Линии разрыва. Том Кровавый Ангел

Саша брел по тротуару, равнодушно провожая взглядом свой автобус. До остановки оставалось метров десять, но бежать не хотелось, да и сил особо не было. Ноющее тело вообще не желало двигаться, отдавая навязчивой болью, когда промозглый влажный ветер забирался под потрепанный мундир. Находится среди людей тоже не хотелось. Уже на полупустой улице Светофор замечал, как прохожие с недоверием косятся на металлическую нашивку на воротнике, на разорванные участки ткани, на перебинтованное лицо, и старался обойти подальше. Не то, чтобы их внимание становилось навязчивым, невидящие взгляды исчезали в паутине рутины почти в ту же секунду, как касались плотных повязок. Просто ему вообще не хотелось, чтобы его видели. Он слишком много чувствовал. Или не ощущал ничего. В первые, наверное, за десяток лет парень не мог сказать, что творится у него на душе. Даже страшно. Очнулся Саша всего два дня назад, хотя с момента операции прошла почти неделя. Вся правая половина лица теперь медленно мучительно заживала под толстым слоем марли, без шанса полностью исчезнуть. С глазом и вовсе оставалось только попрощаться. Остальные раны казались такими незначительными на его фоне, что Светофор предпочитал не обращать на них внимания. Хотя, в некотором смысле, отделался он более чем легко. Не многим повезло оказаться в эпицентре ужаса порождаемом двумя Высшими и остаться в живых. Он, прямо говоря, везунчик. Гораздо сложнее осознания собственного тела, пришло осознание произошедшего. Понять, что после Сашиной отключки произошло нечто непредсказуемое и масштабное, можно было ещё по переполненному медотделу. В палаты впихивали дополнительные койки, сокращая и без того крохотные помещения до состояния бочки с селедкой. Большинство соседей так и находились в бессознательном состоянии, а те, кто пришёл в себя, ничем радужным похвастаться не могли. Потерянных конечностей или восстановленных искусственных органов в палате считать не приходилось. Вряд ли кто остался целым. С ними Светофор не говорил. Он вообще не говорил, даже с медсестрами. Моральных сил не хватало, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. Соседи тоже по большей мере предпочитали молчать, растворившись в своих мыслях. Вокруг царила безысходность и тишина, которую оставалось только вдыхать. Больше ни на что не хотелось обращать внимание. Первые отклики в пустующей груди пришли вместе с Мариной. Она осторожно проскользнула в палату вечером того же дня. Точнее тень девушки, которую Саша когда-то знал. Нянька лишь отдаленно напоминала саму себя. Опущенные плечи, безвольные руки, совершенно бледное лицо и невидящий отрешенный взгляд. Будто призрак себя настоящей. Марина всегда была впечатлительной, иногда чересчур, но никогда её не выбивало настолько. Сердце сжималось от вида полностью опустошенного человека. Нянька села на край кровати спиной к нему, уставившись куда-то в пустоту, так и сохраняя тишину палаты. Светофор тоже молчал, пытаясь догадаться о причинах её горя. Черная хватка беспокойства уже давно проникла в глубину души, а теперь начала сильнее сдавливать ребра, рисуя страшные предположения. В голове то и дело всплывали самые жуткие картины, от которых хотелось лишь отмахнутся в наивной надежде на светлое будущее всего его окружения. К сожалению, многие из них оказались правдой. Режущей, жгучей, болезненной правдой. Марина сидела несколько минут совершенно не двигаясь, кажется, даже не дышала, а затем согнулась, пряча лицо руками и тихо заплакала, стараясь побороть всхлипы и шумные вздохи. Саша не знал куда себя деть, лишь наблюдал за легкой дрожью её плеч. Наверное, нужно было что-то сказать, но нужных слов ни тогда, ни сейчас найти не удалось. Их словно нет в его лексиконе. Он не смог выдавить из себя даже какую-нибудь банальность вроде "всё будет хорошо" или "не плачь", хотя вряд ли эти фразы хоть чем-то помогли. У людей принято говорить, принято успокаивать, но парень не умел ничего из этого. У него красивых речей, что попадут в душу и вдруг излечат от всех ран, в запасе просто не нашлось. Светофор сделал единственное, что пришло в немного затуманенное после наркоза сознание, положив руку на плечо девушки. Просто показать, что он здесь, что рядом. Иногда это лучше любых слов. Нянька просидела так ещё некоторое время, постепенно затихая и переставая дрожать. Подняв голову, она слегка улыбнулась одними уголками губ, и снова исчезла в отстраненной пустоте. Саша отпустил её плечо, так и не проронив ни звука. - Лёша умер, - наконец произнесла Марина сдавленным голосом, поднимаясь с койки, - Много кто умер. Палату она покинула почти бесшумно, исчезая бестелесным облаком, не проронив больше и слова. Только легкие складки на простыне напоминали о её мимолетном появлении, словно не позволяющие принять девушку за сон после наркоза. Не позволяющие откреститься от неизбежного факта. Черное всепоглощающее чувство опустошения разрослось под ребрами, где-то между легкими и сердцем. Будто что-то внутри резко оборвалось в пропасть. Оставалось только смотреть в потолок, так неестественно обрезанный из-за повязок, и медленно осознавать реальность. Лёша умер. Внезапно, без предупреждения. Оставил за собой лишь размытый след своего бойкого существования. Будто и не было этого человека рядом почти три года. Будто бы и не пересекались никогда. Светофор не почувствовал бы ничего, если бы их пути просто разошлись, как расходятся с одноклассниками, с коротким ничего не значащим прощанием и лишь моментным напоминанием в соцсетях. Но Леха погиб. Леха, который всегда лез первым, которому чаще всех прилетало по шапке, который по-настоящему умел гореть. Красиво, завораживающее. Только те кто ярко горят, сгорают поразительно быстро. Леха умер. И это совсем другое. Ничего не осталось, кроме убитой горем Марины и равнодушного отдела, для которого он лишь одна из множества жертв, самая легкая даже. Вечером, достаточно поздно, пришла Дельта. При виде неё и без того трепыхавшееся в молчаливой боли сердце сжалось до неприятного спазма в груди. Плотно сжатые в полоску губы и хмурые брови не предвещали ничего хорошего. Изначально казалось, что та заглянула проведать бойцов, радостно приветствующих коллегу и начальницу. И Эва любезно одарила вниманием каждого, сочувственно интересуясь о состоянии и выказывая свою поддержку. На лице мельком отразилась грустная полуулыбка, когда Эвелина разговаривала с раненными, отчего Саша напрягался ещё больше. Подавленная