Метаморфозы

      Август девяносто первого выдался в Великобритании на редкость теплым и сухим. Однако первое число пришлось на короткий период нестабильной, капризной погоды: солнце, пробивающееся сквозь высокий слой перистых облаков, короткие, внезапные ливни и теплый, влажный воздух, обволакивающий кожу.       Ближе к семи утра солнце уже взошло над Лондоном, но его свет, бледный и водянистый, рассеивался в дымке и тонкой облачной пелене. Над каминными трубами и темными крышами города, по мере того как камни постепенно прогревались, поднимался слабый, дрожащий пар. Облачный покров местами разрывался, ненадолго открывая блеклые лучи, которые тут же гасли. Постепенно пробуждался и звуковой ландшафт города: нарастающий гул уличного движения, хриплые рыки первых автобусов, отдаленный вой сирен где-то в глубине улиц.       В районе Стемфорд-Хилл на севере Лондона за низкой, покрытой пятнами копоти кирпичной стеной, увенчанной черными, местами погнутыми железными решетками, вырисовывалось здание. Это было викторианское строение в стиле неоготики, сложенное из темного лондонского кирпича, чей первоначальный красный оттенок давно уступил место вековой грязи и сырости, превратившей его в цвет запекшейся крови. Крыша представляла собой неровный силуэт остроконечных фронтонов, покрытых мхом шиферных плиток и высоких, осыпающихся дымоходов. Окна — глаза этого здания — были высокими, створчатыми, с облупившимися белыми рамами; у многих нижняя треть стекла была матовой или защищена проволочной сеткой. Занавески на них — тонкие, с выцветшим цветочным принтом — казались случайными, не вписывающимися в общий облик, словно заплатки на старой одежде.       Короткая, заросшая сорняками дорожка, усыпанная серым гравием, вела к тяжелой дубовой входной двери, выкрашенной в потрескавшуюся, шелушащуюся зеленую краску. Над ней, вмурованная в кирпичную кладку, красовалась потертая табличка из песчаника: «Приют имени святого Иуды Фаддея. Основан в 1872 г.». Небольшой палисадник перед зданием представлял собой жалкий клочок поникшей, желтеющей травы и одинокое, колючее растение юкки.       В целом, здание производило впечатление не гостеприимной благотворительной организации, а суровой, забытой крепости, медленно погружающейся в состояние вечного, мрачного упадка.       Пройдя через тяжелую, скрипучую дверь, посетитель попадал в длинный, мрачный коридор с высокими потолками, служивший хребтом всего здания. Пол был застелен линолеумом тусклого светло-коричневого цвета, по центру протертым до блеска бесчисленными шагами, а у плинтусов — слегка оттопыренного. Стены были оклеены выцветшими обоями унылого, «больничного» мятно-зеленого цвета, на которых едва угадывался повторяющийся узор из лавровых листьев.       Воздух в коридоре был спертым и густым, пропахшим дезинфицирующим средством с едким хлорным запахом, вареной капустой и чем-то еще — влажной шерстью, пылью и немытыми телами.       В дальнем конце этого коридора, в слабом свете, падавшем из грязного витражного окна на площадке, возвышались две величественные, но изношенные лестницы. Они расходились в противоположные стороны, изгибаясь и поднимаясь к темной галерее наверху.       Лестница слева, с гладко отполированными поколениями детских рук перилами из темного дуба, вела в крыло для мальчиков. По центру ее ступеней, стертых почти до белизны, была прикреплена потертая бордовая ковровая дорожка, удерживаемая на месте потускневшими, почти черными латунными прутьями.       Лестница справа, внешне являвшаяся ее зеркальным отражением, вела в крыло для девочек. Они были похожи, как близнецы, разделенные лишь невидимой линией и ведущие в разные миры одинакового отчаяния.       Между этими двумя лестницами, на унылой зеленой стене, висело два предмета, олицетворявших всю двойственность этого места. Первым была большая, в тяжелой позолоченной раме, викторианская гравюра с изображением смиренного мальчика, подающего милостыню нищему. Подпись под ней гласила: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Вторым — небрежно приколотый к пробковой доске план эвакуации при пожаре, отпечатанный на пожелтевшей, хрустящей бумаге, где стрелки и надписи уже начали расплываться от времени и сырости.       По обеим лестницам в этот ранний час торопливо спускались две женщины. По левой, в сторону крыла для мальчиков, почти сбегала миссис Маргарет «Мэгги» Пайк — особа угловатая и вечно взвинченная, с клювообразным носом, поджатыми губами и нервным взглядом, который выискивал провинность даже в пустом пространстве. Ее темно-синее платье и крахмальный передник шелестели от быстрых, резких движений.       