symbiosis.

То, что происходит дальше, Хёнджин слышит из-за двери. Далеко не уходит: садится на пол в коридоре, привалившись спиной к стене, и обхватывает колени руками. Слушает крики с мольбами и обещаниями. Они переходят в хрип и в конце подавляются другими звуками, например, хрустом поломанных пальцев. Хёнджин закрывает глаза. Он сам убивал. Убивал много. Кувалдой, ножом, ядом, голыми руками. Он смотрел в глаза жертвам и видел там страх, мольбу, но никогда странное облегчение, будто смерть была для них избавлением от жизни, которая не удалась. Но это другое. Минхо разбирает человека с научным любопытством: а что будет, если надавить здесь? А если вот тут? А этот звук это крик или уже агония? А сколько крови помещается в человеческом теле, и правда ли, что она вытекает быстрее, если перерезать вот эту артерию? Хёнджина передёргивает. Он морщится, сам не замечая этого. Лицо искажается в гримасе, которую он не может контролировать, и это странно, это почти смешно: человек, утопивший в крови пятерых одноклассников, человек, размозживший кувалдой лицо бизнесмена, человек, который мечтал рисовать чужой кровью... морщится от того, что делает Минхо. Почему? Потому что это не месть и не работа. У Минхо это любовь к процессу. Крик обрывается. Хёнджин открывает глаза и смотрит на дверь. — Заходи. — голос Минхо звучит устало. Хёнджин встаёт. Ноги затекли, в спине тянет, кажется, те два ребра, про которые он шутит с самого знакомства с Ли, и правда всё еще не срослись. Он толкает дверь и заходит. В подвале пахнет железом. Кровь на полу, но Сынман ещё жив, едва-едва. Грудь вздымается рывками, пальцы на привязанных руках скрючены и вывернуты под неестественными углами. Рядом с ними бесхозно валяется отрезанный язык. А еще у Муна вместо глаз впадины - их разъело кислотой. Минхо сделал то, что обещал самому себе. Всё чётко и филигранно. Минхо стоит над Сынманом, вытирая нож носовым платком. Белый шёлк впитывает алое и становится бордовым: роза, распустившаяся за секунду. — Я не могу его добить. — шепчет Ли, моргая чаще, чем обычно Хёнджин хмурится. — Что? — Не могу и не хочу. Это неприятно. Я не люблю завершать. Мне по душе процесс, а финал это скука. — он протягивает нож Хёнджину рукояткой вперёд. — Ты сделаешь это за меня. — Ты хочешь, чтобы я... — Ага, чтобы отрезал нить его жизни. — Минхо непринужденно пожимает плечами. — Ты же умеешь. Ты делал это десятки раз, так сделай ещё один. Твоё же задание. — Тебя не понять... ты мучил его полчаса и сломал его тело по кусочкам. А теперь не можешь просто перерезать горло? — Не могу. Хёнджин смотрит на него. Безумец... Но он берёт нож, ведь спорить бессмысленно, да и Сынман всё равно умрёт. Так что Хван подходит к стулу. Мун даже не реагирует. Может быть, он уже умер, его сознание покинуло тело, оставив только оболочку. Хёнджин перерезает горло одним движением. Оно почти милосердное, если сравнивать с тем, что устроил ему Ли Минхо. Кровь толчками выходит из артерии, как сердцебиение, которое затихает. Тело на стуле обмякает. Голова падает на грудь. Вот и конец. Минхо смотрит на труп сверху вниз, свысока. Сам же уронил свою коллекционную фигурку, правда с сожалением не о потере, но о том, что развлечение закончилось. Уголки губ ползут вверх, озаряя его лицо самоудовлетворением. От Хёнджина эта радость не убежит. — Ты доволен? — хрипло спрашивает он. — Теперь да. Он делает глубокий вдох, с которым уходит напряжение, которое он держал всё это время, тяжесть, которая давила на грудь. Этого подонка больше нет в живых. Ещё один враг уничтожен. Ещё одно имя можно вычеркнуть из списка в тетради смерти. Телефон в кармане пальто вибрирует. Минхо достаёт трубку. Гавон. — Да. — Господин Ли, я решила вопрос со статьёй. Материал удалён. Мы запустили встречную волну: Мун Сынман выставлен психически нестабильным, зависимым журналистом, который фабриковал факты ради сенсации. Полиция уже получила анонимную наводку о его причастности к нераскрытым делам. В утренних выпусках пройдёт: Сынман возможный серийный подозреваемый, действовавший под прикрытием журналистской деятельности. Минхо молча слушает отчет. — Ваше имя очищено. — продолжает Гавон. — Благотворительный фонд, который вы курируете, получит дополнительное освещение в прессе. Вы теперь жертва клеветы и попытки захвата репутации. — Спасибо, Гавон. — Это моя работа. Что делать с телом? Минхо смотрит на труп. На Хёнджина, который всё ещё стоит с ножом в опущенной руке. На кровь, которая уже пропитала бетон и теперь ничем её не вывести. — Пришли бригаду зачистки по стандартному протоколу. — Принято. Доброй ночи, господин Ли. — Доброй. Он убирает телефон. Тишина возвращается. Хёнджин роняет нож. Металл звенит о бетон, как пощёчина в этом ужасном молчании. Он вплотную подходит к Минхо, прожигая своим недовольным взглядом. — А теперь объяснись. Минхо лениво поворачивается к нему, словно только что заметил. — Что именно? — О, что именно? — Хёнджин прищуривается. — Там. Наверху. Ты... ну, целовал меня. — И? — И?! — Хван всплёскивает руками со всей своей растерянностью, что Минхо от этого смешно. — Что значит "и"?! Ты целовал меня! До этого тоже было! — Разве это не весело? — перебивает Ли, поджимая губы. — Что?! — Забавно. Интересно. — он склоняет голову набок и смотрит на Хёнджина с выражением лёгкого любопытства. — Ты такая девственная душа, Хван Хёнджин. В первый раз ты стоял как стоял, даже не шевелился и не дышал. А сегодня... ты пытался ответить. — улыбка трогает его губы, — Это улучшение. Хёнджин открывает рот, не зная что ответить. — Придурок... — Но ты пока плох. Очень плох. Техника хромает, реакции запоздалые, да и инициативы ноль. Будешь учиться. — Учиться?! — Конечно. — Минхо поправляет манжет рубашки. Заметив на нём каплю крови, он аккуратно стирает её пальцем. — Я терпеливый учитель, но строгий. Неуды не принимаю, так что лучше сразу делай всё хорошо. Пересдачи - это уже по договорённости. Хёнджин смотрит на него. Ли издевается или серьёзен? Невозможно понять. — Ты псих. — рычит Хван тому в губы. — Ну да. А ты социопат. Есть другие новости? — Заебал. Минхо хмыкает и направляется к дверям. — Ты идёшь? Хёнджин смотрит на прямую осанку. Лунный свет из разбитого окна ложится на плечи почти как нимб. Дьявол с нимбом. Святое чудовище. — Иду. — отвечает Хёнджин и плетется следом. Ночь выплёвывает их из пасти заброшенного издательства двух тёмных, окровавленных, пропахших чужой смертью. Фары вспыхивают в ответ на движение ключа: машина оживает мягким урчанием. Минхо садится за руль. Хёнджин падает на пассажирское, не глядя, всем телом, откидывая голову на подголовник. Салон пахнет чисто. Слишком нормальный запах для двоих, чьи руки по локоть в чужой агонии. Минхо заводит мотор, не включает радио, не говорит ни слова. Ведёт одной рукой, вторую кладёт на подлокотник, верча затекшей кистью. В зеркале заднего вида мелькает и растворяется издательство, к которому уже подъезжает бригада по уничтожению улик. Хёнджин смотрит в окно. Сеул за бортом оранжевый и стеклянный. Город, которому плевать, сколько человек сегодня умерло в его подвалах. Город, который переваривает смерть, как желудок переваривает ужин, и даже не замечает привкуса. — Бон Тэри. — произносит Минхо, не отрывая взгляда от дороги. Он бросает имя, как кость собаке. А ты уже подбери, разгрызи, подавись. Хёнджин сжимает челюсть. — Она всё рассказала Сынману. Ты знаешь это и я знаю это. Сынман уже не знает ничего, но осталась Тэри. И она - проблема. Молчание. Дворники мерно скользят по лобовому стеклу, стирая мелкую морось, начавшуюся