Дельта - ярко-красный флаг полной катастрофы, после которого оставалось только сдаться. Что-то невероятное, чудовищное в некотором роде. Потому что её никто никогда такой не видел, даже когда всё шло по одному месту. К Светофору Эва подошла в последнюю очередь. На уставшем лице появилось несколько морщинок, а в помутневших глазах будто бы потух теплый огонек. Она протянула парню плотный конверт и небольшой черный пакет с неизвестным содержанием. - Завтра выписываешься, послезавтра выходишь на службу, - со вздохом объяснила Эвелина, отводя взгляд, - Будешь следователем в моем штате. Твой уход и перевод не рассматривается. Мы потеряли слишком много людей. Саша замыленным взглядом смотрел на конверт с подписью Олега Борисовича, пытаясь переварить её слова. Тихое "не рассматривается" лязгом металла пронеслось в сознании. Слишком поздно. У него больше нет выбора. Он стал жертвой той же политики, что Макс и Иса. Офису нужны его способности, и офис его больше не отпустит. Они найдут рычаги давления. Уже нашли. Дельта осталась ещё. От неё Светофор узнал о событиях чертовой судной ночи. Тела Максима и Лёхи нашли, Кости нет, И сбежала в неизвестном направлении. Родион цел, Бернард ранен, но его спасли. Шулер жив, хотя Мафия тоже понесла огромные потери. Высшие постарались. По словам выживших сначала бушевала Исай, а уже затем на охоту вышел преступный босс, не жалея ни своих, ни чужих. Точное количество погибших установить невозможно, от многих не осталось тел. Саша уже не мог ничего чувствовать. Он полностью опустел под натиском минувшей ночи. Сейчас, бредя под моросящим дождем, Светофор мог только отстраненно гулять в собственных мыслях, сожравших его целиком. Уже не осталось ни сострадания, ни страха, ни ярости. Только длинный список погибших, начинающегося с Макса, с горестью почившего следователя по особо важным, заканчивающегося всеми забытым стажером Лешей, черный пакет с нашивками и погонами и перебинтованное изуродованное лицо. Его новая реальность, где он - новый Максим, знающими понимающий больше, чем способен произнести, но больше не имеющим права выбрать. Горько от того, что Саша успел проникнутся к нему дружеской симпатией, но так и не сумел ничего сделать. Снова остался выжившим, среди кого-то более значимого. Из тянувшегося раздумья вырывает телефонный звонок. Тихая трель стандартного рингтона доходит не сразу, будто звучит в другой реальности. Но всё же Светофор находит силы достать мобильник и глянуть на слепящий экран. Подписанный контакт заставляет одновременно удивиться и горько усмехнутся, встряхивая тягучие пустынные мысли. Короткое "отец" приходит тогда, когда никто не ждёт. Уже лет так десять. Отец стал главной причиной всех сомнений на счет работы. Оставаясь, Саша гарантировал себе достойную зарплату, а значит возможность в скором времени съехать, оставив за спиной то немногое, что до сих пор их связывало. В любом другом случае без образования он мог претендовать максимум на общепит или поднос официанта, а амбиции закончить юридический никуда не делись. В общем-то справиться можно, но гораздо сложнее, чем прийти на всё готовенькое. А наконец исчезнуть из отцовской жизни очень хотелось, и как можно быстрей. Всё началось, когда умерла мама. Светофор помнит дни в больнице, помнит весёлое лицо друга-одноклассника Мишки, наверное, самого лучшего за всю его жизнь, и немой вопрос "почему ты не понимаешь?". Сначала он арестовывался Мише, когда тот непринуждённо рассказывал о школьных буднях, пока Саша смотрел на него с руин разорванного мира и не понимал, как тот может веселиться, когда всё настолько плохо. Почему он не понимает, каким разбитым чувствует себя его друг? Почему он продолжает радоваться? Наверное, глупо обижаться на ребенка за то, что тот не может проникнутся столь серьезной трагедией и выказать необходимую поддержку, но Светофор сам был таким же ребенком, у которого перед глазами так и стояла картина разбитой машины и мигалок скорой помощи, которая уже ничем не могла помочь. Слушать Мишку становилось невыносимо, и они тогда серьезно поругались. Он не помнит, что конкретно наговорил другу, однако после они больше не общались, даже в старшей школе предпочитали держатся друг от друга подальше. Не то, чтобы дети их возраста никогда не ссорятся, но именно тот день стал точкой невозврата. Больше таких близких друзей у Саши никогда не было. Тогда было плохо, очень плохо. Свыкнутся со смертью самого близкого человека не получалось на отрез, а звон разбитого стекла приследовал в кашмарах каждую беспокойную ночь. Находится одному в этом кромешном ужасе и отчаяние уже не хватало сил. Казалось, весь мир отвернулся, оставаясь слепым к разрухе творящейся вокруг. От слащавых слов медсестёр и звонящих родственников становилось только хуже, хотелось просто закрыть уши, чтобы их не слышать. В этом мраке остался один человек, за которого можно было ухватиться, тот, кто переживает его же трагедию, кто чувствует тоже самое. Но отец почти не приезжал, а в редкие встречи предпочитал молчать, невидящим взглядом изучая палату. Даже поговорить не получалось, он будто совершенно не замечал сына. Холодное "почему ты не понимаешь?" охватывало шею режущим кольцом каждый раз, когда Саша снова оставался один. Он хорошо запомнил захлопнувшуюся дверь в комнату родителей, уже когда его выписали из больницы, отрезающую его последний шанс выкарабкаться из темноты. Последний звук в их новом молчаливом мире. Кажется, с того момента они больше не разговаривали никогда. Светофор пытался, следовал за отцом хвостиком, забивая душащую тишину бесполезным трепом, лишь бы снова не погружаться в молчание, но раз за разом упирался в закрывающуюся дверь. И снова пустота, будто квартира вымерла. И они опять в полной беспросветной тишине. И снова "почему ты не понимаешь?" Саша справился, выплыл из темноты, научился жить в новом молчаливом мире, переживать маленькие трагедии в себе. Научился обходится сам, не задавать вопросы, не делиться переживаниями. Научился видеть в людях их трагедии, чтобы суметь оказать недоставшуюся им поддержку, если что-то произойдет, но так и не научился говорить. Научился молчать, исчезать при малейшем намёке на роль "лишнего", не привязываться надолго. Он справился, сам без кого-либо рядом, перестал цепляться за исчезающего отца. Они больше не были семьей. Жили как соседи. Нет, свои родительские обязанности отец выполнял. Светофор никогда не ходил, как оборванец, не был вынужден начать работать в