в его глазах. Точно он увидел то, чего не ожидал увидеть. Или понял то, что не понимал раньше. — И что дальше? Пойдёшь к родителям? Или в свою каморку? Снимешь этот костюм, наденешь свою старую кофту с пятнами крови и будешь сидеть на матрасе, пока не сдохнешь? Это твой план? У Хёнджина нет для него достойного ответа. Да и что он может, когда минуту назад весь его желудочный сок, который изо всех сил старался поддерживать работу тела, давая ему энергию, выплеснулся наружу? Его лоб вдруг утыкается в колени Минхо совершенно неосознанно. Сил нет держать голову. А колени Минхо оказываются единственной опорой в этом мире, который снова рушится на глазах. Минхо громко цокает языком и хватает Хёнджина за воротник пиджака, рывком поднимая его на ноги. Хёнджин покачивается, но чудом удерживается на плаву, хватаясь за его плечи. — Вставай, хватит валяться. — без сочувствия твердит Ли, встряхивая Хёнджина еще раз. — Ты жалок и противен. Ты испортил мне костюм. Но я не дам тебе оставаться в этом состоянии. Он разворачивает Хёнджина к двери и легонько подталкивает, пусть и не пинком, но близко к тому. — Выходи на парковку. Живо. Я приведу себя в порядок и выйду следом. Если через пять минут тебя там не будет - пеняй на себя, Хван. Не советую идти против моих слов. Хёнджин делает несколько пробных шагов. Вроде бы получается не падать. Хотя ноги дрожат как у новорожденного барашка, голова кружится, горло чешется от рвоты и криков. Но лучше идти. Минхо четко дал понять, что играться не намерен. Да и на сопротивление нужна энергия, которой сейчас у Хвана абсолютный ноль. Хван может только кусать локти из-за того, что показал свою самую жалкую сторону. Так что единственное, что ему оставалось - подчиниться. Но он никогда не признает, что делает это по воле Минхо. У него судьба главная во всем. Она всегда же и вела его туда, куда он не хотел, и никогда не давала свернуть. Хван выходит в коридор и проходит мимо испуганной официантки, прижавшейся к стене, мимо Гавон, которая, кажется, ждет как раз его. Она ничего не говорит, только проводит его долгим, странно-понимающим взглядом. Швейцара распахивает перед ним дверь, выпуская из этой клетки. Парковка была пуста: только чёрные автомобили стояли ровными рядами, поблёскивая в свете фонарей. Хёнджин делает несколько шагов и останавливается у колонны, привалившись к ней спиной в ожидании. Ли Минхо в это время снимает испорченный пиджак, брезгливо морщась, и думает о том, что этот вечер вышел далеко за рамки его планов. Но также он довольствуется мыслью, что Хёнджин только что сломался. Не до конца, но трещина уже пошла. И именно тогда, именно в такие моменты, люди наиболее уязвимы для... глубокой, нерушимой связи. Для того, что он искал всю жизнь и, кажется, наконец нашёл. Он вытирает руки салфеткой, лениво бросает её в урну и направляется к выходу. Самому уже хочется поскорее покинуть этот зазнавшийся дворец. В темноте сознания теплилась непривычная мысль: Ему больно. Я должен это исправить. Минхо не знал, что это значит. Поэтому лучше перевернуть всё в другую сторону, чтобы не запутать самого себя. Больно ему? Минхо сделает больнее. *** Хёнджин сидит, привалившись виском к холодному стеклу, и смотрит, как за окном проплывают огни всех цветов радуги. Его бледное лицо с красным следом от пощёчины на скуле на контрасте, опухшими губами и кругами под глазами, которые, кажется, стали ещё темнее за этот вечер, уже сложно назвать красивым. Однако он и в такой виде остается привлекательнее, чем половина среднестатистического населения Кореи. Хван не говорит ни слова. Минхо тоже. Стратег молчит, просчитывая ходы. Увидел чужую слабость - уже прикидывает как её