С правой лестницы, из крыла для девочек, стараясь не греметь каблуками по дереву, спускалась мисс Дороти «Дот» Бриггс. Дородная, с розовыми щеками и мягкими чертами лица, она обычно походила на добродушную булочницу, но сейчас ее привычная маска была искажена тревогой, а глаза бегали по сторонам.       Они встретились у подножия лестниц, в луже бледного света из грязного окна-«розетки».       — Что, опять? — спросила миссис Пайк резким шепотом.       — Ага… Чертовы близнецы! — прошипела в ответ мисс Бриггс, с опаской покосившись на массивную дверь в дальнем конце холла, за которой располагался кабинет директрисы. — Если их опять не будет на завтраке, мадам Финч с нас шкуру сдерет!       Миссис Пайк метнула быстрый взгляд на часы с кукушкой, висевшие на стене. Они показывали без десяти семь.       — Давай так — ты начинай будить детей и проследи, чтоб мадам ничего не заподозрила, а я пойду искать этих чертовых детей.       Лицо мисс Бриггс, обычно напоминающее глазированный пончик, внезапно затвердело. Воспоминание о прошлом разносе, о ледяном голосе мадам Финч и угрозе увольнения, перевесило страх перед поисками.       — Ну уж нет! После того, как в прошлый раз карга меня раскусила, я чуть без работы не осталась. Теперь ты перед ней отчитывайся, а я найду Поттеров.       Не дав опомниться миссис Пайк, мисс Бриггс резко развернулась и тяжелой, решительной походкой направилась прочь от лестницы, ее тучная фигура растворилась в полумраке коридора, ведущего в служебные помещения.       Уже через пару минут, ощущая липкий холодок страха под крахмальным воротничком, мисс Бриггс вела активные поиски. Она начала с первого этажа, быстро заглянув в два учебных класса по обе стороны от холла. Комнаты были идентичными: ряды старых деревянных парт с откидывающимися крышками и залитыми чернильными пятнами отверстиями для чернильниц (теперь служившими хранилищем для сломанных карандашей или смятых бумажек), стены, увешанные выцветшими образовательными плакатами о круговороте воды и картах Британских островов, и покрытые тонким слоем меловой пыли доски на деревянных мольбертах. В углу каждой комнаты стояли старые телевизоры на скрипучих тележках, накрытые серой тканью.       Не найдя там никого, мисс Бриггс проследовала в небольшую, унылую комнату, носившую гордое название «библиотека». В ней стояли металлические стеллажи, заставленные книгами, подаренными по остаточному принципу: потрепанные водой романы Энид Блайтон, устаревшие тома энциклопедий с пожелтевшими страницами и дешевые триллеры в кричащих обложках. Пахло здесь пылью и плесенью. Пара потертых кресел с торчащим поролоном молчаливо свидетельствовали, что комната чаще служила местом для наказания, а не для чтения.       Отчаявшись, мисс Бриггс, стиснув зубы, даже спустилась в подвал — место, окутанное для большинства детей зловещими легендами. Сырой, бетонный пол, запах масла, пыли и старого железа. Здесь хранились сломанные стулья, старые сундуки с непонятным хламом и, главное, — древний, покрытый ржавчиной котел на жидком топливе, который каждое утро в пять часов с лязгом и грохотом пробуждался, начиная обогревать здание. Но даже здесь, среди этих теней, не было и намека на двух худых, молчаливых детей с зелеными глазами.       После продолжительных и безуспешных поисков в полутемных комнатах первого этажа, Дот Бриггс уже готова была сдаться. Отчаяние, холодное и липкое, подступало к горлу. Она представляла себе ледяной взгляд мадам Финч, ее тихий, режущий голос. Оставался один путь — пойти на поклон к Мэгги Пайк и молиться, чтобы та не сдала ее с потрохами. Но прежде чем сделать этот унизительный шаг, она по привычке заглянула в дальний коридор второго этажа, где окно, всегда запотевшее, давало вид на задний двор.       Она протерла рукавом мутное стекло и выглянула.       Задний двор приюта был унылым прямоугольником, залитым серым асфальтом, из трещин в котором пробивались клочья упрямой, жухлой травы. С трех сторон его душили почерневшие от лондонской сажи кирпичные стены самого здания, а с четвертой возвышалась еще более высокая стена, увенчанная осколками битого стекла, вонзившимися в бетон, словно зубы каменного зверя. Центральным и единственным живым существом в этом каменном мешке был огромный, древний лондонский платан. Его пестрая, лущащаяся кора напоминала больную кожу, покрытую пятнами и язвами. Мощные корни дерева местами взламывали асфальт, создавая опасные бугры и крошечные, вечно полные грязной дождевой воды, лужицы.       