четырнадцать, чтобы просто прокормиться. Стоило тихо заикнутся про нужную сумму на что-либо: на обед в школе, на какое-нибудь мероприятие или на новую книгу, и на следующий день на столе лежали деньги. Но на этом их взаимоотношение заканчивались. Даже готовили себе отдельно, кто во что горазд. Между собой говорили только при необходимости, да и при ней старались обойтись без лишних пересечений. Отец не знал, какие экзамены собирался сдавать Саша, что тот бросил школу, про стажировку тоже. Светофор не знал кем работает отец, с кем пропадает каждую пятницу, куда уезжает вечерами воскресений. Зато знает, что его никто не ждет, и сам ждать не будет. Что никто из них никогда не сунется за закрытую дверь чужой комнаты, не поинтересуется о прошедшем дне. Раньше даже не ругались. Раньше. Беда пришла откуда не ждали, снося привычный порядок вещей словно цунами. Саша хорошо помнит вкус чуть пережаренной картошки на языке в тот момент, когда отец неожиданно задал вопрос, замирая в дверном проеме. "Почему ты не в армии?" - разнеслось гулким эхом в их молчаливой квартире, сразу выбивая почву из-под ног. Светофор так и замер с вилкой во рту. Во-первых, отец никогда сам не начинал даже те подобия диалогов, которые очень редко нарушали тишину. Во-вторых, из-за их отсутствующего общения Саша даже не пытался придумать оправдания, почему он вдруг бросил школу и ушёл в непонятную организацию. Они просто не требовались. В голове, как на зло, по щелчку пальцев закончились все адекватные идеи или хотя бы глупая ложь. Да вообще всё закончилось. Оставалось только бросить: "пап, я теперь магическая сущность виде гномика, которая ловит преступников вместе с такими же отъехавшими", и тут же отправиться куда подальше. В лучшем случае отец подумает, что он неудачно пошутил. Говорить правду и пытаться объяснить, как всё теперь устроено и почему маги не попадают под воинскую повинность, просто нельзя. Маги людям не раскрываются, даже близким. А ничего другого так и не рождается в сознании, только пустота и обезьянка с тарелочками. - У меня есть военная кафедра, - наконец выдавливает Светофор, сжигаемый пронзительным взглядом отца. Он дает слабину там, где уже не рассчитывал. У Максима глаза хуже, просто от этого человека он давно перестал что-либо ожидать. Его внимание пугало и обезаруживало одновременно. В душе не осталось мальчика, готового на всё лишь бы получить хоть какой-нибудь реакции на своё присутствие. Остался справившийся сам парень, который ничего не ждет и не требует. Который привык к тишине. Тогда этого ответа хватило, но видимо длительная заминка поселила сомнение в душе отца, и продолжение не заставило себя ждать. Попытки докопаться до правды переросли в скандалы, а скандалы скоро стали обычной атмосферой в их доме. В тишине Саша так и не научился врать, поэтому все его легенды быстро теряли смысл, заматывая новый узел в и без того напряженных отношениях. Оказывается отец много чего замечал. Что Светофор изменился, что у него нет постоянного расписания, что тот регулярно срывается куда-то среди ночи, что нигде он не учится. Даже про Лёху и Марину слышал, а, возможно, и про остальных, с кем приходилось говорить по телефону из дома. Каждый мельчайший факт, мельчайшая деталь теперь оборачивались против него, превращаясь в ножи стремившиеся задеть самое больное. Хотя на самом деле больно было неумело врать единственному близкому человеку, когда тот сам решил обратить на него своё внимание. И больно от того, насколько сильно этот человек его ненавидел. Саша много чего не знал и не замечал. Что его винят в том, что он выжил, что от него до сих пор не отказались только потому, что "что скажут соседи", что одно его существование позор. Оставалось только смотреть на того, кто десять лет не замечал его присутствия в упор, и слушать обвинение в своем существовании, шлифованные "уклоненцем" и "инвалидом", просто потому что не забрали в армию. А Светофор уже не чувствовал ничего. Ни желания угодить, ни, наоборот, усугубить ситуацию, чтобы привлечь внимание, не появлялось, ни отчаяния от слов, от пресловутого: "лучше б ты сдох, чем она". Он давно перестал ждать и надеяться. Просто с каждым днем возвращаться домой хотелось всё меньше и меньше. Короткое "отец" в слепящем единственный оставшийся глаз мобильнике кажется не существующим. Немного раздражающий звук рингтона тоже. Его не было дома почти неделю, и только сейчас Саша вдруг получает этот неожиданный звонок. Даже не знает радоваться ему или выбирать памятник. Он может лишь тупо вглядываться в экран телефона, без понятия, как реагировать. Ответить и снова услышать разъяренный голос того, кто и так считает его то ли наркокурьером, то ли медвежатником, и ничто не способно изменить это мнение? Или сбросить, встретив дома настоящую бурю? Повешенье или гильотина, одно лучше другого. Светофор слишком устал, чтобы возвращаться. И давно перестал ждать, чтобы поднять трубку. Начал моросить дождь. Мокрый ветер забирался под одежду, лезвием приходясь по коже. На тротуаре затемнели точечные следы воды, а в невысохших лужах побежала рябь. Серое низкое небо будто бы повисло на плечах, окутывая собой улицу. Домой не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Звонок оборвался. Угасающий звон рингтона застыл на недоигранной ноте. Экран потух, отражая в темном провале разводы туч и едва различимый силуэт лица, ещё раз заставляя невольно коснутся пальцами бинтов. Как отец отреагирует, когда увидит такого Сашу? Представить сложно. Возможно, взрыв, возможно, затишье. Кто знает. Как будто теперь ему не всё равно. Звонок не повторился, на вновь включенном экране отобразилась одинокая иконка уведомления о пропущенном. Светофор хмыкнул, изучая взглядом приевшиеся обои, и выключил звук. Он привык молчать. Мимо проезжали полупустые автобусы, сливаясь с меланхоличной серостью города. Невесомые капли дождя леденящими иглами оставались на коже, будто ядовитый газ проникая под одежду. Холодный сырой воздух застревал в горле. По телу пробежала мелкая дрожь, сопровождающаяся желанием поежиться и вжаться в себя, чтобы сохранить ускользающее тепло. Но даже так почему-то спешить или прятаться от скверной осенней погоды не хотелось. Среди стройных хмурых хрущевок в окружении пожухлых размытых газонов и сбросивших побуревшую листву деревьев находиться было до ужаса спокойно. И пахло до странного приятно. Будто смог миллионов автомобилей решил обойти эту улицу стороной. Или эту сторону улицы. Не важно. Зябкий холод