неизвестно когда. — Ну? Молчишь? — Минхо бросает на него короткий взгляд. — Думаю. — О чём же? — Какого хрена она вообще это сделала. — Хёнджин отрывает взгляд от окна и поворачивается к Ли. — Эта девчонка, получается, бесплатно слила информацию журналисту без гарантий. Какая ей выгода? Минхо хмыкает. — Выгода? Ты правда думаешь, что всё в этом мире измеряется выгодой? — А разве нет? — Нет. — Минхо сворачивает на узкую улочку, уходящую вверх, в холмы, где за высокими заборами прячутся особняки тех, кто слишком богат, чтобы жить в центре. — Есть ещё удовольствие. Тщеславие. Зависть. И... желание. Хёнджин чувствует, как последнее слово цепляется за воздух и остаётся в салоне, как дым от сигареты, которую никто не зажигал. — При чем тут желание? — Представь себе. Молодая, богатая, скучающая девушка. Вся её жизнь это череда вечеринок, примерок и сплетен. А тут появляешься ты: загадочный, красивый, с аурой плохого парня за плечами. Ты с ней мило танцуешь и вдруг выдаёшь ей, именно ей, секрет, от которого пахнет смертью. Ты доверился ей одной из всех. Понимаешь? Хёнджин молчит. Разбитая при аварии губа начинает кровить снова: он закусывает её изнутри до боли. — Она почувствовала себя избранной. А что делают с избранностью? Ею хвастаются или продают. Она выбрала первое и проболталась Сынману ради момента славы и ощущения собственной значимости. Ей не нужна была выгода, а внимание. — он выдерживает паузу и добавляет, промурлыкав: — Твоё внимание ей, кажется, тоже было нужно. Но ты, милый киллер, был слишком занят. Или глуп. На светофоре машина замирает. В тишине слышно только дыхание: два ритма, не совпадающих друг с другом. Хёнджин смотрит прямо перед собой, на красный глаз светофора, и видит не его. Видит банкетный зал. Видит Бон Тэри в зелёном платье. Видит себя, сказавшего то, что нельзя было говорить никому. — Она заслуживает смерти. — решается сказать Хёнджин. — Да? — в голосе Ли ирония пополам с чем-то острым. — А может, ты просто хочешь её снова увидеть? Она тебе понравилась? Ты же с ней танцевал, Хван. Долго и близко. Может, это было не задание? Может, это как раз было желание? Прямо удар под дых. Хёнджин резко разворачивается в кресле. Лицо искажается от злости. — Хватит. — Правду слышать не хочешь? Так она неудобная, да? Ты пришёл на задание, а закончил тем, что твоё маленькое либидо подставило нас обоих. И теперь ты сидишь тут, весь такой благородный, и думаешь: «Может, я смогу всё исправить? И если я убью её своими руками, Минхо забудет, как я облажался?» — Заткнись. — Ни в коем случае. — Минхо холодно улыбается. — Ты облажался, мой милый. Об-ла-жал-ся. И мне интересно: ты сейчас наказываешь себя или её? Если первое, то это неэффективно. А если второе, то хочу убедиться, что ты не дашь слабину и твоя рука не дрогнет. Ты не посмотришь в её красивые глаза и не вспомнишь, как её талия лежала в твоей ладони. Хёнджин шумно выдыхает, заколебавшись слушать какие-то дешевые манипуляции над его мозгом, который, дрянь, всему, что болтает Ли, верит. — Скажи мне убить её. Скажи! И моя рука не дрогнет. Нужна проверка? Давай, хоть сейчас. Поехали к ней. Я сделаю это без ножа. Задушу ее. Хочешь? Или, может, тебе видео записать? Чтобы ты потом пересматривал на досуге и убеждался: я твой. Я сделаю, что ты скажешь. И всё остальное это ничто. Зелёный свет. Но автомобиль не трогается. Минхо смотрит на него. Светофор уже вновь стал красным. Ли протягивает руку и берёт лицо Хёнджина в ладонь. Пальцы ложатся на скулы. Большой палец касается разбитой брови, и Хёнджин вздрагивает, но не отстраняется. Не хочется... — Смотри на меня. — говорит Минхо. — Смо-три. Глаза в глаза. Чёрное в чёрное. По законам физики они не могут существовать рядом, потому что либо сольются, либо уничтожат друг друга. Но они существуют. Между ними треск электричества в миллиметре между ресницами, там, где кончается воздух и начинается что-то другое. Страсть у других, а у них гравитация. Притяжение объектов одной массы и падение друг в друга без остановки. Минхо не двигается, не пытаясь сократить расстояние, как любит. Просто держит его лицо в ладони и смотрит как астроном на звезду, которая вот-вот взорвётся Сверхновой. И Хёнджин смотрит в ответ, не моргая, чувствуя только тепло чужой ладони на своей коже и странное спокойствие. Сзади сигналят. — Эй, зелёный, мать твою! — кричит один из водителей. Минхо не реагирует, не спешит. Он проводит большим пальцем по скуле Хёнджина один раз и убирает руку. Машина трогается плавно, как будто ничего не было. — План такой, Хван. — говорит Минхо, глядя на дорогу. — Бон Тэри дочь председателя одной из крупных компаний в Корее. Ты знал? — Нет. — Конечно. Ты вообще мало что знаешь о людях, с которыми спишь. — Я с ней не спал, черт. — Почти, — Минхо как-то недовольно мычит. — Но это сейчас неважно. В общем, её отец владеет тридцатью семью процентами акций медиахолдинга, который завтра утром должен опубликовать опровержение по делу Сынмана. Если с его дочерью что-то случится прямо сейчас, то он начнёт копать глубоко. Тэри повезло, у нее отец любящий. Планету взорвёт за нее. А нам это не нужно. Он сворачивает на подземную парковку небоскрёба, где на последнем этаже пентхаус. Их дом. — Поэтому убивать её мы не будем. Вместо этого мы сделаем так, чтобы её слова стоили ровно ноль, если не меньше. Чтобы никто никогда не поверил ни единому звуку, вышедшему из её рта. — И как? Минхо поворачивается с улыбкой сумасшедшего. А, так он и есть. — О, это просто. Мы подарим ей репутацию и историю болезни. Пару свидетелей, которые подтвердят её нестабильность. Может быть, маленький скандал с наркотиками или видео, где она говорит странные вещи на камеру. А потом, когда её отец сам упрячет её в клинику для душевнобольных - тогда и поговорим. Из клиники люди иногда не выходят. Даже если и выходят, но уже не помнят своего имени. Хёнджин усмехается. — Ты это придумал только что? — Разумеется, нет. У меня десятки заготовок. — Минхо открывает дверь машины. — А вот это я придумал, пока ты лежал на асфальте у дома своих родителей. У меня было время подумать. Это универсальный план, и девчонке отлично подойдет. Удар не в лицо, так в память. Хёнджин выходит из машины. Захлопывает дверь громче, чем следовало бы. — Ты паршивая тварь. — Придумай что-нибудь новое. Дай мне какое-нибудь сладкое прозвище наконец. Двери лифта открываются, и они заходят в дом. Часы на стене показывают начало пятого. До рассвета ещё далеко. До всего далеко. Хёнджин сбрасывает дорогие ботинки, купленные Минхо, теперь безнадёжно испорченные кровью и бетонной крошкой, у порога. Идёт босиком по мраморному полу, оставляя за собой цепочку едва заметных следов. В ванной комнате долго стоит перед зеркалом, разглядывая своё отражение: разбитая бровь уже не кровоточит, но запеклась уродливой коркой, на скуле наливается синяк, губа вспухла. Красавчик. – он усмехается и не узнаёт собственной улыбки. Минхо уходит в свою спальню, оставив единственный комментарий перед сном. — Если не спится, то не шуми. Халат он накидывает через минуту. Привычка, от которой он не откажется даже в день Страшного суда. ... Хёнджин лежит на своей кровати, не раздеваясь, прямо поверх покрывала, глядя в потолок, где встроенные светильники давно погашены и только луна чертит бледные прямоугольники оконных переплётов. В руке телефон. Палец лениво скроллит уведомления. Спам, спам и еще раз спам. Рассылка из ресторана, где они были месяц назад. Напоминание о списании с карты. Ещё какая-то ерунда. А потом он видит имя доктора Ким. Чего ей надо, блин... Он открывает чат.