использовать. В дом они возвращаются глубокой ночью. Лифт поднимает их на верхний этаж в полной тишине и стуком сердца, который Хёнджину кажется оглушительным. Знакомый полумрак и запах сандала. Сегодня аромат кажется удушающим. Хёнджин первым выходит в коридор. Его шаркающие шаги раздражают Минхо, что сжал кулаки от дискомфорта. Хван проходит мимо гостиной и сворачивает в свою комнату. Сразу же он рушится на кровать лицом вниз, не сняв ботинок. Одеяло натягивает на голову, как ребёнок, прячущийся от монстров. Но монстры не снаружи, а внутри. Один живёт у него в голове, в воспоминаниях, в голосе родителей, которые изо дня в день звенит в ушах. Второй - да вот, стоит в дверном проёме, опершись плечом о косяк, и смотрит на него с неприязнью. — Ты уже належался, когда тебя привезли сюда избитым. Ещё несколько дней твоей спячки, тем более добровольной, я не выжду. — ворчит Минхо, покусывая нижнюю губу. — Отвали. — Это не обсуждается. — Тогда я снова сделаю так, чтобы меня вырвало на тебя. Хочешь? — скалится Хван, поворачиваясь на спину, показывая своё личико. — Ты такой непонимающий и глухой к чужим страданиям. Может, вторая порция на твой костюм тебя разбудит? Минхо беззвучно усмехается, чуть постукивая пальцами, сложенными на груди, по рукаву пиджака от другого костюма, в который он уже переоделся, сменяя испорченный костюм на домашний. — Не выйдет, я переоделся. А второй мой костюм ты можешь испортить только через мой труп. Или через свой. Что вероятнее. Он смотрит на неподвижный холм под одеялом, который зовётся Хёнджином. — Всё, я не хочу тебя видеть. Вставай. Иди умойся и рот прополощи. От тебя несёт за версту. Хёнджин резко сдёргивает одеяло с головы и садится на кровати, направляя острый взгляд в сторону Ли. — Что, целовать меня собрался? Тебя не должно волновать, что там у меня во рту. Ты мне не мамочка, не папочка, не стоматолог. И уж точно не любовник. Так с чего вдруг такая забота? Минхо замирает с озадаченностью. Нет, не может быть. Ли Минхо никогда не бывает озадачен. Но то, что щелкает в голове сейчас, ощущается именно так. — А ты хочешь этот поцелуй? Или просто болтаешь языком, как обычно? Теперь очередь Хёнджина замереть. Он сидит на кровати, сжимая одеяло в кулаке, и смотрит на Минхо. Его рот приоткрывается, но он недееспособен перед вопросом, который требует ответа. А он не знает, хочет ли. Не знает, что вообще происходит. Не знает, почему его сердце бьётся так быстро, и почему его ладони вдруг вспотели, и почему он не может отвести взгляд от губ Минхо, что сейчас чуть приоткрыты и ждут. — Я... — Понятно. — бурчит Минхо, когда пауза затягивается до неприличия. — Молчание тоже ответ. Иногда самый красноречивый. Он отталкивается от косяка и делает шаг назад в коридор. — Умывайся, Хёнджин. И ложись спать. Завтра у тебя задание. И мне не нужен киллер, от которого воняет блевотиной и нерешительностью. Дождавшись полного ухода Минхо, Хёнджин подносит ладонь к лицу и чувствует, как горят щёки. От пощёчины или от чего-то другого? *** Пробуждение на этот раз не похоже на все предыдущие. Никакого стука в дверь, голоса Гавон из коридора и запаха завтрака, доносящегося из кухни. Что-то неуловимое, как взгляд в затылок или чужое присутствие, которое чувствуешь кожей, даже не открывая глаз, действует на Хёнджина как раздражитель. Он неохотно выныривает из сна, цепляясь за остатки темноты, и первое, что он ощущает, это тепло. Рядом. Очень близко. Он открывает глаза и на автомате изо рта вырывается девчачий визг. Ну конечно, обнаруживать, что ты не один в своей постели не очень привыяно. Хёнджин отшатывается, вжимаясь спиной в изголовье, и таращится на того, кто лежит рядом с ним на подушке.