выбивал из головы все мысли, заставляя забыться на пару минут. Так даже легче. Саша шёл прекрасно понимая, что рано или поздно придется сесть в общественный транспорт. Меланхолия советских районов Питера, это, конечно хорошо, но шесть часов до дома пиликать не лучший вариант. Изнуренное тело за такое спасибо не скажет. Но всё же пока он миновал квартал за кварталом, стараясь не обращать внимание на случайных прохожих. Состояние собственного лица теперь пугало и заставляло низко опускать голову, будто кому-то было до него дело. Наверное, поэтому он даже не заметил, когда совсем рядом появилась черная тень. - Эй, - хрипло позвала фигура, незаметно появляясь сбоку. Светофору пришлось повернутся почти полностью, чтобы наконец разобрать силуэт всего в паре шагов. Она подошла с слепой стороны, а срезанный круг обзора только сыграл ей на руку. Будет сложно привыкнуть к незримому пятну с правой стороны. Саша не сразу узнал некогда яркий знакомый голос. Из тембра совершенно исчезла детская звонкость, сменившись удушающей болезненной хрипотой. Будто всю жизнь из него высосали. Возможно, так и было. Иса вообще казалась совсем другой. Он видел её с короткими волосами, но сейчас от свободной вполне симпатичной укладки не осталось ни следа. Все пряди торчали в разные стороны, укороченные на разную длину, словно оказались во власти мастера с сильнейшим проявлением тремора рук. Челка и вовсе слишком низко закрывала глаза, не скрывая совершенно опустошенного взгляда. В нем не просто что-то потухло. У всех сейчас потухшие глаза. В этих же глазах всё отображалось полной разрухой, до ужаса грязным и мерзким сломом. Светофор не знал, что человеческие глаза могут смотреть так. Становилось жутко и больно одновременно. Бледная кожа нездорово осунулась и теперь отливала мертвецкой синевой, делая алый цвет только выразительнее. Появившиеся мешки под линией темных ресниц складывались легкой гармошкой, а на подбородке с правой стороны появился новый короткий шрам, темнеющий, как скол на фарфоровой скульптуре. Вся фигура утратила свою очаровательную легкость, низко опушенный плечи делали её грузной и ещё более маленькой. От одного вида сердце ухало вниз, как кусок гранита с моста. В голове никак не складывался вид полностью разрушенного человека с количеством жертв, появившихся по её вине. Кажется, после той ночи никто не остался в порядке. И молчала, отстраненно глядя на него без малейшей эмоциональной окраски. Саша тоже не мог найти в себе моральных сил проронить хоть звук. Принципиальная чрезвычайно моралистическая часть взывала послать Исай куда подальше, а лучше позвонить в офис и забить тревогу. Она - самый гипертрофированный пример всего, что он не воспринимал в любом виде. Сколько теперь крови на её руках? Сколько тогда погибли именно из-за неё? Знает ли он сама об этом числе? Другая часть, эмпатичная и жаждущая чувствовать хоть что-нибудь, не позволяла ненавидеть её. Не позволяла не ёкать сердцу при взгляде в полностью потерянные, потухшие глаза. Он знал эту пустоту. Пустота того, кто разбился до основания. Кто потерял душу. Её невозможно ни любить, ни ненавидеть. Можно только ужасаться. - Я пришла попрощаться, - слишком тихо произнесла Иса, первая, разрывая напряженную тишину. Светофор кивнул, только сейчас обращая внимание на леденящую кровь деталь. Под расстёгнутой курткой висит знакомый кулон, поцарапанный, с отклепавшийся краской в некоторых местах. Подвеска в виде полумесяца, так часто красовавшаяся на шее Максима. Шестеренки в голове со скрипом зашевелились, позволяя догадаться о произошедшем. Одна смерть стала катализатором кровавой бойни. Вполне логично в её случае. Она бы не смогла действовать по-другому. - Ты сбегаешь? - коротко интересуется Саша, не способный разорваться между принципами и эмпатией. - Кровавый Ангел должен умереть, - отводя взгляд в сторону, бросила И, словно о ком-то совершенно чужом. Не дожидаясь ответа, девушка сделала пару шагов во двор ближайшего дома, на секунду оборачиваясь, словно кошка, не зная пойдет ли он за ней. Месяц назад Светофор бы переосмыслил все свои ценности и взгляды, прежде чем сделать шаг, два месяца назад остался наблюдать из далека. Но многое изменилось. Потому что теперь в душе что-то екает каждый раз при её виде, потому что так он чувствует. Саша пошёл за ней не задумываясь, уже прекрасно осознавая каждый свой шаг. Не из-за намека на самоубийство, не из-за желания выслужится, а просто потому, что звала она. Та, кто научила его злится. Исай провела его через несколько дворов, без труда ориентируясь в непонятной на первый взгляд застройке. Светофор никогда не улавливал схему и логику таких домов, хотя вырос в схожем районе. Дворы серых хрущевок казались одинаковыми и разными до одурения. Каждый раз заходя в их широкие владения с улицы создается ощущение что попадаешь в обособленный микромирок подъездных клумб и совершенно разбросанных гаражей. В первый раз вообще можно заблудиться. Но у Исы будто карты в голове, так ловко ей удается находить маршруты. Всего через пять минут она добирается до нужной парадной со сломанным домофоном. До седьмого этажа они поднимаются на лифте, хотя за время их совместной работы у Саши сложилось впечатление, что И их на дух не переносит, и предпочитает подниматься пешком даже в высотках. Это странно. Смотреть на потерянную безжизненную Исай странно. Вдыхать слишком концентрированный табачный запах странно. Наблюдать, как та почти отшатывается от любой поверхности, будто обожженная, странно. Быть здесь тоже странно, но парня этот факт не сильно смущает. Иса привела его в маленькую однушку с советским ремонтом. Короткая пустая прихожая легко выдавала ничуть необжитую съемную квартиру. У И хватило наглости спрятаться практически перед носом у офиса. Хотя, возможно, в этом и суть. Гостиная по всем правилам советского времени не обошлась без огромнейшего серванта во всю стену и ковра на противоположной. Только кофейный столик и широкое кресло возле окна не позволяли полностью окунутся в атмосферу, но не то, чтобы очень хотелось. Саша проследовал за Исай в комнату, наблюдая, как та занимает место на диване, так и не скинув куртки, и наливает в стакан виски из открытой бутылки. К напитку так и не притрагивается, лишь смотрит на него невидящим взглядом. Затем достает пачку сигарет и прикуривает от массивной зажигалки с фигуркой змеи, громко щелкающей в глухом оцепенении квартиры. Светофор морщиться, отходя дальше и садясь в кресло, в слабой надежде избежать