Хозяин Леса

      Аскель брел по лесу, уже порядком подустав от однообразия пейзажа – бесконечные колоннады стволов, шатры сплетённых крон, мягкий ковёр из опада. Он так и не смог отыскать замок Дункана, хотя был уверен, что Морват отнес его не так уж далеко. Каменная громада не могла просто испариться среди деревьев, но Лес, очевидно, умел прятать то, что не желал показывать.       Единственной удачей стал ручей – неширокий, но с быстрым течением и прозрачной водой, сбегавшей по камням. Вода была ледяной, но Аскель с наслаждением умылся, напился и даже отскобил засохшую грязь с остатков своей одежды. Потом он достал огниво и кресало. Разум шептал об осторожности, напоминая о том, что произошло не так давно, но тело требовало тепла. Наплевав на предосторожности, он развёл небольшой костерок на галечной отмели и укутался в плотный шерстяной плащ, оставленный ему самим Хозяином Леса после пробуждения. Ткань пахла дымом и мхом, но грела исправно.       Сидел он неподвижно, уставившись в дрожащую сердцевину пламени, и заставлял себя не озираться. Не вглядываться в сумрак между деревьями. Не прислушиваться к тысячезвучному шороху, который всегда можно было принять за шаги. Если что-то снова явится – заговорит, нападёт, начнёт соблазнять, – у него не останется выбора. Бежать было некуда, а молчание… его молчание в этом месте было хуже слов.       Аскель понял что он никогда не заговаривал первым с того момента, как вошел в лес. Лес являл ему своих обитателей по собственной прихоти, а в их отсутствие становился пустынным до звона в ушах. Ни вспорхнувшей птицы, ни промелькнувшей мыши, ни даже комара. Жизнь замирала в том направлении, в котором ему стоило сделать шаг.       Мысль эта была одновременно пугающей и лестной. Складывалось впечатление, что сам лес – это и есть самый огромный зверь, который поглотил его и теперь наблюдает. Его глаза – дупла деревьев, норы и пруды. Его уши – тысячи листьев и иголок. Его кожа – рыхлая земля под ногами. После этих сравнений нимфы не казались такими уж вездесущими. Они не показывались с тех пор, как Морват вырвал его из кошмара и вернул в лес. Но Аскель не сомневался: стоит ему ослабить внимание, моргнуть на секунду дольше обычного – и они материализуются из тьмы, чтобы продолжить прерванную игру.       Он поёжился, хотя холодно ему не было. Просто огонь, оставленный без подкормки, начал сникать, превращаясь в горстку багровых угольков, а запас собранного хвороста иссяк. Он не знал, сколько времени провел в замке Дункана. По ощущениям, не больше нескольких часов, а во факту – несколько недель. Он понял это по тому, как успели затянуться раны на его теле, став лишь белесыми отпечатками зубов и когтей. Там, где была содрана кожа, ткань зарубцевалась и приобрела мягкий красноватый оттенок.       Он смотрел, как угли темнеют, рассыпаясь в пепел, и ловил себя на странном, навязчивом желании – сунуть руку в кострище. Или даже лицо. Его убаюкивало журчание воды, и мысль о сне на мягком иле русла казалась не страшной, а логичной. Ловя себя на подобных мыслях, Аскель вздрагивал и что есть силы себя щипал. Он уже несколько раз падал в воду, засмотревшись на камешки в ней, а горячий уголь, что он вертел в руках, не причинял никакой боли, пока Аскель не включал голову.       Однажды, он взобрался довольно высоко на дерево, чтобы осмотреться и, возможно, увидеть что-то кроме деревьев. Рука сама ослабла, стоило ему глянуть вниз, поэтому он почти слетел с высоты, усевшись на насиженное место.       Именно тогда рядом раздался шорох. Не случайный, а чёткий, сделанный нарочно. Шаги приблизились, остановились в нескольких ярдах, выжидая. Кто-то очень хотел быть замеченным. В ответ Аскель лишь плотнее сжал веки, упрямо глотая комок в горле. Хотя бы в этом – в праве не смотреть, – он не пойдет на поводу. Кто-то постоял над ним, потом, после паузы, шаги тихо зашуршали, удаляясь.       Только тогда он открыл глаза. Напротив, на плоском камне у ручья, стояла аккуратная корзинка, сплетённая из полос берёзовой коры. Внутри нее лежали ягоды – малина, ежевика, костяника, брусника. Ни одной незнакомой, ни одной ядовитой. Рядом с остывающим костром были сложены в аккуратную пирамиду несколько сухих, прекрасных поленьев. Не бурелома, а будто специально заготовленных и принесённых сюда. Такие будут гореть долго и ровно. На углях от них можно спокойно жарить мясо, если бы мясо у него было.       