Ли Минхо.

В его постели.

На его подушке.

Ну, точнее постель и подушка принадлежат как раз-таки Минхо, но суть остаётся той же. Минхо лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на него с выражением невозмутимого спокойствия. Хван для него сейчас забавный, но в целом предсказуемый аттракцион. На Ли всё тот же домашний костюм, распахнутый на груди достаточно, чтобы видеть острые линии ключиц и бледную, без единого изъяна, кожу. Он выглядит так, будто провёл здесь всю ночь. И вообще для него это всё в порядке вещей. — Что?! Как?! Какого хера ты здесь делаешь?! — Хёнджин пытается отползти ещё дальше, но некуда: за спиной только изголовье, обитое кожей. Его сердце прыгает, как сумасшедшее. Хван ненавидит себя за страх, вернее, за неожиданность. За то, что Минхо опять сумел застать его врасплох. — Чш-ш-ш, тише, Хван. Весь дом перебудишь. А у прислуги сегодня выходной. Так что кричать бесполезно. Никто не придёт. — Я хочу знать, какого чёрта ты делаешь в моей постели! — В твоей постели? — Минхо приподнимает бровь. — Эта постель моя. Как и всё в этом доме. Ты просто пользуешься ею. Временно, бесплатно. Так что вопрос не в том, что я делаю в твоей постели. Вопрос в том, почему ты так бурно реагируешь на элементарные вещи. Он говорит это с флиртующим тоном: явно хочет выбить собеседника из равновесия. Его пальцы свободной руки медленно поглаживают край одеяла, и в этом жесте столько же угрозы, сколько и соблазна. Хёнджин смотрит на эти пальцы и чувствует, как по спине ползут мурашки. — Ты псих. — выдыхает он, не зная, что ещё сказать. — Мы это уже обсуждали. Мы два монстра на одной подушке. Разве это не романтично? — Это отвратительно. — Как скажешь. Минхо не двигается, продолжает лежать на боку, подперев голову рукой, и смотреть на Хёнджина так, будто он самое интересное, что он видел за последние несколько лет. Тишина разрастается, заполняет комнату, и Хёнджин чувствует, как она давит на уши, на виски и на горло. Он отводит взгляд первым, ругаясь про себя, что Ли снова побеждает. — Ну что, кого сегодня выберешь? Сделать тебе одолжение и позволить убить твоего... кого ты хочешь? Или моего делового партнёра подкинуть? На выбор. У меня сегодня щедрое настроение. Хёнджин рычит. Он отворачивается, натягивает одеяло на голову и сворачивается в клубок, как подросток, который не хочет идти в школу. — Никого я не хочу. Отстань. Дай поспать. — доносится из-под одеяла. — Ты спал восемь часов. Я считал. — Откуда ты знаешь, сколько я спал?! — Я здесь уже два часа. Лежу, жду, наблюдаю. Ты забавно морщишь нос во сне. И иногда разговариваешь. Знаешь, что ты говорил? Ты звал кого-то. Но не меня, так что я расстроен. Спина Хвана напрягается. Он не отвечает. Но Минхо и не ждёт ответа. Его голос продолжает струиться шелком: — Тебе снилась мать? Ты говорил: «Не надо, мама». И от этого делалось не по себе. Мне вообще редко делается не по себе. Одеяло над Хёнджином едва заметно дрожит. Минхо ухмыляется, продолжая издеваться над травматичным опытом Хвана. — Так что, может, всё-таки выберешь их? Своих родителей. Это было бы логично. Круг замкнётся. Ты войдёшь в красную комнату с теми, кто сделал тебя таким, и выйдешь из неё свободным. Я обеспечу алиби, обеспечу всё. Тебе останется только сделать. Хёнджин молчит. Под одеялом темно, душно, пахнет его собственным телом и остатками сна. Но даже