Господин Хван, добрый вечер.

Я долго думала после нашего последнего сеанса.

Мне кажется, вам нужна более глубокая помощь, чем я могу предложить.

Я говорила с коллегами из Национального центра психического здоровья.

Там есть программа для пациентов с вашим профилем.

Пожалуйста, подумайте.

Я могу организовать консультацию уже на этой неделе.

Это бесплатно.

Разумеется, конфиденциально.

Он перечитывает эту чушь несколько раз и начинает издавать тихое фырканье, которое переросло в полноценный смех. Хёнджин откидывается на подушки и хохочет во весь голос, запрокинув голову, чувствуя, как саднит горло и тянет разбитую губу. Телефон падает на грудь, экран гаснет, но он всё равно видит эти слова, выжженные на внутренней стороне век: — Ах ты ж сука... Он ударяет кулаком по матрасу. Смех переходит в какое-то клокотание. Он хватает телефон и швыряет в стену. Она хочет запереть меня, засунуть в палату с мягкими стенами и кормить таблетками, пока я не превращусь в овощ! Он не болен. Он знает, кто он. Социопат. Диссоциальное расстройство. Травма на травме. Но это не значит, что его нужно запирать в белых стенах. Да, он опасен. Ещё как. Но трусливое общество – не его вина. Хёнджин мечется по комнате от стены к стене, от окна к двери, как зверь в клетке, которую ему пытаются навязать. Босые ноги хлопают по тёплому полу. Мысли скачут. Она уже звонила им? Она уже отправила мое досье? Мои диагнозы, детство, тесты, рисунки... всё, что я вывалил на том сеансе, теперь лежит у кого-то на столе? — Блять... Телефон на полу оживает из-за звонка. На экране Ли Минхо. Хван поднимает трубку, но не успевает сказать ни слова. — Ты чего шумишь? — сонным и раздражённым голосом бурчит тот. — Спать не даёшь. У нас вообще-то завтра... уже сегодня... дела. Ты в курсе? — Я... — Что я? Что там у тебя гремит? Ты мебель двигаешь в четвёртом часу ночи? — Я... — Хорошо. Иду к тебе. — обрывает Минхо. Гудки. Хёнджин смотрит на телефон. Экран треснут, но всё ещё работает. Сообщение от доктора Ким всё ещё там. Он оставляет его непрочитанным. Навсегда. Пусть висит и гниёт. Пусть она гадает, жив ли он вообще. Дверь открывается без стука. Минхо заходит и прижимается плечом к дверному косяку. Наблюдает. Его волосы растрёпаны после подушки, на лице нет косметического совершенства, к которому он привык на людях, и от этого он кажется младше или старше. Вообще вне возраста. — Ну? Что за истерика? — произносит он, складывая руки на груди. Хёнджин замирает посреди комнаты. Руки всё ещё дрожат. В горле пересохло. — Ничего. — Поэтому ты швыряешься телефоном и хохочешь на весь дом. — Минхо отталкивается от косяка, прикрывает за собой дверь и подходит ближе. — Рассказывай. Хёнджин отворачивается к окну. — Помнишь психолога, к которой меня отправил босс из кафе? Ещё в самом начале. До тебя. — Доктор Ким, пятьдесят три года. Разведена, детей нет. Живёт в районе Мапхо. Практикует когнитивно-поведенческую терапию. Дважды пыталась опубликовать книгу - оба раза отказ. Что с ней? Хёнджин оборачивается, моргая с чем-то средним между восхищением и ужасом. — У тебя на неё досье? — У меня на всех всё есть. Включая почтальона, который разносит счета за электричество. Продолжай. — Она недавно написала мне. Только что. — он поднимает телефон, показывает треснувший экран. — Предлагает "программу" в центре психического здоровья для пациентов с моим профилем. Минхо берёт телефон из его рук, внимательно изучая текст. Прочитав, он возвращает трубку с непоколебимым выражением. — И? — Ты не понимаешь?! — Что ты так разволновался? Ты же знаешь, кто ты. Сам себе диагноз и поставил. Она просто подтверждает очевидное. Не вижу повода для истерики. У Хвана ноздри раздуваются. Он хватает Минхо за отвороты халата, однако тот не шевелится. Стоит, как стоял. — Она хочет запереть меня в больницу. Она... ты не знаешь, что такое больница для таких, как я. Мой отец... моя мать... они все говорили: «полечись, может, станешь адекватным». А я не хочу быть нормальным! Его голос уходит вниз на самое дно горла: — Я не хочу, чтобы меня трогали. Я не хочу, чтобы меня привязывали. Я видел, что они делают с людьми в этих центрах. Там не лечат, а медленно убивают таблетками и шприцами. Меня уже пытались. «Шприц». Слово, от которого у обоих темнеет в глазах. У каждого по своей причине. Минхо смотрит на него без улыбки и поднимает руку, кладя ладонь на затылок Хёнджина. — Тогда решение очевидно. — Какое? — Мы убьём её. — Серьёзно? — Она угроза, раз знает о тебе слишком много. Она хочет избавиться тебя, а это не входит в мои планы. И, кроме того... Он замолкает. — Кроме того? — переспрашивает Хёнджин, поднимая бровь. — Она тебе не нравится. Этого достаточно. — Ты убьёшь человека просто потому, что он мне не нравится? — Я убью человека просто потому, что мне так захотелось. — поправляет Минхо. — Но твоя неприязнь - приятный бонус. Хёнджин отпускает халат Минхо, разжимает пальцы, делает шаг назад. Проводит дрожащей ладонью по лицу. — Но есть проблема. У нас плотный график. Список не закончен. У тебя остался ещё как минимум один человек, которого нужно убрать в рамках текущей кампании. А теперь ещё и доктор Ким. Я не могу распылять ресурсы. Хван напрягается до упора. — Так что выбирай: либо твой оставшийся клиент, либо психолог. Что-то одно. Второе сделаем на следующей неделе. Или, может, я отдам Гавон. Она давно просила повышение. Хёнджин колеблется. Вторая волна, пять целей за десять дней, и он уже потерял счёт, сколько из них осталось. Кажется, один. Или два. Конвейер сожрал его память. И доктор Ким. — Я не знаю. — Подумай. — говорит Минхо, отворачиваясь от окна. И вдруг добавляет другим тоном, почти ленивым, почти небрежным: — Ты сегодня не в себе. Не спорю, причины есть. Но я не могу допустить, чтобы мой человек был разобран на части перед заданием. Это опасно для тебя. — И что ты предлагаешь? — Ложись спать. — Я не усну. — Уснёшь. — Что, если нет? Минхо вздыхает как усталый родитель, у которого ребёнок в пятый раз просит попить, вместо того чтобы замолчать. — Тогда спи со мной. — Что? — Спи со мной. В моей постели. — так странно слышать такие вещи из уст Ли. — Если тебе так тревожно одному, что ты в четыре утра разводишь апокалипсис. Я, конечно, не одеяло и не плюшевый медведь, но в качестве источника тепла вполне сгожусь. — Ты издеваешься. — Ничуть. Хёнджин отступает на шаг. Щёки его, даже сквозь синяки и ссадины, слегка краснеют. — Хватит, а. На сегодня ты достаточно... наглел. — Вот как. — в уголках его губ появляется усмешка, от которой Хёнджину хочется то ли ударить его, то ли...