Аскель долго не раздумывал над угощением – голод говорил громче любых подозрений. На следующее утро пустая корзинка бесследно исчезла. Так начался новый, странный ритуал. Несколько дней подряд, словно сменив гнев на милость, невидимая дарительница приносила ему еду: то горсть лесных ягод, то съедобные клубни, то теперь вот – орехи в той же берестяной плетёнке. Она появлялась бесшумно и исчезала, не показываясь. Других нимф Аскель не встречал.       Увидев очередной дар, Аскель набрался духу и окликнул негромко:       – Выйди. Поблагодарить хочу.       Ответом ему была лишь тишина. Как и всегда. Он не мог заговорить первым – не получалось, будто слова были вовсе не словами и не несли никакого смысла. Вымерший лес давил на него сильнее голода.       Аскель бросил бесполезные попытки заговорить, схватил корзинку и решительно двинулся вверх по течению ручья, к месту, которое запомнил, – небольшой поляне. Отходить от воды он боялся, но вдоль её берегов уже успел немного освоиться.       Поляна и впрямь была невелика – огромному дракону здесь не развернуться, – но солнечный свет падал на неё щедро, а зелень мягким ковром стелилась по обоим берегам ручья. Среди травы лиловыми островками цвёл вереск. Аскель набрал его веточек и бережно уложил их в ту же корзинку. Объяснить словами он не мог. Но, может быть, лес поймёт его так.       На следующее утро корзинка исчезла, как обычно. Но и новая не появилась. Молчание затянулось на день, потом на другой. Аскель начал корить себя: а что, если вереск был не благодарностью, а новой обидой? Может, сорвав цветы он снова сделал что-то не так? Тревога грызла его изнутри.       И тогда она явилась.       Берёза возникла из тени деревьев, стыдливо кутаясь в тяжёлый плащ своих чёрных волос. Она двигалась к нему осторожно и медленно как подходят к пугливому дикому зверю. На её голове лежал венок из того самого вереска – цветы уже слегка поникли, но всё ещё держались. Нимфа остановилась в нескольких шагах, не решаясь приблизиться, и опустилась на землю, обхватив колени тонкими, бледными руками.       – Ты не мой суженый, – тоскливо произнесла она. Пальцы её нежно коснулись венка.       – Я… я не нашёл других цветов, – смущённо пробормотал Аскель, и тут же осознал двойную тяжесть своего поступка. Вересковые венки в старых преданиях его народа плели девушки, надеясь увидеть суженого: если цветы долго не вянут – жди скорой встречи. Он об этом не подумал, когда их рвал, а вспомнил уже сейчас, когда увидел слегка подвявший венок.       – Ничего, – поспешно ответила нимфа, будто боялась, что он отнимет этот знак внимания. – От кого же ещё я могу получить цветы? Только… от человека, – она глубоко вздохнула.       А потом заплакала. Тихие, горькие всхлипывания разрывали тишину. Деревья вокруг отозвались сочувственным шелестом – тысяча листьев вздохнула в унисон, и от этого Аскеля пробрал холодный озноб. Берёза рыдала всё отчаяннее, будто в самом деле верила, что её возлюбленный вот-вот придёт за ней. Но он не придёт. Он опоздал когда-то, не успел вытащить её из петли на этой самой берёзе. А если бы и явился сейчас – она бы его не узнала. И поступила бы с ним, как с любым другим забредшим в лес мужчиной. Может быть, это испугало ее саму.       Аскель разрывался. Перед ним сидело чудовище, ещё недавно пытавшееся живьём снять с него кожу. Но сейчас это была просто плачущая девушка, сгорбленная от горя. Обе эти ипостаси были одинаково правдивы, и это парализовало его. Какую из них считать настоящей? Какой ответить? Как не разозлить ее вновь, чтобы их разговор не окончился как в прошлый раз?       – Как ты поняла, что я не он? – осторожно спросил Аскель, боясь нарушить хрупкое спокойствие.       Нимфа подняла на него заплаканное лицо, и в её глазах, тёмных, как лесные озёра, плавала невысказанная грусть.       – Ты вошёл в замок Дункана, – ответила она, словно это объясняло всё. – Если бы ты был моим суженым, Лес не отпустил бы тебя. Ты даже не смог бы найти туда дорогу.       – Разве попасть туда так сложно? – удивился Аскель. Ведь его самого тропинка привела прямо к порогу.       – Для тех, кто принадлежит мёртвым, или сам уже мёртв, эти двери навсегда закрыты, – пропел сочный, мелодичный голос с противоположного берега ручья.       