едкого запаха. Он не переносил любые табачные ароматы, даже самые легкие, всегда старался огородиться от них. Они просто казались отвратительными, от особо резких начиналась мигрень. Несколько минут прошли в ледяной тишине. Не страшно. Саша умел молчать. Взгляд невольно цепляется за экран телефона. Ещё один пропущенный. Кажется, сегодня кто-то решил вспомнить о существовании сына. Даже тошно. Светофор отложил мобильник, не желая возвращаться мыслями к больной теме. Нет сил думать о том, что ждет его дома. Во всей ситуации не находилось ни одного человека, с которым хотелось оставаться рядом. Дома отец, которому нельзя рассказать правду и который вряд ли когда примет его. Потому что тогда погибла мама, а не он. В офис в принципе не хочется возвращаться, "судная ночь" всё показала, а правовая система даже ему, пацану без образования, кажется одновременно смехотворной и плачевной. А там Дельта, сама по себе женщина хорошая, но вряд ли она будет что-то менять. Там Родион, та же Иса только с разбитыми амбициями, от того злой на весь мир. Там Бернард и Олег Борисович, те кому нет дела до осмыслений правильного и неправильного. И теперь третья сторона. Не известно, что суд решит на счет неё. С одной стороны, она не противоречила указу о всех причастных к Мафии, с другой, доказать, что боевых уничтожила именно она вполне возможно. Но "Кровавый Ангел должен умереть" что-то да значило. Вот только самоубийство или отказ от должности ему предстоит узнать. Лучшим вариантом был Макс, чьи взгляды и позиции никогда не озвучивались, однако оставались весьма заметными. Максим, который видел и знал больше других, кто понимал несовершенство их мира, и искал выход, возможно, даже нашёл. Вот только его история кончилась, так и не начавшись. Будто на зов его мыслей, Исай дернула плечами, поднимая голову. Во взгляде отразилось что-то отдаленно напоминавшее тревогу. В секунду её энергия оказалась везде: в воздухе, на жесткой спинке кресла, под кожей, заставляя непроизвольно сжаться от столь близкого касания с недосягаемой силой и нестерпимого зуда по всей поверхности тела. Только сейчас Саша четко осознал, что, возможно, сам пришёл в ловушку, добровольно лег в сердце капкана, чтобы тот схлопнулся, переломив ему шею. От Родиона он спасся только благодаря скачку категории, а вот от неё не спасет ничто. Сотни жертв громогласное тому доказательство. А ведь его даже ничем не манили. Просто попросили. Мгновение, и сила исчезла, будто бы и не было никогда. Даже следов не осталось, хотя любое влияние гаснет в пространстве, тонким следом оповещая о совершенном. Но воздух будто стал прохладнее, приятнее, без разрядов тока. Под кожей ничего трепетало. Светофор не понимающе смотрел на Ису, медленно встающую с дивана, бросающую сигарету в стакан с виски. Она немного пошатываясь подошла к нему, уставившись невидящим и одновременно тоскливым взглядом на его лицо. - Ты давал согласие на операцию? - хмуро поинтересовалась девушка, кивая на бинты. В душе не успело разгореться пламя отторжения к её вниманию на эту часть его тела, теперь отвратительно уродливую, как тут же потухло от холодных, обеспокоенных слов. Зачем спрашивать, если знаешь ответ? - Я не приходил в сознание, - пожал плечами Саша, будто он не видел то, что с ним сделали. Будто не понял, что этот подарок вовсе не для него. Им нужна замена Макса, которую тоже необходимо контролировать. Теперь таким способом. И ещё больше хмурит брови, почти сводя их на переносице. Светофор снова ощущает влияние, но на этот раз точечное, без полного погружения в её силу. Энергия скапливается в правой глазнице, практически трещит от напряжения и концентрации, всё прибывающей и прибывающей с каждой секундой, пока полностью не выжигает чувствительность. Сложно поверить, что человеческое тело может вместить столько, но Высшие всегда стояли на ступень выше всех остальных. Что-то внутри его головы щелкает, больно отдавая в незажившие шрамы, а через секунду сила исчезает, преданно возвращаясь к хозяйке. Исай вздыхает, кажется, облегченно. Саша прекрасно понимает её ощущения. Потому что с горла сняли колючий ошейник. Потому что теперь он свободен. Это не ощущается физически, боль вокруг глазницы не оставляет после себя фантома, но само осознание позволяет сбросить часть груза с плеч. Иса - самый опасный из монстров, но ему есть, за что сказать ей "спасибо". - Снимешь повязки? - отступая, спрашивает она, по виду не надеясь получить согласие. Светофор не хотел никому этого показывать. Не из-за множества мелких шрамов, уродливой картиной оставшихся на всей правой половине его лица, далеко не из-за них. Они - не самое страшное. И не будет жалеть или сокрушаться, она сама изрезана жизнью вдоль и поперёк. И не будет бояться, потому что теперь боятся нечего. И помогла избавиться от чужой хватки на шее. И он позволит ей узнать, как выглядит его поводок. Чтобы снять бинты требуется время. Голова обмотана по кругу, слева лишь за ухом, справа полностью закрывая лицо до подбородка. Подставлять не до конца зажившие раны под пропахший сигаретным дымом воздух не очень приятно, глубокие царапины всё ещё саднят, хотя почти схватились плотной коркой. Но неприятнее все равно отклеивать плотный кусок марли от глазницы. Не из-за вырванных волосков из бровей, а из-за тяжелого чувства внутри. Теперь это его реальность, теперь его глаз выглядит так. Нужно несколько секунд, чтобы собраться с силами поднять голову и наконец представить Исай своё новое лицо. На счастье, это Иса - жестокая, циничная, пропитанная кровью до глубины души, именно она становится первой свидетельницей его ужаса. Она не вздрагивает, не отводит взгляд, в лице не меняется. Смотрит хмуро, равнодушно хмыкает. И может заставить его думать, что нет ничего такого в том, что теперь заменяет его глаз, хотя бы на пару мгновений. И это прекрасно. Ему страшно, по-настоящему страшно. Потому что инородный предмет в глазнице выглядит гротескно и чуждо. Черная сталь даже не пытается казаться похожей на глазное яблоко, металлические створки напоминают фотоаппарат. Неспрятанные проводки и скрепы корпуса будто нарочно напоминают о незаконченности изделия, а красный кольцевой диод, на манер тонкой радужки, делает его похожим на рабозлодея из американских фильмов про супергероев. Слишком нелепо и неправильно. Оно, чем бы ни было это устройство, не выглядит ни круто, ни завораживающе, лишь омерзительно неестественно, всем своим видом сообщая о эксперименте. Эксперименте над