То ли что?

— Я не шучу. — произносит Минхо. — Не хочешь, дело твоё. Но завтра будь бодр и свеж. У тебя убийство. Если ты не проваляешься в постели до полудня, мучимый бессонницей и жалостью к себе. Моя дверь открыта. Решай сам. Хёнджин подбегает к двери и выглядывает в коридор. Из спальни Минхо не доносится ни звука. Он думает. Доктор Ким сейчас, возможно, спит и не знает, что её имя только что попало в смертельный список Lee M. Бон Тэри скоро узнает, что такое репутационная смерть. Минхо и вовсе сходит с ума и пытается что-то сделать с ним. Какой сумасшедший мир. Какой сумасшедший Хёнджин. И своё безумство он доказывает наяву: берет и шагает в коридор, направляясь прямиком в логово страшного зверя. Коридор это пространство между комнатами. Но только не в этом месте. Здесь его принято считать полосой отчуждения между двумя мирами: тем, где Хёнджин ещё принадлежит себе, и тем, где он собственность Ли Минхо. Собственность, которая добровольно шагает в клыкастую пасть. Безумие - повторять одно и то же действие и ждать нового результата. Эйнштейн сказал. Но он не знал Хёнджина. Хёнджин повторяет и не ждёт ничего. Холод камня по пяткам отрезвляет, но недостаточно. Подушка прижата к груди в оправдание собственной слабости: я только поспать, я не к нему, я не за этим. Врёт - себе, ему, всем. Умеет врать, научился в детстве, когда нужно было говорить соцработникам, что синяки - это он сам упал, никто не бил. Теперь эта ложь значительно мягче и изысканнее. Но суть та же. Дверь в спальню Минхо приоткрыта. Хёнджин замирает на пороге. Ладони влажные. Он ненавидит себя за это, своё тело, которое реагирует раньше, чем разум успевает включить защиту. — Долго будешь стоять? — голос из полумрака заставляет сердце упасть в ноги, чтобы спрятаться от Минхо. Тот вроде шутит, вроде серьёзен, вроде ему всё равно, а вроде он ждал. Хёнджин пробегает до кровати и стоит над Минхо, как послушник. Подушка всё ещё прижата к груди. Глупо. Но он держится за неё, как за последнее доказательство собственной вменяемости. — Я пришёл только поспать. Ничего такого. — как раз оправдания дают повод для понимания, что человек всего-навсего пытается обмануть себя. — Разумеется. — соглашается Минхо. Он лежит на спине, заложив одну руку за голову, и смотрит в потолок. Шёлковый халат распахнут, где видна полоска груди. — Ничего такого. Просто поспишь в моей постели. Вполне обычная ночь. — Ты обещал не болтать. — Я и не болтаю, а размышляю вслух. Это классическая философия. — М-м, здорово. — А что ты имеешь в виду под "ничего" в своей фразе "ничего такого"? Чем мы должны тут заниматься? — Вот именно что ничем. — выпаливает Хван, отводя потерянный взгляд. — Понятно. Секса мне не ждать от тебя? — Ли Минхо, блять. — Это всего лишь шутка. — Минхо коварно облизывает губы: шалость удалась на славу. — Давай отмирай уже, хватит краснеть. Хёнджин ругается под нос и садится на край кровати, ссутулившись и глядя в стену напротив. Там еще одна интересная картина. Кажется, в прошлый раз была другая. Но снова абстракционизм: красное на чёрном, всполохи, будто взрыв изнутри. Минхо покупает искусство не для души, а для статуса. Но эту повесил у себя в спальне. Почему? Хёнджин не спрашивает, знать не хочет. Иногда ответы страшнее вопросов. — Ты напряжён. — замечает Минхо. — Ложись уже, а то твой силуэт на фоне окна навевает тоску. Я хочу просыпаться в хорошем настроении. Мне ещё людей убивать. Точнее, наблюдать, как ты убиваешь. — Когда ты рот свой закроешь. — выдыхает Хёнджин. Устал от этого человека. — Это мой дом. Что хочу, то и делаю. Не тебе запрещать мне говорить. — А я твой гость. Поимей уважение. — Гость? Но ты сидишь на краешке, как девица перед первой брачной ночью. Это мило, кстати. Ты милый. Очень милый для человека, который вчера перерезал горло. Хёнджин импульсивно оборачивается, сверкая грозными глазами. — Ты специально это делаешь? — Что? — Всё! Специально говоришь мне идти спать с тобой. Специально оставляешь дверь открытой. Специально сейчас лежишь и... — И что же, Хёнджин? — Минхо наконец поворачивает голову и встречается с ним взглядом. Глаза у него сейчас не холодные, не злые. Просто тёмные. Ли явно знает больше, чем говорит. — Смотришь на меня так, словно я тебе блюдо в меню. Минхо бесстыдно улыбается. — А ты не блюдо? — Я тебя сейчас ударю. — Попробуй. Это будет весело. — Ли приподнимает голову, приподнимая обе брови. — Но сначала ляг. Ты устал и я устал. Нас ждут великие дела. Бон Тэри, доктор Ким, список, кровь, кишки, всё как ты любишь. А пока спи. Он показательно закрывает глаза. Видно, разговор окончен. Хёнджин сидит ещё несколько секунд. Потом злобно отбрасывает подушку в сторону и ложится на самый край, отвернувшись лицом к стене. Между ними снова полоса холодной простыни. Граница. Ничья земля. Тишина.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Чьё сердце?