Вторая нимфа, та, что была вязом, играла в прятки с солнечными зайчиками, скользя между стволами. Она возникала то здесь, то там, будто её тело было соткано из света и тени, и смотрела на Аскеля с прежним озорным любопытством, даже не пытаясь прикрыть наготу. Теперь, когда её черноволосая подруга, казалось, утратила к человеку интерес, вяз чувствовала себя вольготнее.       – Ты очень нас позабавил, – неожиданный смешок справа заставил Аскеля непроизвольно подобраться.       Рыжеволосая осокорь уже сидела на том самом плоском камне, куда берёза обычно ставила корзинки. Она откуда-то выудила резной деревянный гребень с длинными зубцами и принялась неспешно распутывать им свои огненные волосы. Берёза надула губки, явно недовольная вторжением, но осокорь лишь легкомысленно повела плечом, затем придвинулась ближе к Аскелю и, будто невзначай, облокотилась о его спину. Он предпочёл замереть и не двигаться.       – Тебе стоило бы уйти отсюда, пока можешь, – прозвучало спокойно и твёрдо.       От стены деревьев плавно отделился лавр. Её облик был знаком – черноволосая девушка с сильным, волевым лицом, широкой челюстью и высоким лбом, выдавшим в ней уроженку этих земель. Она опустилась рядом с берёзой и укрыла подругу прядями своих густых волос, но её блеклые, как выцветшее небо, глаза пристально изучали Аскеля.       – Я не могу, – сдавленно ответил он.       – Можешь! – вдруг вскричала Берёза, вскинув голову. В её глазах вспыхнул наивный, почти детский огонёк надежды. – Попроси Морвата! Он отпускает живых… если они берут не больше, чем им нужно. И если они ещё… не мёртвы.       – Я дал клятву, – с досадой повторил Аскель, чувствуя, как старые аргументы замыкаются в порочный круг.       – Тогда не умирай, – очень серьезно уронила лавр, как будто это было не само собой разумеющееся.       В этот миг Лес вздохнул полной грудью. Тихий шелест превратился в нарастающий гул, солнечный свет померк, будто затянутый внезапной дымкой. Вяз, до этого игравшая со светотенью, застыла, уставившись в небо, а затем, словно испугавшись, мгновенно слилась со своим деревом, став лишь ещё одним силуэтом в чаще. Осокорь рядом с Аскелем тоже напряглась – он почувствовал, как её спина под его плечом стала твёрдой и неподвижной, как древесина. Но она не исчезла, лишь её веселье угасло.       – Морват не может удержать живого человека силой, – невозмутимо пояснила рыжеволосая нимфа, снова принявшись за свой гребень. – А тобой… он очень недоволен. Ходит в своей звериной шкуре и рычит на всех. Забавно смотреть.       Значит, Хозяин Леса, все же, хочет его смерти, причем на своей территории. Чего еще можно было ожидать от чудища? Аскель содрогнулся от мысли, что если он и впрямь здесь умрёт, то будет служить Морвату вечно, вместо положенных ста лет. Но какое наказание может придумать чудище за то, что он не сдержал своё слово?       – Ты всё ещё можешь уйти сам! – настойчиво повторяла берёза, словно не замечая, как Лес вторит ей тревожным гулом, скрипом ветвей и яростным журчанием ручья. – Ты не принадлежишь мёртвым! Ты ещё дышишь! Мы можем вывести тебя… – голос её сорвался, наполнившись такой тоской и надеждой, будто она говорила не о нём, а о себе. Будто в его побеге она видела шанс на собственное освобождение. Нимфа подскочила к нему и потянула за руку, заставляя встать.       Аскель позволил поднять себя. Он открыл было рот, чтобы согласиться, но не смог сказать ни слова. Не потому, что не помнил слов или не знал, как... а потому, что выходило, будто все его старания и лишения здесь были напрасными. Лес просто позволил ему заблудиться в самом себе.       А куда возвращаться-то? В Ман? Стать снова рыцарем-хранителем Нимерии, каждую ночь сидеть в ожидании, что серый туман сгустится в её покоях? Его клятва никуда не денется, если он уйдет. Что, если Морвату наскучит его упрямство и он прикажет не просто явиться, а принести принцессу в уплату долга? Затащить её в этот склеп – замок Дункана – и обречь на тот же вечный кошмар во сне?       От этих мыслей его захлестнула волна не столько страха, сколько беспомощной ярости. Ярости на абсурдность своего положения.       – Да можешь ты уйти! Можешь не приходить! – вырвалось у него грубее, чем он хотел. Он не видел больше ни правил, ни смысла. Одни капризы древних сил. Это раздражало и делало все его попытки хоть как-то служить не только бессмысленными, но и никому не нужными. Хозяину Леса человек был не нужен. – Зачем тогда эта проклятая клятва?! Зачем, если её держу только я один?! Ему-то что с того?       Нимфы замерли, их блуждающие улыбки сменились живым удивлением. Они смотрели на него, как на редкое, диковинное существо, которое вдруг начало издавать незнакомые, но занятные звуки. Его метания, этот всплеск чисто человеческого гнева были для них чем-то далёким и давно забытым, а потому новым.       – Нет уж! – Аскель в сердцах ударил кулаком по ладони, начав ходить взад-вперед. – Я здесь останусь. Буду изводить его до конца своих дней! Буду ходить, дышать, существовать у него под носом... живой! Договаривался с живым, значит, терпи живого! Слышишь!? – крикнул он лесу. – А умру аккурат на твоей опушке, до истечения ста лет! Глядишь, тогда научишься формулировать свои сделки чётче!       Он остановился и отдышался, сверля взглядом лесную чащу. Ее хозяин, отчего-то не показывался, хотя Аскелю казалось, что такая гневная речь должна его выманить. Человек тихо застонал и осел обратно на траву, зарывшись руками в волосы. Он же уже давно осознал бесполезность слов...       И тогда заговорил Вяз. Она появилась у русла ручья и склонила голову набок, промурлыкав:       – А спой нам что-нибудь. У тебя красивый голос. Мы так редко слышим настоящие песни.       Остальные нимфы встрепенулись, в их движениях появилась слаженность. Они закивали в унисон, и даже береза, только что погружённая в тоску, будто забыла о своей печали. Она подняла голову, и взгляд её, обращённый к Аскелю, стал другим – не жалобным, а заинтересованным и лукавым. На её губах расцвела игривая, чуть отстранённая улыбка, а тело обрело ту же змеиную плавность.       Аскель наблюдал за этой переменой с нарастающей тревогой. Казалось, само пространство откликнулось на смену настроения его обитательниц. Лес вокруг поляны будто раздвинул ветви, впустив больше света. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево листвы, заиграли на траве и водной глади ручья ярче и теплее, чем минуту назад, создавая обманчивое ощущение идиллии.       – Спой! – подначивала его береза, плавно приближаясь. В её голосе снова звенела та самая ребяческая, ненасытная жажда развлечений, что пугала его при первой встрече.       Аскель заставил себя выдержать её взгляд – глубокий, затянутый пеленой, но в котором ещё угадывались отсветы чего-то прежнего. Всё-таки когда-то за этой пеленой были глаза живой девушки. Хрупкой и миловидной, из тех, что не успели ни сполна полюбить, ни оставить после себя детей. Её тяга к людям, как и у всех её сестёр, была прямой, жадной и оттого разрушительной – смесь тоски по утраченному и слепой мести за собственную погибель. Теперь он почти не сомневался в своей первой догадке: лес мог принять и добровольную жертву, но эта девочка явно рвалась отсюда, а значит, петлю на шею ей накинули ей чужие руки.       Ему не раз говорили, что поёт он красиво, хотя сам Аскель никогда не стремился демонстрировать этот навык. Чаще всего песня сама просилась наружу в те редкие и тихие вечера у походного костра, когда товарищи, устав от дневного пути, просили скрасить часы перед сном. Несколько раз доводилось петь и при дворе – но то были иные, церемониальные напевы, больше похожие на торжественную речь, чем на живую музыку.       Для березы он выбрал самую протяжную и печальную песню, какую только помнил – старинную балладу, где ни один куплет не повторялся, а хитросплетение слов и смыслов требовало особого, медитативного ритма. Он начал тихо, растягивая гласные, вкладывая в них ту мягкую грусть, что таилась в мелодии.       Берёза, уже подошедшая так близко, что он чувствовал холодок, исходивший от её кожи, вдруг замерла. Она отступила на шаг, и в её взгляде, обращённом на него, пелена мгновенно рассеялась, уступив место ясному, почти человеческому удивлению. На мраморно-бледных щеках проступил лёгкий, живой румянец. Подумав мгновение, нимфа опустилась на траву рядом с рыжеволосой подругой, и та, понимающе улыбнувшись, принялась неспешно расчёсывать гребнем её длинные, чёрные, как смоль, волосы.       