сквозь эту темноту он ччувствует прожигающий взгляд Минхо. Он закрывает глаза и пытается снова провалиться в сон. Но что-то мешает. Что-то твердое упирается в его позвоночник. Он медленно поворачивает голову и выглядывает из-под одеяла. Минхо лежит в той же позе, но теперь в его свободной руке - пистолет. Минхо держит его непринуждённо, как другие держат телефон или пульт от телевизора. Дуло ощутимо упирается в спину Хёнджина, сводя с ума. Прямо в ту точку, где один неверный выстрел... и ты уже никогда не встанешь. Минхо смотрит куда-то на окно, задёрнутое плотными шторами, со скучающим лицом. Он не спеша переводит взгляд на Хёнджина, и растягивает губы в ледяной улыбке. — Я не шучу, Хван. Выбирай или я выберу за тебя. По статистике, когда я выбираю за других, им обычно не нравится результат. Хёнджин смотрит на пистолет. Его пульс зашкаливает, но лицо остаётся почти спокойным. Почти. Мышца на щеке дёргается от адреналина. Он чувствует холод металла сквозь ткань футболки. Чувствует, как дуло чуть смещается, когда Минхо поправляет хват, и пистолет скользит вдоль спины, пересчитывая позвонки один за другим. — Ты не выстрелишь. — уверенно произносит Хёнджин, заглядывая Ли в глаза. — Ты слишком дорожишь мной. А мертвец будет тебе плохой инвестицией. Он не принесет прибыли. — Иногда урок стоит дороже, чем живой исполнитель. Я могу найти другого. Такого же сломанного и пустого. Может, не столь... талантливого, но достаточно послушного. А твоя смерть станет напоминанием: не перечь мне. Не испытывай моё терпение. Не думай, что ты незаменим. — Если бы я был заменим, ты бы не лежал здесь два часа. — Хёнджин очень осторожно поворачивается на спину, и теперь дуло смотрит ему в живот, в солнечное сплетение, в центр тяжести, — Ты бы не ждал моего пробуждения, не звал меня на светский ужин, а просто убил меня и забыл. Но ты не можешь, не умеешь привязываться. Но я тебе зачем-то нужен. И ты сам не знаешь зачем. Это мучает тебя. И именно поэтому ты сейчас тычешь в меня пистолетом, чтобы доказать самому себе, что ещё способен это сделать. Не убьёшь ты меня. Минхо вдавливает пистолет в кожу Хвана сильнее, на что тот шипит и хватается за корпус оружия, чтобы успеть оттолкнуть его от себя. Видимо, Ли ощутил чувство, которое нормальные люди называют "обидой", но для него это просто сбой в системе. Он сдается: убирает пистолет и кладёт его рядом с подушкой с той стороны, где спит Хёнджин. А сам садится на постели, откинув одеяло. — Вставай, завтрак через пятнадцать минут. Потом на задание. — говорит он, и его голос снова сух, деловит, лишён всякой интимности. — Ты убьёшь сегодня человека. Моего. Но он подонок, так что не переживай. Детали получишь у Гавон. Он грациозно встаёт с кровати, потягиваясь после долгого лежания. Минхо проводит ладонью по волосам, поправляя растрепавшуюся прядь и бросает вполголоса: — И да, Хёнджин. Твоя правда, признаю. Я не могу тебя убить. Но это не значит, что я не могу сделать тебе больно. Запомни это. Так, на всякий случай. Дверь закрывается. Хёнджин остаётся один в постели, смотрит на подушку, на которой осталась вмятина от чужой головы. Пистолет оставлен рядом с ней: то ли подарок, то ли опасное предупреждение. — Блять, какой же ты мудак, Ли Минхо. Сегодня ему предстоит кого-то убить, это тоже часть работы. Часть пугающей жизни, которую он теперь называет своей.