Его?

Или Минхо?

Не разобрать.

Хёнджин закрывает глаза и считает вдохи. Раз, два, три. На четвёртом чувствует движение. Поздно, уже слишком. Рука Минхо обхватывает его поперёк груди и одним рывком затягивает под одеяло в темноту, в удушающую близость чужого тела. Хёнджин возмущенно вскрикивает и пытается вырваться, но Минхо держит крепко. — Ты... какого... — Хёнджин задыхается, запутавшись в одеяле и в собственных конечностях. — Отпусти, дышать нечем! Ты что, убить меня решил? Сейчас настало время, что ли? И таким способом?! — Заманчивая идея. — мурлычет Минхо прямо над ухом. Горячее дыхание касается затылка. — Задушить тебя одеялом и списать на несчастный случай. «Парнер Ли Минхо трагически погиб, запутавшись в постельном белье». Заголовки будут отличные. Но нет. Я просто хочу, чтобы ты перестал дрожать. Твоя дрожь меня раздражает. Она сотрясает матрас. А у меня чуткий сон. — Я не дрожу! — Дрожишь как заячий хвостик. Как продрогший щенок. Как осиновый лист. Подобрать ещё сравнения или хватит? Хёнджин изворачивается, пытаясь освободиться. Локти, колени, брыкание: но Минхо держит. Пусть и не душит, но и не выпускает. В темноте под одеялом их тела сплетаются в странный, агрессивный клубок: два взрослых мужчины возятся, как дети в песочнице, только вместо песка простыни ценой в зарплату обычного человека. — Ты ужасен. — выносит вердикт Хван, наконец высунув голову из-под одеяла. — Спасибо, стараюсь. — любезно отзывается Минхо. — Это не комплимент! — Для меня комплимент. Всё, что угодно, лишь бы не скучно. А ты, Хван Хёнджин, не такой. Это твоё главное достоинство и недостаток. Скучных людей я просто убиваю, а с тобой приходится повозиться. Ли отпускает его, позволяя Хёнджину откатиться на свою половину кровати. Тот садится, тяжело дыша, и из-под век смотрит на Минхо со всей неприязнью. — Я ухожу. — откидывая одеяло, бурчит он. — Нет. — Что? — Нет. Останься. — повторяет Минхо. Лежит всё так же, заложив руку за голову. — Ты не можешь мне приказывать. — Могу. И ты знаешь, почему. Если ты сейчас уйдёшь, то никогда не придёшь снова. Я тебя-то пущу, но ты сам себе не позволишь. Твоя гордость тебя сожрёт. Потом наступит следующая ночь. И ты снова будешь один и снова не уснёшь. И придёшь ко мне опять. Но дверь будет закрыта. Он поворачивает голову. Тьма смотрит в тьму. — В одну реку не заходят дважды, Хёнджин. Во всяком случае, в эту реку. Я не пущу тебя во второй раз просто из принципа. Так что подумай хорошенько. Хёнджин замирает на краю кровати. Одна нога уже на полу, вторая ещё под одеялом. Вот тебе и поза беглеца, которого поймали за шкирку, но ещё не решили как лучше: казнить или помиловать. Он чувствует, как рождается новая ненависть. Дверь открыта, но уйдёшь проиграешь, а останешься - проиграешь ещё больше. — Ты манипулируешь мной. — Разумеется. — беспрекословно соглашается тот. — Манипуляция моя вторая натура. Ты знал это с самого начала, с выставки. Что изменилось сейчас?

Ничего.