человеком, который не давал согласия, даже не осознавал наличие пустой глазницы, теперь занимаемым этим уродцем. Чтобы понять, что прибор - артефакт, не нужно быть гением. Чтобы понять, что оно скорее всего оснащено прослушкой и прочими прелестями, тоже. Это естественный исход событий. Наверняка, эта штучка предназначалась для Максима, но медики быстро нашли ей новое применение, для нового мага со способностью, завязанной на глаза. Противно. - Я найду тебе хорошего хакера и мастера, - наконец кивает Иса, возвращаясь на диван, - У брата есть подходящие ресурсы. Они не проберутся тебе в голову. Ты не должен становится вторым Максом. Они не должны тебя убить. Вопросов слишком много, чтобы сразу их переварить и разобраться в собственных мыслях. Но И знает больше, гораздо больше его, и Светофор жаждет получить всю доступную информацию. Потому что ярость в нем кипит с новой силой. Потому что он не хочет оставаться марионеткой. - Что ты видела? - срывается с губ, прежде чем мозг додумает более конкретный вопрос. И смотрит с тоской настолько едкой и болезненной, что нет сил отвернуть взгляд. Пальцы сжимают стакан до скрипа перчатки. - Макса убил Совет, - прямо произносит И, без дрожи и сомнения, хотя чувствуется, как в ней так же гудит ярость, - Его убил боевой из отряда А-1. Ему перерезали горло у меня на глазах. От возмущения и осознания из легких выбивает воздух. Его смерть не сильно обсуждалась, и все считали, что вся вина лежит на Мафии. Так удобно. Никто не думал, что их дорогое начальство слишком испугалось того, кто может знать всё. Кто знает всё. Никто не думал, что Совет избавиться от него таким образом. Подлым и бесчестным. Под шумок, на вражеской территории. Не силой, оставляющей следы, а ножом, возможно даже не форменным. Саша знал и на сто процентов был уверен, что И говорит гораздо больше правды, чем все те маги, что его окружают. Потому что это Максим. Её святыня, её поклонение, её всё. Неудивительно, что ночь закончилось именно так. И снова вина Совета. Вина офиса. Снова чертов мир магов существует только на всесторонней жестокости. И снова она её олицетворение. - И ты уничтожила остальных, - снова необдуманно выжигаются слова. Попытка напомнить себе о морали и принципах. О том, что Исай такое. - Я отдавала всё, чтобы они оставались в безопасности, - удивительно потерянно рождается в тишине настоящая боль, - Я старалась, правда старалась быть хорошей. Правильной, такой как им надо. Карманным монстром на поводке. Но они забрали у меня всё. Всё, что я выгрызала зубами. Я ненавижу их. Почему ради них, я должна страдать? Саша никогда не замечал, на сколько пронзительного оттенка её глаза. На сколько дрожащим, срывающимся может быть голос. На сколько хрупкой, она может выглядеть. Сжималось сердце. Потому что во всем её виде остается только одно - разбитая, разорванная в клочья надежда, врезающаяся больно в душу, и в её, и в его. Светофору тошно от того, что он когда-то мог думать про незнакомое ей ощущение потери. Макс был большим, чем друг, семья или любовь. Он святыня, её божество, настолько огромный осколок души, что объяснить трудно. Он ее контроль и искреннее желание выбраться из Ада. Отобранный теми, кому никогда не было до неё дела. У смерти должно оставаться лицо, чтобы сделать её более ужасной, но у него не получается это лицо ненавидеть. - Кого ты назвала "братом"? - уже более осмысленно проговорил Саша, обратно заматывая лицо. Марля клалась в половину хуже, чем под руками медсестры, но сейчас всё равно. Важно совсем другое. - Шулера, - без тени сомнения отвечает Иса, честно, без отговорок, - В некотором роде, он мне брат... Это слишком сложно. Она складывается пополам, хватаясь за голову. Всё знает, всё помнит. Знание далеко не из приятных. В сознании не складывается. Ничего и никак. Шулер и И не похожи от слова совсем, пусть Саша его видел только на фотографиях не очень хорошего качества. Но всё равно. Они - два абсолютно разных человека, с разной историей и внешностью. Этого просто не может быть. - Ты всё помнишь, - глупо выдавливает Светофор, крутя в голове невидимые пазлы. У него нет эмоций, чтобы удивляться, но шок накатывает волнами. Исай поднимает взгляд. Губы кривятся в чем-то неопределимом, а через секунду она сдается. Где-то внутри рождается её прошлое, которое рвется наружу, просит быть услышанным. Он станет слушателем и созерцателем её истории. Он хорошо умеет молчать. - Я родилась в ноябре 95, - отводя взгляд, начинала И словно исповедь, - Отец - маг первой категории, глава преступной организации Антана, появившийся ещё в восьмидесятых. В девяностых она была одной из самых влиятельных, поэтому постоянно сталкивалась с другими. Мать - маг пятой категории, вроде снайпер, вроде наёмник. Не помню. Я с рождения с 4 категорией. Не удивительно, что бате голову снесло. Сколько себя помню, постоянно дохера учителей и тренеров, которые из меня пытались сверхчеловека сделать. Ну, и ведь работало же. Свой первый скачек я сделала в пять лет, второй в семь. Мне место наследницы Антаны с рождения сулили, должна была соответствовать амбициям. Когда мне исполнилось шесть, батя притащил брата. Буквально. Сначала просто пацана с улицы привёл, со второй категорией. Такой талантливый кадр, всегда полезно. А потом что-то пошло не так, и его усыновили. Ему лет пятнадцать тогда было. Не знаю, в какой момент его торкнуло, но вскоре он действительно стал относится ко мне, как к сестре, ну а мне много не надо: конфеты таскай и уже в мы друзьяшки. Я... я его любила... Наверное... Не знаю. Мне нравилось, что он со мной возиться. И защищает. Исай на секунду запнулась, теряясь в собственных мыслях. Саша не торопил её, позволяя немного прийти в себя. Он умел молчать, а это именно то, что сейчас нужно. Выслушать. Не жалеть, не упрекать. Просто дать выговориться. Волна дрожи проходит по опущенным плечам девушки, когда она продолжает рассказ, звуча немного судорожно, резковато. - В первый раз он убил ради меня, - немного дергая головой говорит Иса, - Ребенок главы опг всегда оказывается слабой точкой, уязвимостью с которой ничего не поделаешь. Враги отца многое бы отдали чтобы получить рычаг давления на него, а тут я. Конечно, меня пытались защитить, но даже так попыток покушения и похищения бывало достаточно. Тогда дома никого не оказалось, только я и брат. Люди вломились с понятной целью - брат их не сильно интересовал, во-первых, старше, во-вторых, не родной ребёнок. По-хорошему, мог свалить под шумок или сам