Они слушали, не шелохнувшись, не перебивая. Казалось, для них эти мгновения обладали священной ценностью – редкий дар из мира, который они потеряли. Аскель, едва завершив последнюю ноту, сразу, без передышки начал новую песню. На этот раз – более оживлённую, лишённую трагического исхода, полную лукавого простодушия. Нимфы восприняли её с тем же благоговейным вниманием, хотя в иной обстановке такая мелодия непременно подняла бы слушателей в пляс – стоило лишь зазвучать истории о влюблённом пастухе и стыдливой красавице, что гонит его прочь, тая улыбку в углах губ.       Когда голос его наконец смолк, волшебство рассеялось так же быстро, как появилось. К нимфам вернулась их призрачная бледность, а взгляды снова затянулись той же пеленой отстранённости. Они обернулись на него все разом, но без злобы. Лавр, самая смелая из них, произнесла:       – Возможно, ты также владеешь и музыкальными инструментами? – спросила она.       Её речь отличалась от говора подруг. В ней чувствовалась высокопарность – не столько в выборе слов, сколько в интонациях, в особых ударениях. Звучало это не снисходительно, но как будто из другого времени.       Аскель в ответ лишь кивнул. Мысленно он уже перебирал варианты: на что здесь, в сердце леса, можно было бы рассчитывать? Дерево, тростник, жилы… Но нимфы, словно прочитав его сомнения, оживлённо поднялись. Прежде чем он успел что-либо сказать, они уже подхватили его под руки и потащили вниз по ручью. Он едва успевал следить за мельканием стволов и пятнами света. Земля будто сама бежала под ногами, а лес превращался в зелёный, струящийся вихрь.       Когда его наконец отпустили, перед ним открылось большое озеро – настолько широкое, что противоположный берег терялся в дымчатом горизонте. Вода уходила вдаль спокойной, зеркальной гладью, а отмель перед ним понижалась пологим уступом. Сюда же впадал ручеёк.       Осокорь легко ступила к самой кромке воды, коснулась её поверхности пальцами и что-то тихо произнесла. Затем обернулась к Аскелю.       – Тебе дозволено срезать любой тростник, – объявила она. – Не стесняйся заходить глубже.       Решив, что терять уже нечего, Аскель снял сапоги и зашёл в прохладную, прозрачную воду. Нимфы остались на берегу, наблюдая за его действиями с любопытством. Они видели, как он выбирает самые ровные и длинные стебли, как очищает их от листьев, простукивает полой палочкой, пытаясь прожечь отверстия раскалённым угольком из своего трута. Он старался, отдалялся от берега, пробовал разные тростники – но без ножа работа шла тяжело. Свирель получалась кривой, нестройной, звук выходил резким, сиплым и неприятным даже для его собственного слуха.       На лицах нимф мелькнуло разочарование, но продержалась оно всего миг. Казалось, ни одно чувство не могло завладеть ими надолго – они лишь находили в них отражение, как солнечные зайчики на воде. Но в этом таилась ненасытная жажда мертвых: они искали эти чувства, чтобы снова и снова глотнуть хоть каплю жизни, которого были лишены. Не дав Аскелю перевести дух, они уже требовали продолжения. Его снова заставили петь. Он, всё ещё стоя по колено в прохладной воде, устало закрыл глаза, пытаясь выудить из памяти слова простой походной песни.       Уловив момент, его ногу обвило что-то холодное, скользкое и упругое. Не рыба – прикосновение было осмысленным, ласковым, и оттого вдвойне пугающим.       Аскель вздрогнул и прервался. Из тёмной глади пруда, словно бледные кувшинки, поднялись лица. Ещё с десяток пар глаз, затянутых той же мёртвенной пеленой тоски и голода, что и у нимф. Наярды. Если лесные девы были сёстрами, повесившимися на собственных ветвях, то эти – их утопленные родственницы. Их несчастье было того же корня, но иной формы: не петля, а водоворот, не сухая ветвь, а илистое дно.       Песня смолкла – и чарам моментально пришёл конец. Румянец, едва проступивший на щеках нимф, погас. Взгляды всех существ, и древесных, и водяных, разом устремились на Аскеля – уже не с томлением, а с неприкрытой жадностью хищника. Он почувствовал себя куском мяса. Одна из наярд, светловолосая, с лицом утончённым и совсем не разбухшим, не отрывая от него мутных глаз, продолжила медленно водить пальцами по его коже. Так примеряются на базаре, перед тем, как отрезать кусок, понравившейся покупателю.       