Хёнджин молчит, однако через мгновение закидывает ногу обратно под одеяло и отворачивается к стене. Ложится на бок, подтянув колени к груди. Он всё еще остается ребёнком, которого никогда не обнимали просто так: только чтобы удержать и сделать больно. — Ненавижу тебя. — Это нормально. — отзывается Минхо, вбирая носом остатки воздуха. — Я тоже себя иногда ненавижу. Правда, редко и недолго. И обычно по утрам, до еды. — Ты опять издеваешься. — Это мой защитный механизм. У тебя это агрессия и членовредительство. Каждому своё. Хёнджин фыркает. — Придурок. — И тебе спокойной ночи. После этих слов усталость сама накатывает волной. Весь этот день: авария, издательство, Сынман, доктор Ким, истерика, поцелуй, ещё один поцелуй, прикосновения, крики, шёпот - всё наваливается разом и придавливает к матрасу. Хван не замечает, как его дыхание выравнивается. А Минхо замечает. Он внимательно слушает. Вот вдох, вот выдох, вот лёгкий присвист, кажется, разбитый нос всё-таки мешает дышать ровно, вот шорох - Хёнджин чуть шевелится во сне и опять замирает. Минхо поворачивается на бок и глядит на острый выступ позвонка над воротником футболки. Он не уверен, что этот образ что-то вызывает в нем. Он никогда не уверен в таких вещах. Эмоции - это как иностранный язык, который он выучил по учебнику, но никогда не практиковал с носителем. Он знает теорию: люди чувствуют радость, грусть, гнев, привязанность. Он может изобразить любое из этих состояний. Но чувствовать... Минхо просто доволен поведением Хёнджина и тем, в кого он превращается под его влиянием. Он тянется и поправляет одеяло. Накидывает небрежно край на плечо Хёнджина, как будто случайно. Но случайностей в жизни Минхо не бывает. — Спи, милый киллер. Завтра у нас много работы. И отворачивается в другую сторону. *** Дождь, начавшийся ещё ночью, всё ещё шепчет свою монотонную молитву по стеклу: призывая к покою и забвению. Но в спальне Ли Минхо покоя не бывает. Хёнджин приоткрывает один глаз. Ресницы слиплись, в голове туман. Он видит люстру из хрусталя, что-то дизайнерское за бешеные деньги. Видит край подушки, которая пахнет не им, и боковым зрением силуэт. Минхо сидит в кровати, откинувшись на подушки. В руке ручка, а на коленях журнал с судоку. Решает так сосредоточенно, как будто контракт с президентом подписывает. На тумбочке стоит белая фарфоровая чашка. Пар поднимается к подбородку, огибает скулы и тает. Минхо делает глоток, ставит чашку на блюдце и вписывает в клеточку очередную цифру. Хёнджин смотрит на это и случайно давится слюной. Вдыхает и захлёбывается. Кашель лаем вырывается из горла. Он переворачивается на бок, прижимает руку к груди и не может остановиться кашлять, что даже слёзы выступают на глазах. Минхо поворачивает голову с достоинством короля, которого отвлекли от государственных дел. — Проснулся? Я думал, ты до полудня будешь в отключке. А ты, оказывается, ранняя пташка. Почему ты давишься собственными слюнями у меня в постели? Как всегда норовишься испортить мои вещи. Вот только не умирай, это будет неудобно. Труп из спальни выносить сложнее, чем из подвала. И соседи начнут задавать вопросы. Хёнджин, бедный, всё ещё кашляет. Лицо красное, волосы дыбом, на щеке след от подушки. — Ну-ну, — Минхо откладывает журнал и тянется к чашке. — Дыши. Чай дать? Нет? Жаль Чай хороший, выдержанный. С привкусом дыма как раз. Тебе бы понравилось. Хёнджин наконец откашливается и вытирает рот тыльной стороной ладони. И показывает Минхо средний палец. Минхо смеётся и чуть прищуривает глаза. Этот смех - редкость. — Очаровательно. — комментирует он. — Ты такой хороший по утрам, особенно когда злишься. У тебя нос морщится и глаза становятся такими интересными. Мне нравится. Хёнджин не удостаивает его ответом. Он сползает с кровати. Ноги путаются в одеяле. Одна ступня попадает в складку простыни. Хван чертыхается, выдирается, идёт к двери, пошатываясь, в мятой пижаме. — Стоять. Мозг Хёнджина кричит «иди, иди, идиот, не слушай его». Но это бесполезно и он замирает. Шаги за спиной. Минхо встал с кровати и подошёл вплотную. Рука Ли ложится на талию и скользит вверх, изучает рельеф. Пальцы забираются под ткань пижамной рубашки, касаются голой кожи живота, поднимаются к груди, прощупывая каждый выступ и шрам. Хёнджин зажмуривается. Губы сжимаются в тонкую линию. Он ненавидит, как его тело реагирует. Напрягаются мышцы под этими пальцами, перехватывает дыхание, сердце начинает колотиться быстрее, хотя разум знает, что это игра. Минхо наклоняет губы к самому уху. Горячее дыхание касается мочки, виска, волос. — Кого сегодня убиваешь? Хёнджин стонет сквозь зубы, Трудно сохранять остатки гордости, когда чужие пальцы чертят круги на твоём животе, а чужой голос спрашивает о смерти, как о погоде. — Я... думал... — Думал? — пальцы Минхо спускаются ниже, к поясу пижамных штанов, и замирают там, на границе ткани и кожи. — Думать вообще опасное занятие, особенно для тебя. Ты ещё не проснулся толком, а уже думаешь. Так и до мигрени недалеко. — Я думал о докторе Ким, но... — выпаливает Хёнджин. — Но? — Но Ро Намхэ тоже надо убрать. Он последний в твоём списке. Если я разберусь с ним сегодня, то потом спокойно смогу заняться Ким без спешки. Чтобы над душой не висело незаконченное. Пальцы Минхо всё ещё на границе ткани и кожи. Ждут. — Ты Намхэ даже не видел ни разу. А доктора Ким знаешь. Ты сидел у неё в кабинете и смотрел ей в глаза. Ты хочешь её. Не в смысле секса или убить. Я же вижу, как твои глазки загораются, когда ты произносишь её имя. Совсем не так, как когда ты говоришь «Ро Намхэ». Хёнджин открывает глаза и смотрит перед собой на дверь. Он не оборачивается. Не может. Если обернётся, то снова проиграет. — Я хочу покончить с твоими делами. Чтобы потом уже заняться своими. Хочу быть рациональным. — Да ну. Ты и рациональность. Браво. Ты растёшь. Пальцы наконец двигаются вверх и выходят из-под ткани, ложатся на плечо Хёнджина, сжимают. — Выбирай так, чтобы тебе было комфортно. Я не шучу сейчас. Если ты будешь убивать из-под палки, ты начнёшь ошибаться. Ты уже ошибся с Бон Тэри. Я не хочу повтора. Поэтому выбери то, что хочешь сам. И сделай это хорошо. Он отпускает его плечо. Хёнджин выдыхает. — Тогда Ро Намхэ. Я хочу закрыть этот список. — Какой пафос. — усмехается Минхо. — Но мне нравится. Иди готовься. Морально, физически, как хочешь. — Ты опять... — Я опять что-то сделал? Я всего лишь задал вопрос. Ты сам среагировал. Твоё тело - твое дело. Я тут ни при