убить, чтобы потом отцовские деньги унаследовать, но он остался. Троих убил, остальных ранил. Первое убийство всегда дается тяжело, но, кажется, он не долго думал. Я знала, что могу положится на него. У нас вообще странная семья. Батя босс опг, мать наемница, брат, который и не брат вовсе, и папин друг, Ролье, мой наставник и правая рука главы Антаны, по иронии судьбы, лишенный этой самой правой руки. У них с папой были близкие отношения, а я к нему относилась как к дяде или кому-то вроде. Он дома у нас бывал часто, да и практически всё мое воспитание лежало на его плечах. Подбор учителей, контроль их работы, сам часто занимался. При этом и в Антане не последний человек. По факту мозг всего происходящего, его чуть ли не больше бати боялись. Не удивительно, что Совет решил от него избавиться... Он стал моей первой жертвой как Исполнителя. Я смотрела ему прямо в лицо, но так и не вспомнила. А он знал. Звал с собой. Предлагал вернутся домой. А я убила его. И опять оборвалась, испуская не то вдох, не то всхлип. Она замерла, как восковая фигура, уставившись на стакан с плавающей в виски сигаретой. Только пальцы подрагивали, едва заметно, мелко и резко. Саше, казалось, что он смотрит во тьму. В ней нет никого, кроме монстров, сжирающих друг друга заживо. Они скалят зубы, точат когти, охраняя хрупкое "своё" от других таких же чудовищ. Атакуют первыми, чтобы выжить, бьют сильнее, когда замахиваются на них. И живут в этой темноте по её правилам, адаптируются к ней, как могут, как научились. У ног Исай тьма клубиться, почти видимая, мелькающая то во взгляде, то в жестах, не отпускающая ни на шаг, ни на вдох. Она - монстр, выживший в темноте, привыкший кусать протянутые руки, бить первой, чтобы не ударили тебя. Пытающийся построить свой хрупкий маленький мирок спокойствия и безопасности, но вновь и вновь сталкивающийся с тем, что этот мирок рушится, разрывается на лоскуты и сшивается заново, превращаясь в нечто уродливое, пугающее, чужое. Каждый шаг обречен на провал, потому что тьма никогда не отпускает. Иса вновь приходит в движение, чуть качнувшись вперёд. Она слегка машет головой своим мыслям, до скрипа стискивая зубы. Затем снова поднимает пустой взгляд. - Всё закончилось, когда мама застрелилась, - на выдохе произносит девушка, запинаясь, будто задыхаясь от давящий слов, - Мне было восемь или около того. Я всё слышала. И слышала их разговор до. Ты знаешь, я тогда очень замедлилась. У всех бывает, когда сначала развиваешься скачками, а потом немного тормозишь и будто ничего не происходит. Тело, организм, не важно что, просто требует больше ресурсов, больше тренировок, однотонных, повторяющихся, чтобы снова выстрелить. Это нормально. Но отцу это не нравилось. Он хотел большего. Он считал, что нужен стимул. Толчок, который заставит меня развиваться быстрее. И он... Он решил, что смерть матери сможет... стать стимулом. Ему не требовалось многого. Он просто попросил. А мама... Она любила его, до безумия любила. Совсем не сомневалась, чтобы он не говорил. И тогда тоже не сомневалась. Просто взяла и выстрелила. Тогда все и закончилось. Папа соврал мне, что её убили его враги. Что он не смог её защитить, и что он очень сожалеет. Что я должна стать сильной, чтобы отомстить. А я знала, что это ложь. Что мстить нужно ему. И ведь... и ведь сделала же. Во всем мире был только один человек, которому я доверяла. Брат. Брат, который всегда таскал мне сладости и патроны для коллекции. Брат, который защищал меня. Я ему всё рассказала. Я ненавидела отца. За ложь, за маму. И он... он внял моей ненависти. Потребовалось два года, чтобы все подготовить. Партизанская война, навивание нужных мыслей, захват ресурсов и доверия людей. Они должны были пойти за братом, за "своим". Иначе бы все развалилось. Если бы отец просто умер, нас бы разорвали, а этого не должно было произойти. Власть должна была остаться в наших руках, иначе мы не выжили бы. Как видишь, брат смог. Смог остаться на плаву. Только я не смогла. К концу две тысячи пятого сформировалось два негласных лагеря: сторонники отца и сторонники брата. Больше ничего мы сделать не могли, оставалось только биться. Все произошло на одной из встреч, на которую батя меня тоже потащил. Здание, где все происходило изначально было заминировано, да и магов сконцентрировалось не мало. Кроме них брат привлек ещё и людей, хотя до его появления Антана почти не контактировала с ними. Для всего магического мира это неслыханная наглость, а тогда и подавно. Меня там не должно было быть к началу. Мне хватало времени, чтобы выбраться, но я все равно не успела. И я осталась там - в эпицентре отцовского убийства. То, что я выжила, уже чудо. Дальше, ты знаешь. Меня нашли под завалами без памяти, без имени. А брат взял на себя руководство Антаны. Разрушил её и собрал Мафию, ещё более мощную и влиятельную. И всё сложилось... так. Иса замолчала, откинувшись на спинку дивана и уставившись в потолок. Представлять, что творится в её голове, не хотелось. Казалось, в этом беспросветном круге насилия её жизни не осталось ничего хорошего, да и вряд ли оно когда-либо было. Саше страшно смотреть в темноту. Не потому что он не знает, какие монстры в ней скрываются, а потому что прекрасно видит, как тьма создает своих уродливых детей из крови и боли и как её цепкие руки не отпускают их на волю. Светофор ощущает вкус отчаяния на языке, смешанного с горьким запахом табака и старой советской квартиры. Он уже не понимает, чье оно, это отчаяние, её или его. Будто бы есть разница. - Скажи... - вдруг раздается со стороны дивана, - Я вообще могу жить? Саша вздрагивает от дрожи в чужом голосе. От грубой мысли. От искренности и отчаяния. - Каждый имеет право жить, - уверенно отвечает он с кривой ухмылкой на губах. Потому что он давно все решил. Потому что таковы его принципы и позиция. Возможно, он - гуманист, возможно, придурок, но на своем стоять будет до конца. Светофор умеет понимать, умеет слушать и всё ещё наивно ищет в людях лучшее. Наивно верит в жизнь и светлое будущее, хотя своё собственное он теперь похоронил с концами. Потому что остаться рядом с Дельтой и Родионом куда приятнее, чем возвращаться домой. Потому что третий пропущенный вызывает только отторжение, без надежды и раздражения. А ещё, потому что призрак Макса всё продолжает кружится вокруг, раз за разом напоминая их последний разговор. "Есть решение", кажется, сказал он. Теперь все встало на свои места. Максим прекрасно знал, о Шулере и Исай, и о их оказывается