Сдавленно откашлявшись, Аскель попытался вернуться к мелодии, но голос предательски дрожал и срывался. Он выдохся. Магия живого звука иссякла, и осталась лишь жалкая пародия. Дурман, державший чудовищ в относительном спокойствии, рассеялся окончательно.       Они вновь стали чудищами – капризными и непредсказуемыми. Он понял это по отсутствующим взглядам, глядящим как бы сквозь него. Аскелю пришло в голову, что здесь настоящим зверем был именно он. Перспектива, мелькнувшая перед ним, оказалась ужаснее вечного сна: его могут оставить. Посадить в клетку и сделать диковинкой, поющей по первому требованию, – живой музыкой для нежити.       – Что тебе нужно, чтобы петь дольше? – прошелестела клён, склоняясь к нему так близко, что он почуял запах сладковатый запах ее листвы.       – Может, пощекотать его? – звонко предложила одна из наярд. – От щекотки все поют!       Решение созрело у них мгновенно. Та самая светловолосая тварь, не отпускавшая его ногу, вдруг вцепилась в неё мёртвой хваткой и рванула на глубину. Движение было быстрым, но при этом обманчиво легким – Аскель не успел не то что начать сопротивляться, но и вдохнуть. Темнота и холод озерной воды сомкнулись над головой.       Но в следующее мгновение его уже выталкивало наверх. Другая наярда, с лицом суровым и недовольным, вышвырнула его на берег, где он рухнул на мокрые камни, давясь кашлем.       – Нельзя! – пронзительно, по-детски, завопила береза, мечась по кромке воды. – Нельзя убивать! Он тогда вообще петь разучится!       Она подскочила к нему, оттеснила водяницу и вцепилась в Аскеля с силой, от которой захрустели кости. Прижала его к своей груди – холодной и твёрдой, как ствол, – едва не раздавив рёбра. Сквозь боль Аскель уловил, как она, кажется, даже показала язык скрывшимся в глубине сестрицам.       – Я смотрю, вы веселитесь по полной?       Низкий мужской голос, полный ленивой насмешки, прозвучал неподалёку. Он подействовал как заклинание: наярды мгновенно растворились в воде без единого всплеска. Нимфы, будто испуганные дети, замерли на месте, и их формы поплыли, сливаясь с древесной корой, становясь листвой и стволами. Все, кроме берёзы. Она лишь сильнее сжала свою «диковинку», не выпуская добычу, и уставилась в сторону голоса вызывающе-недовольным взглядом.       Из тени старой осокори, у самой воды, не спеша поднялся мужчина. Это был дракон в своей человечьей ипостаси. Он окинул взглядом сцену – Аскеля, задыхающегося в цепких объятиях, и нимфу, вцепившуюся в него, – и губы его тронула кривая усмешка.       – Нельзя убивать, значит, – протянул он задумчиво, возвращая берёзе её же вызывающий взгляд.       Потом, будто обдумав что-то, картинно вздохнул, отшвырнул ногой мокрый камень и прислонился спиной к шершавому стволу. Из-за пояса своей простой одежды он вынул небольшой нож и кусочек дерева, принявшись неторопливо вырезать какую-то мелкую безделушку, словно всё происходящее его больше не касалось.       – Да не бойтесь вы, – лениво бросил он в пространство, не глядя ни на кого конкретно. – Не буду я отбирать у вас вашу игрушку.       Из воды снова показались бледные лица, а деревья по краю поляны опасливо обернулись девами. Однако настроение сменилось. К дракону теперь не то что подойти – на него боялись смотреть прямо, хотя все существа неотрывно держали его в поле зрения, будто опасаясь внезапного движения.       Аскель вцепился пальцами в, казалось бы, хрупкие девичьи плечи. Но под тонкой кожей ощущалась твердая, негнущаяся древесина. Он не смог ни на дюйм отстраниться, не говоря уже о том, чтобы разжать её стальную хватку. А нимфа, казалось, и не замечала его отчаянных попыток вырваться, его судорожных вздохов, в которых было больше паники, чем воздуха.       – Ты его сейчас задушишь, – всё так же бесстрастно, будто комментируя погоду, бросил дракон, не отрываясь от своей работы.       Береза вздрогнула, очнувшись от забытья, и ослабила хватку, но совсем отпускать «игрушку» не собиралась. Она лишь слегка разжала объятия, позволив Аскелю наконец вдохнуть полной грудью, и продолжила молча наблюдать за огнедышащим чудовищем, которое, как ни в чем не бывало, строгало ножом кусок дерева.       – Ты в город выходил? – внезапно спросила черноволосая нимфа. Голос её звучал недобро и был полон подозрения.       – Вам-то какое дело? – отозвался дракон излишне пренебрежительно, даже не удостоив её взглядом.       – Какое? – нимфа аж привстала от такой заносчивости. – Морват запретил. В Ман съехались потомки Героев, – объясняла она уже Аскелю, но каждое слово било точно в дракона, уличая его в глупости или своеволии. – Пропал один из них, и люди за своими стенами набираются храбрости, а с ней – и наглости.       Аскель в ужасе замер, от таких вестей. Потомки Героев... в Мане. Худшее, чего он мог опасаться, сбылось. Лучше бы он тогда сказал королю правду и взошёл на плаху за сговор с чудищем. Береза, почувствовав его напряжение, мягко погладила его по голове, пытаясь успокоить. Он дёрнулся, чтобы сбросить руку, но её пальцы лишь сильнее впились в его плечи.       – Они не пойдут сюда, – равнодушно хмыкнул дракон, наконец подняв голову. – Людям страшно. Поэтому они теперь заклинают свои стены, чтобы те лучше защищали, и режут больше скота своим богам. У них там, вообще, ярмарка целая! – он откровенно рассмеялся и вдруг протянул руку, демонстрируя березе свой нож. Предмет был поразителен: изящная работа, рукоять из слоновой кости с тончайшей резьбой, а лезвие, чистое и без единого вкрапления, переливалось на свету холодным, идеальным блеском. Такой клинок должен был покоиться в бархатных ножнах у пояса короля или вельможи, а не находиться в руках лесного зверя. – Подумаешь, пропал потомок Героев... Не принцесса же, – с издёвкой заключил он, но в последней фразе Аскелю, помимо прочего, почудилось нечто, похожее на сочувствие.         – И много там, на этой ярмарке, таких красивых вещей? – осведомилась осокорь, внезапно осмелев. Она возникла из-за ствола дерева, служившего дракону опорой, и, забыв всякую осторожность, склонилась над его рукой, чтобы разглядеть резную безделушку. Потомки Героев её больше не интересовали – раз они не собирались сюда соваться, то и думать о них незачем. Теперь всё её внимание поглотил сияющий на солнце ножик.       – О, много, – охотно ответил дракон.       – А музыкальные инструменты там есть? – тут же, словно спохватившись, вписалась в разговор вяз. Она подскочила к мужчине следом за подругой, и теперь они обе насели на него, тесня с двух сторон. Вся их недавняя опасливость куда-то испарилась, будто их пугало не само чудище, а какие-то другие последствия. Теперь же, увлечённые блестящей безделушкой и новыми желаниями, они вели себя непринуждённо.       – Я не пойду опять в город! – попробовал отбиться от них дракон, но девушки обступили его плотным кольцом, вынуждая уже не прислоняться к дереву, а буквально вжиматься в него. – Он сам еще вполне способен выйти из Леса! Хотя я думал, что Лес ему этого не позволит, – он окинул многозначительным взглядом нимф, словно те были в чем-то виноваты. – Морват вас по головке не погладит, кстати...       – Человек не хочет уходить! – гордо заявила береза, будто это было ее личное достижение.       – Ладно тебе, – вклинился в разговор тихий, вкрадчивый голос. Это была та самая светловолосая наярда, что пыталась утопить Аскеля. Она стояла на мелководье, и вода стекала с её бледных плеч. – Мы слышали, как он поёт. А если он ещё и играет так же красиво… Мы ведь можем спрятать его от Морвата.       – Хозяин Леса потеряет его в своём же Лесу! – вторила ей вторая наярда, выходя на берег. Её тело было покрыто тонким слоем серебристой слизи, отчего кожа мерцала, как чешуя, но длинные волосы не липли, а струились по спине, будто всё ещё были под водой.       – А если ты не исполнишь нашу просьбу, – сказала лавр, и в ее голосе уже не было места игривости, лишь зреющая угроза, – то потеряешься уже ты.       – И не сможешь напиться ни из одного ручья или озера, – со смешком добавила первая наярда, окончательно присоединяясь к кругу. – Даже из лужи не сможешь.       Шестеро девушек – три древесные, три водяные – обступили дракона плотным кольцом. Тот, растеряв весь свой напускной снобизм и уверенность, нервно озирался, будто ища лазейку: то ли чтобы сбежать, то ли чтобы раствориться в дереве.       – Пугать меня вздумали? – зарычало чудовище с видом оскорбленного достоинства.       Он не просто перевоплотился – он развернулся. Человеческая ипостась растворилась, как мираж, а на её месте, заполняя собой пространство между деревьями, появилось огромное чешуйчатое тело. Земля содрогнулась под его тяжестью. Осокорь, к которой он прислонялся секунду назад, с треском вывернуло из земли могучим движением плеча. Его хвост, похожий на плетёный канат из стали и чешуи, метнулся в сторону, снося верхушки более молодых деревьев. Облако пыли, хвои и щепок взметнулось в воздух.       – Да я этого человечишку в пепел обращу! – проревел дракон. Его пасть, усеянная длинными острыми зубами, разверзлась в оскале совсем рядом с Аскелем. Из глотки, похожей на раскалённую печь, повалил едкий дым, застилая пространство и щипая глаза.       Угроза, способная обратить в бегство целое войско, не произвела на лесных дев ни малейшего впечатления. Лишь сердце Аскеля пропустило пару ударов. А в ответ на рык дракона заговорил сам Лес.       Тихий шелест листвы превратился в низкий, недовольный гул, идущий отовсюду сразу. Зеркальная гладь озера заволновалась, покрывшись мелкой, нервной рябью, и вода вмиг помутнела, будто со дна поднялись вековые скопления ила и глины. От поверхности потянулись струйки белесого тумана, и воздух резко остыл. Туман сгущался с неестественной скоростью, а кроны деревьев по берегу сомкнулись плотнее, погасив последние лучи солнца. Всё вокруг погрузилось в молочно-белую, непроницаемую пелену, ставшую вдруг осязаемой, как влажная шерсть. Аскель почувствовал, как его ноги тонут в болоте, но береза крепко держала его, обвив ветвями.       И тогда из самого сердца тумана, оттуда, где должен был быть центр озера, раздался Голос. Он принадлежал еще какому-то существу и Аскелю не хотелось знать, что это за существо было способно говорить таким голосом. Отражаясь от деревьев голос, становился громче, пока не перерос в гул.       – Он скреплён клятвой, как и ты. Право забрать его жизнь принадлежит только Лесу. Как и… – в голосе повисла многозначительная пауза, от которой Аскелю почудилось, что он слышит, как звенит чешуя дракона, – …твою тоже.       Угроза была произнесена вслух. Дракон замер. Его дымчатое дыхание стало прерывистым. Он, могущественный и древний, на мгновение забылся, позволив гневу переступить через незыблемый Закон своей же обители. А Лес – напомнил.       – Ладно! – выдохнул дракон. В его рыке уже не было мощи, лишь сдавленное раздражение и досада.       Туман рассеялся так же стремительно, как и возник. Свет вернулся, вода успокоилась, снова став прозрачной. Земля под ногами Аскеля затвердела, будто и не была секунду назад трясиной, хотя следы – две темные влажные ямки – ещё оставались. Он сидел, всё так же в цепких, но уже не давящих объятиях березы, и чувствовал, как бешено колотится его сердце.       Дракон, заметно съёжившись, устроился на образовавшейся прогалине, утыканной обломками деревьев. Он сложил крылья, больше похожий на огромную, обиженную ящерицу, и фыркал клубами дыма, явно недовольный исходом. Его желтый, вертикальный зрачок следил за Аскелем, но теперь во взгляде читалось не столько желание убить, сколько досадливое признание: этот человек оказался под защитой куда более старой и непреложной силы.       Береза мягко отпустила Аскеля, и её пальцы-ветви ласково провели по его плечу, смахивая осевшую влагу.       – Видишь? – прошелестела она. – Ты не беззащитен здесь. Ты можешь просить. Лес… слушает.       Положение вещей перевернулось. Теперь не человек был заложником капризов духов, а древнее огнедышащее чудовище оказалось в неловком положении перед сонмом мертвых дев.       Дракон тяжко вздохнул, и из его ноздрей вырвалось два аккуратных дымных кольца.       – Что тебе принести, человек? – буркнул он, глядя куда-то в сторону. Вопрос прозвучал как величайшая уступка, вырванная силой.       Аскель сглотнул, перебирая в голове варианты. Он не был виртуозом. Его игра могла разве что скрасить вечер у костра, но не усладить слух лесных существ. Однако после всего увиденного решил, что лучше он попросит какой-нибудь инструмент, чем разозлит эту толпу еще сильнее.       – Лиру, – наконец выговорил он. – Принеси мне лиру.       Он выбрал лиру неслучайно. На ней его учила играть сама Нимерия. Ей, принцессе с тонкими, нежными пальцами, струны больно резали кожу, и инструмент никогда не был ей в полной мере близок. Зато его, Аскеля, огрубевшие ладони почти не чувствовали жёсткого натяжения. Она смеялась тогда, радуясь его успехам, которые порой превосходили её собственные.       Так начались сто лет, отмеренные живому человеку в Лесу Морвата.