чём. Лжёт. При чём. Ещё как при чём. Но Хёнджин не находит слов. Просто выходит и плотно закрывает дверь. Ох уж этот Минхо, блять... Он идёт к себе, закрывается там и включает холодную воду в ванной и смотрит на себя в зеркало. Синяк расцвёл. Глаза пустые. Но где-то в глубине зрачков искра, которую Минхо зажёг и теперь раздувает, как костёр в ветреную ночь. Он возбуждён? Да. Возбуждён ли он сексуально или возбуждён перспективой убийства? Разве есть разница? Для него нет. Убийство и близость. Кровь и поцелуй. Нож и пальцы на животе. Всё смешалось в его больной голове. Он умывается ледяной водой, пока кожа не немеет, а мысли не становятся чуть более ясными. Потом садится на край ванны и закрывает лицо руками. — Сукин сын, Ли Минхо... ... Гостиная залита утренним светом, приглушённым дождём. На этом фоне Гавон выглядит как шахматная фигура, которую поставили не на ту доску. Она сидит за ноутбуком, когда Минхо входит. Он плюхается на диван по-домашнему, позволяя телу растечься по кожаной обивке. Потягивается, хрустит суставами, зевает. Гавон отрывает взгляд от экрана и наблюдает за ним. — Доброе утро. Кофе? — Я уже пью чай. — Я заметила. Что-то ещё? Минхо молча делает глоток. Потом переводит внимательный взгляд на Гавон. — Спрашивай. — Что, господин Ли? Я вижу, что хочешь что-то спросить. У тебя бровь чуть дёрнулась. Ты же знаешь, я читаю людей, как открытые книги. А ты моя любимая книга. Краткая, информативная и без лишних метафор. Гавон чуть заметно поджимает губы. — Хван Хёнджин. Его не было в его комнате сегодня утром. Я проверяла по расписанию. — Ты проверяешь моего киллера по расписанию? — Вы велели докладывать, если он покинет дом без вашего ведома. Я проверяю, не покинул ли он. Этим утром его кровать была пуста, даже не смята. Обувь у входа на месте. Телефон в сети, геолокация - пентхаус. Но в своей комнате его нет. Я делаю вывод, что он провёл ночь в другом месте. Учитывая, что других мест в пентхаусе, кроме... — Кроме моей спальни. — заканчивает Минхо, лукаво улыбаясь девушке. — Да. Он был у меня. Гавон не меняется в лице, но что-то в её позе становится чуть более заинтересованным. — Понятно. — говорит она, покусывая губу, чтобы сдержать это любопыство при себе. — Тебе понятно или хочешь уточнений? — Я не хочу злоупотреблять вашим... — Гавон. — Да, господин Ли? — Ты работаешь на меня почти девять лет. Ты видела меня в разных состояниях. Если ты не можешь задать вопрос сейчас, то когда сможешь? Гавон смотрит на него без страха. Она единственный человек в мире, которому позволено смотреть на Минхо так. — Вы спали с ним? — спрашивает она. — Именно спал, в прямом смысле. Он был тревожен, я предложил ему остаться. Он остался. Мы легли в одну постель. Он отвернулся к стене, я отвернулся в другую сторону. Утром я его слегка... — Минхо делает неопределённый жест рукой, — подразнил. Он убежал к себе. Конец отчёта. — Понятно. — Опять "понятно"? Гавон отводит взгляд. И, странное дело, уголки её губ чуть-чуть ползут вверх. И правда улыбка или мираж? — Ты улыбаешься? — Минхо приподнимает бровь. — Прошу прощения. Это неуместно. — она тут же возвращает лицу нейтральное выражение. — Нет-нет, продолжай. Это забавно. Что тебя развеселило? — Я просто вспомнила, как вы говорили о нём в первый раз. Вы сказали: «Он меня заинтересовал». А уже на следующий день вы перестали просматривать досье других кандидатов. Я тогда подумала, что, наверное, господин Ли нашёл то, что искал. Минхо откидывается на спинку диванаи легко смеётся. — Гавон, ты удивительный человек. Ты знаешь обо мне больше, чем любой живой. И всё ещё здесь. Это достойно награды. Что хочешь? Повышение? Отпуск? — Я хочу, чтобы вы были осторожны. Смех стихает. Минхо смотрит на неё теперь без иронии. — Осторожен? — Да. Вы изменились за последний месяц. Немного, но я это вижу. Вы стали чуть более... рассеянным? В том, что касается него. Вы рискуете и принимаете решения, которые не приняли бы год назад. Вы оставили его в живых после провала с Бон Тэри. Вы позволили ему вернуться после разрыва. Вы позволили ему спать в вашей постели. Это не похоже на вас. — И что же, по-твоему, это значит? — Я не знаю. — Гавон опускает глаза. — Я никогда не видела вас таким. Во. и пытаюсь понять. Минхо ставит чашку на стол, поднимается с дивана, подходит к окну спиной к Гавон. — Он пахнет запретными искушениями. — произносит он задумчиво, как будто он говорит сам с собой, а Гавон чисто случайно слышит. — Простите? — Я говорю: он пахнет. Сладко. Приторно. Даже у меня, а у меня обоняние почти атрофировано, ты знаешь, даже у меня на него реакция. Как у собаки на ультразвук. Слышу только его, чувствую только его. Это неудобно. Он поворачивается к Гавон и встречает её чуть смущенный взгляд. — Так вы хотели его себе, чтобы... — она не заканчивает фразу, не может. Как сформулировать то, что вертится на языке уже несколько недель? — Чтобы использовать? Убить? Трахнуть? — Минхо пожимает плечами. — Нет. Возможно, всё сразу, но изначально нет. Я хотел посмотреть, как далеко он зайдёт. — А потом? — Я понял, что он не заканчивается. Он как лабиринт: за каждым поворотом новый тупик, новая ловушка, новая дверь. Я хожу по нему уже достаточно долго и не могу найти выход. И знаешь что, Гавон? Я перестал искать выход. Мне там вполне нравится. Руки девушки замерли над клавиатурой. Она смотрит на Минхо так, как смотрела на него всего несколько раз девять лет: с выражением, которое можно было бы назвать «нежность», если бы Гавон позволяла себе подобные чувства. — У вас давно никого не было. Вот я и в ступоре. Простите. Минхо улыбается мягче, чем обычно. Даже если он и играет, но действительно хочет казаться ей более человечным. — Не извиняйся, я сам в ступоре. Двадцать восемь лет жил с полной уверенностью, что люди не могут мне помочь с одиночеством. Я спал с теми, кто был полезен или красив. Убивал тех, кто мешал. Покупал тех, кто продавался. И никогда не испытывал потребности оставить кого-то рядом дольше, чем это было нужно. Минхо улыбается своему отражению в стекле. — Возможно, я ждал именно его. *** Утро Хван Хёнджина начинается с планирования убийства. И это, пожалуй, единственное, ради чего стоит просыпаться и что придаёт его существованию форму. Теперь он не думает зачем он живет. Пора действовать. Хёнджин за время рядом с Минхо не стал лучше. Его образ перешел из стадии эскиза в почти полноценный рисунок. Из огранённого, но тусклого алмаза он превратился в