общей истории. Он планировал использовать И, как рычаг давления, чтобы повернуть огромную машину Мафии в нужное ему русло. Совершить государственный переворот за счет преступной империи - вверх наглости. Но ведь только она располагает должными ресурсами. Пазл окончательно сложился с оглушительным треском в голове, будто кто-то в дребезги разнес последние преграды сомнений. Катастрофа первой затронула второй этаж, а значит Иса находилась там, прежде чем атаковать. Макс умер на втором этаже. Его не должно было быть выше первого, он состоял в отряде с такими же следователями, которые не успели забраться дальше, за исключением отбившегося от своих Саши. Он действовал в своих интересах, решив использовать ситуацию, чтобы встретиться с Шулером. Это трио стало бы непобедимым, если бы Максим выжил. Светофор знал наверняка. - Ты сейчас с братом общаешься? - интересуется парень, хмуря брови, отчего повязка немного съезжает. Если мог Макс, почему не сможет он? Сейчас Иса сильнее, чем когда-либо, а Шулер практически под боком. Они могут всё изменить. Только стоит направить их таланты в нужное русло. И нервно ведёт плечами, поджимая губы. - Под его защитой меня никто не тронет, - выдыхает она, ударяя пальцем по стакану, - А я... хочу немного покоя. Ещё нужно разобраться с имуществом Макса, связаться с его семьей, ускорить дела с нотариусом. Прекрасно. Саша успел понять, что Исай не умеет сублимировать свою гиперактивность во что-то безобидное. Ей нужно действие, опасность, бой. Рано или поздно это желание возьмет над ней вверх. Особенно сейчас, когда её сила разрослась до безумных масштабов. - Думаешь, сможешь смериться? - осторожно начинает он, внимательно наблюдая за малейшими движениями девушки. На мгновение она замерла, прежде чем пальцы обхватили стакан, но так и не проронила ни слова, явно ожидая продолжения. - Я не верю в это, - качая головой, рассуждает Светофор, - Ты не сможешь. Ваш закон, ваша система, они покалечили тебя и его, они забрали его жизнь. И ты не сможешь просто так смириться. Но ведь... Но ведь ты можешь всё изменить. Саша невольно подается вперёд, объятый новым неизвестным чувством. Он загорелся. Впервые в жизни, ярко и с отдачей. Желание, искреннее, горящее, распирающее грудь. Идея, корни которой давно прорастали в душе, но цветы только сейчас распустили бутоны. Ему не нравятся правила игры, так почему же он не может их поменять? Иса вздрагивает, смотрит на него широко распахнутыми глазами, будто ищет что-то, но не может отыскать, или не верит, в то что видит. - Ты знаешь, - почти не слышно шепчет она, то ли в страхе, то ли в восхищении. Стакан так и не отрывается от стола, только сигарета бултыхается от судорожных движений. Светофор отступает назад, вновь упираясь о спинку кресла. Он уверен, точно и навсегда. В своих выводах, своих решениях и в своем финальном выборе. - Догадался, - пожимая плечами, бросает Саша. Теперь он ощущает эту связь с трепетом и благоговением. По-другому просто нельзя. Иса больше не Высшая. Её энергия могущественнее, яснее, ярче. Её энергия - сам Источник, нить, связывающая их настолько простая и настолько огромное, что нельзя описать. Маги не могут просто так тянуть силу из него, не отдав ничего взамен. Они могу принимать лишь её крохи, терпеливо ждать пока накопят, достигая своего максимум. Но не И. Она нечто большее. Нечто абсолютно неизвестное. Завораживающее. - Как ты ощущаешь категории? - слишком резко спрашивает Исай, не сводя с него немигающего взгляда. Светофор буквально видит, как в её голове крутятся шестеренки. Немного забавно. - Степень проявления нити, связывающей с Источником, - не понимая к чему она клонит, объясняет Саша, - У Высших она самая заметная, даже нитью сложно назвать, скорее плотный поток. Иса криво усмехается, щуря глаза. На мгновение в них зажигается потухший огонек азарта и интереса, но также быстро тухнет, исчезая в пелене тоски. - Вот как... - тянет девушка, - значит, ты особенный. Светофор щурит глаза, пытаясь понять, что она имеет ввиду. И наблюдает исподлобья, коротко вздыхает. - Мы чувствуем не связь, а концентрацию, - объясняет Исай, - Воспринимаем как сосуд. Я только недавно поняла, как это, ощущать чужую нить. Проблема в том, что концентрацию можно спутать в ослабленном состоянии. Наверное, поэтому тебе сложнее узнавать категорию по следу. Саша хмыкнул. Вот как... Очень интересно. Для него чувствовать нить кажется так просто, как само собой разумеющееся. Незримая, но такая прочная связь не может остаться незамеченной. У каждого разная, по структуре, ощущению, иногда будто бы даже по запаху. А для остальных это странно. Представить сложно, каково опираться только на концентрацию. Словно смотреть на количество жидкости в сосуде, а не на его объем. - И ты... сейчас... - начинает Светофор из далека, не зная как лучше сформулировать мысль. Но Иса с самого начала понимала его с полуслова. - Маг вне категории, - пожимая плечами отвечает И, - Я теперь... не знаю... могу быть любой. Брать сколько захочу, без ограничения и отовсюду. Свободная сила, твоя, чужая, от Источника или артефактов. Любую, без разницы. Или отдавать настолько, что не отличишь от человека. Я могу быть всем и одновременно нечем. Пока сама не до конца разобралась. У меня просто... больше нет никакой границы. Нет предела. Абсолют. Полный, неконтролируемый. Исай теперь нет равных, потому что она - это всё. Девушка вышла за пределы досягаемости Высших, с ней не сравниться ни мастера артефактов, никто либо другой. Иса - и есть Источник, повсеместный и недосягаемый. Абсолют. По-другому не назвать. - Ты сильнее каждого из них, - немного с восхищением произносит Саша, - С тобой Шулер и вся его империя. У тебя есть всё, чтобы создать новый мир. - Я не Макс, - обрывает его И с горечью в голосе, - Я могу создать новый мир, но не могу создать правильный. Светофор смеётся. Беззлобно, даже не истерично. Уверенно. В первые в жизни настолько уверенно. Он сделал выбор, и на своём стоять будет до конца. Больше не сомневается. - Я могу, - четко произносит Саша. Он загорелся. Он сделает. Исай смотрит невидящим взглядом, будто пытается понять смысл его слов. В тишине кажется, что в ней что-то крошится со скрипом и треском. - Мне казалось, ты не поддерживаешь такие методы, - наконец выдыхает она, - Для тебя это всё равно, что нырнуть в омут, разве нет? Светофор хмыкает. Теперь ему всё равно. Он слишком зол. И слишком хочет перемен. - Да, - уверенно чеканит Саша, - Я готов. До самого дна.