бриллиант, способный резать стекло одним касанием. Его социопатическая природа, раньше проявлявшаяся вспышками, истериками, импульсивными срывами, теперь обрела структуру. Минхо, сам того не желая или, наоборот, желая именно этого, отшлифовал его. Дал ему свою философию и разрешение быть таким. Не прятаться и не извиняться за свою странную природу. Да, может быть, они вдвоем изгои для мира... но кто так решил? Общество? А они так не считают. Хёнджин начал расцветать, как ядовитый цветок, который наконец перестали поливать пресной водой и дали ему ту влагу, которой он жаждал всегда: кровь, страх, власть над чужой жизнью. Его острый интеллект, всегда не находивший применения, кроме как в чтении диагнозов и самоанализе, теперь работает на полную мощность. Он отлично просчитывает, планирует и предугадывает ход событий. Коварство. Изворотливость. Тактика. Всё то, чему его никогда не учили, но что всегда дремало в нём, как бактерии в вечной мерзлоте. Минхо только растопил лёд. ... Хёнджин сидит за столом в своей спальне, склонившись над планшетом, который ему прислала Гавон. На экране висит расписание Ро Намхэ на сегодня. Помощники Минхо постарались: каждая минута депутата тщательно расписана, не придерешься к их работе. Там и утреннее заседание комитета по бюджету, обед в дорогом ресторане, а после гольф с председателем партии. Вечером у депутана ужин в честь какого-то юбилея, куда приглашены все сливки политического общества. А вот между всеми этими пунктами есть зазоры. И для Хвана это и есть моменты уязвимости. Где Ро Намхэ бывает один? Где его можно перехватить? Где меньше всего камер? Где он чувствует себя в безопасности? В безопасности - ключевое слово. Люди, которые чувствуют себя в безопасности, умирают легче. Они не вздрагивают от каждого шороха. Это на руку еще как. Хёнджин водит пальцем по экрану. Гольф в загородном клубе - это открытое пространство, много свидетелей, значит, не подходит. Обед в ресторан в центре, охрана у входа, камеры на каждом углу... тоже не подходит. На ужине много людей и прессы - тем более отпадает. Но есть кое-что ещё. Приписка внизу, мелким шрифтом, от аналитиков Минхо: «Объект имеет привычку после обеда, перед гольфом, заезжать в частный массажный салон. Бронирует один и тот же кабинет. Охрана ждёт снаружи. Время 14:00-15:00. Окно кабинета выходит на пожарную лестницу. Камер нет» Хёнджин улыбается. Вот она. Щель. Если охрана за дверью, то внутри Намхэ будет один, голый, беспомощный и расслабленный. В безопасности. И пожарная лестница приятным бонусом поможет выйти быстрее. Он откладывает планшет и начинает думать. Хван не может просто войти и убить. Это скучно и по-любительски. Хёнджин теперь не любитель. Хёнджин профессионал. Художник. И орудует он психологическим давлением, каким пользовались все те, кто испортил ему детство и юность. Настало время открыть свой театр ужасов. Он стучит пальцем по столу в размышлениях: как выманить Намхэ из салона и заставить его добровольно пойти туда, куда нужно Хёнджину? Похищение - грубый способ и оставляет много следов. Обман - то, что нужно. Это и есть оружие интеллекта. Обман – это новый жанр искусства. Хван набирает на телефоне номер массажного салона и мгновенно меняет голос на деловой. — Салон «Heyoon»? Добрый день. Это помощник господина Ро Намхэ. У нас изменилось расписание, гольф перенесли на час раньше. Господин Ро просил перенести его сеанс. Да, он подъедет к вам не к двум, а к часу. Нет, массажиста не нужно менять. Да, он очень ценит ваши услуги. Спасибо. В голове Хёнджина вырисовывается картинка: вот депутат выходит из машины, поднимается по лестнице, заходит в кабинет. И дверь за ним закрывается. Но массажиста нет. Вместо него Хёнджин. С ножом. Ха-ха-ха. Хёнджин откидывается на спинку стула. План прост и элегантен. Главное, что он вполне рабочий. А если что-то пойдёт не так, то есть запасной. Он стал предусмотрительным. Скоро Хёнджин станет самим Минхо в миниатюре. Только с другим диагнозом и другой улыбкой. Дверь приоткрывается без стука. Минхо заглядывает в спальню, как всегда в самый неподходящий момент. — Готов? — спрашивает он, приваливаясь плечом к косяку. Хёнджин стоит спиной к нему и заправляет рубашку в джинсы, натягивает облегающую курточку с множеством внутренних карманов. В один из них скользит нож. Талисман его уже. — Естественно готов. — непоколебимо выдает Хван. Минхо рассматривает его, подмечая, что движения Хёнджина лишены суеты. Он собирается, как солдат, расставляя каждая деталь на своём месте. Похвально. У Минхо даже в глазах мерцает эстетическое удовлетворение. Его киллер наконец принял нужную форму. — Дай посмотрю. — Ли уже движется в его сторону. Хёнджин поворачивается, держа руки в карманах куртки и вздёрнув подбородок. Минхо оценивает. Взгляд лениво скользит по от лица к шее Хвана, от шеи к груди, от груди к животу, ниже, ещё ниже, и обратно вверх. Минхо видит не одежду, а слои: кожу, мышцы, сосуды, пульсирующую точку на горле, где бьётся нервозная жилка. — Красиво. Тебе идёт чёрное. Ты становишься похож на похоронного агента. Или на жениха уж тогда. — Ты пришёл проверить меня или поиздеваться? — А разве это не одно и то же? Хёнджин закатывает глаза, на что Минхо усмехается. Минхо не сокращает расстояние между ними. Стоп, а надо? Почему Хван вообще задумался о том, что у Ли еще есть место, чтобы сделать шаг навстречу? Если бы Хёнджин слышал тот разговор с Гавон. Если бы. И поэтому сейчас он видит только маску, которую принимает за холод и отношение к себе как к обычному Хван Хёнджину, на которого Минхо наплевать. — У меня есть план. — говорит Хёнджин, чтобы сменить тему и не стоять, как дурак, под этим взглядом, который вынимает из него всё, включая остатки самообладания. — Расскажи. Хёнджин коротко излагает свои мысли, на что Ли хмыкает и поджимает губы: — Неплохо. Хорошо, что у Минхо "неплохо" это почти овация и признание. Возможно, он бы предложил такой же план, но признаваться в этом не собирается и точка. Хёнджин усмехается. — И на этом всё? — А ты ждал аплодисментов? Хорошо. Аплодисменты. — Ли дважды хлопает в ладоши с откровенной издёвкой. — Браво, давай на бис. Теперь иди и сделай это. — Сделаю. Хёнджин направляется к двери, гордо проходя мимо Минхо, намеренно задевая плечом плечо Ли. — Хёнджин. — Что? — Возвращайся. — говорит Минхо, после крошечной паузы добавляя, — Я хочу, чтобы ты вернулся. Хёнджин кивает, сглатывая слишком громко. — Я вернусь, но не к тебе в лапы.