В постоянной тени, отбрасываемой зданием, были натянуты несколько ржавых железных бельевых веревок. На них, как на виселицах, сушилось белье из приютской прачечной: грубые белые простыни, серые, жесткие полотенца и бесконечные ряды одинаковых темно-синих или серых носков и нижнего белья, которые безвольно повисали или трепетали на слабом ветру, словно заброшенные флаги потерпевшего поражение гарнизона. Нижние ветви платана были до блеска отполированы множеством детских рук, а если присмотреться, на одной из них болтались потрепанные веревочные качели с треснувшим деревянным сиденьем.       Именно там, у самого подножия исполинского дерева, прислонившись спинами к его шершавому стволу, сидели двое детей.       В груди мисс Бриггс вспыхнуло сразу два чувства, перемешавшихся в один ядовитый коктейль: обжигающее облегчение и тут же нахлынувшая, свинцовая волна гнева.       «Нашлись!»       Пока она шла к ним — спускалась по черной, пахнущей плесенью лестнице для персонала, пересекала сумрачный пищеблок, выходила через скрипучую заднюю дверь на сырой двор, — в ее голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль. Глубокая, застарелая неприязнь к этим двум конкретным детям, к этим Поттерам.       Она вспоминала то утро, десять лет назад, тоже тусклое и промозглое. Они с Мэгги нашли их у чугунных главных ворот, завернутыми не в лохмотья, а в добротные, хоть и потертые, шерстяные одеяла. Два маленьких, безмолвных свертка. В записке, написанной дрожащей рукой на клочке газетной бумаги, сообщалось, что родители, Джеймс и Лили Поттер, трагически погибли в автокатастрофе. Что отец был негодяем, сел за руль в стельку пьяный и утянул в могилу свою жену. Чудом выжили только младенцы. Даты рождения — 31 июля 1980. Имена — Генри Джеймс и Исидора Лили Поттер.       Обыкновенная история. Грустная, но обыкновенная. Таких в приюте имени Святого Иуды Фаддея было пруд пруди. Мадам Финч, новая, полная реформаторского рвения директриса, восприняла их как вызов своему педагогическому таланту: вырастить из отпрысков падших людей достойных членов общества. Остальные же сотрудники не особо разделяли ее энтузиазма.       Близнецы росли странными. Мрачными, нелюдимыми островами в бурном, шумном море детского коллектива. Они говорили в основном друг с другом, причем в самом раннем детстве — на каком-то непонятном тарабарском языке, что, как уверял заезжавший раз в полгода психиатр, «часто бывает у близнецов и обычно проходит». У них не прошло. Они просто перешли на шепот, замирая, когда кто-то приближался. Остальные дети их сторонились, а некоторые — особенно после каких-нибудь мелких, необъяснимых неприятностей, вроде неожиданно упавшей полки или разбитого окна, — откровенно побаивались. И в большей степени, конечно, боялись Гарри.       И вот она подошла к дереву почти вплотную.       Генри и Исидора Поттер сидели на корнях, вросших в асфальт, не обращая внимания на сырость и холод. Оба были до жути тощими, костлявыми, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой синеватые прожилки сосудов проступали слишком явственно. Их волосы были темно-рыжими, не яркими, а скорее цвета засохшей крови, неопрятно торчавшими в разные стороны у мальчика и собранными в неровный, жидкий хвостик у девочки. Но черты лиц, острые и правильные, даже в этой бледности и худобе обещали странную, нездешнюю красоту. А их глаза… огромные, ярко-зеленые, как майская трава после дождя. В них не было страха, лишь глубокая, настороженная отстраненность.       Только у Гарри на лбу, резко контрастируя с бледностью кожи, красовался уродливый шрам. Не ровный рубец, а причудливый, зигзагообразный след, чем-то напоминавший застывшую в небе молнию. Последний, страшный сувенир от пьяного отца и разбившейся машины.       — Вы совершенно бессовестные! — начала мисс Бриггс, уже не пытаясь сдерживать голос, который сорвался на визгливый фальцет. — Что вы здесь болтаетесь, а? Вы знаете, который час? Вы знаете, что из-за вас у всех будут проблемы? Вы хотите, чтобы весь приют лишили поездки?!       Дети в ответ просто молчали. Они не потупили взгляд, не съежились. Их зеленые глаза, огромные и непроницаемые, просто смотрели на воспитательницу, будто наблюдая за не слишком интересным природным явлением вроде падающего листа. Это молчание было плотнее крика, тяжелее любого оправдания. Оно обезоруживало и бесило одновременно.       — Вместо зоопарка, — выдохнула мисс Бриггс, чувствуя, как от их пристального, безэмоционального взгляда по спине начинают ползти мелкие, противные мурашки. — Вы проведете сегодняшний день с ведрами и тряпками. Намывать будете все. И туалеты в крыле девочек, и в крыле мальчиков. Понятно?       Ни звука в ответ. Только две пары зеленых глаз, холодных, как вода в лужах под платаном.       — Так, все! А-ну, вставайте! Марш на завтрак! — она резко наклонилась, чтобы схватить их за запястья и поднять на ноги. Ее пальцы впились в тонкую кость.       Кожа под ее пальцами была ледяной, мокрой и твердой, как гранит. Мисс Бриггс вздрогнула и отдернула руку, будто обожглась.       «Господи, они что, тут всю ночь просидели?»       Эта мысль, промелькнув, не вызвала сочувствия, а лишь добавила масла в огонь ее раздражения.       «Еще и простуду подхватят, потом с температурой возись!»       — Быстро! — крикнула она уже отчаянно, срываясь, указывая дрожащей рукой в сторону черного зияющего проема двери. — Не заставляйте меня повторять!       Близнецы поднялись с земли синхронно, плавно, без единого лишнего звука. Дот Бриггс, стараясь больше не прикасаться к их ледяной коже, повела их обратно по асфальтовой дорожке, к мрачному зданию приюта, где в окнах столовой уже зажигался желтый, мертвенный, неуютный свет. Два маленьких, промокших силуэта послушно шли за ней, их шаги были неслышны. А старый платан, будто немой страж этой странной сцены, молча смотрел им вслед, роняя с листьев тяжелые капли конденсата, похожие на слезы.       Столовая Приюта Святого Иуды Фаддея была помещением, похожим на пещеру или опрокинутый склеп. Очевидно, в былые, лучшие времена она служила бальным залом или парадной приемной богатого дома. Сейчас ее изначально величественные пропорции выглядели жестокой, насмешливой шуткой. Высокие, когда-то украшенные лепниной в виде херувимов и роз, потолки теперь были серыми от вековой пыли и паутины. Их пересекали яркие, безжалостные лампы дневного света в железных решетках, некоторые из них мерцали и жужжали с раздражающим, болезненным звуком. Стены, выкрашенные в грязно-горчичный цвет, казалось, впитывали в себя весь унылый свет, не отражая его обратно.       Пространство было заполнено длинными, тяжелыми столами на козлах и привинченными к полу скамьями без спинок — все из темного, липкого от постоянных прикосновений дерева. На столах стояли облупившиеся эмалированные тарелки, поцарапанные жестяные кружки и дешевые столовые приборы из нержавеющей стали, холодные на ощупь даже в теплом помещении. Воздух здесь был навсегда пропитан запахом тысячей блюд, приготовленных без любви: переваренных овощей, жирных подливок, дешевого маргарина и прокисшего молока. Этот запах въелся в штукатурку, в дерево, в саму душу комнаты.       В одном конце зала, под большим, никогда не мытым окном, зиял люк, ведущий на кухню, откуда доносился металлический лязг котлов. На стене рядом с ним висела выцветшая, написанная от руки табличка в самодельной рамке: «ЕШЬТЕ ВСЕ, ЧТО ВАМ ДАЮТ. РАСТОЧИТЕЛЬСТВО — ЭТО ГРЕХ».       Акустика в столовой была ужасающей: звон тарелок, скрежет вилок, приглушенный шепот и тихое бормотание детей отдавались гулким, усиленным эхом под высокими потолками. Это создавало не атмосферу оживленного общения, а гнетущий, монотонный гул толпы.       Мисс Бриггс, с облегчением выдохнув, сумела усадить мокрых и молчаливых близнецов за самый дальний стол, в угол, где тень от массивного, пыльного буфета делала пространство особенно мрачным и заброшенным. К этому же столу она, недолго думая, подсадила пару не самых приятных детей, надеясь, что те присмотрят за Поттерами или хотя бы избавят ее от необходимости следить за ними лично. Это были долговязый Рори с вечно кривой, насмешливой ухмылкой и его подружка Мэри-Энн, девочка с острым, хищным лицом и цепким, оценивающим взглядом.       — Сидите тут и не отсвечивайте, — прошипела мисс Бриггс в сторону близнецов, прежде чем повернуться к их новым «соседям». — Рори, Мэри-Энн, присмотрите за ними, ладно?       Рори фыркнул, с отвращением отодвигаясь от мокрого рукава Генри.       — Опять они? — буркнул он, не скрывая презрения. — От них несет, как из канализации.       Мэри-Энн не сказала ни слова. Она лишь скривила тонкие губы, демонстративно взяла свою тарелку с кашей и отодвинула ее на самый край стола, подальше от себя и от нежеланных соседей. Близнецы не обратили на это ровно никакого внимания. Они сидели, не двигаясь, их взгляды были прикованы к собственным тарелкам с серой овсяной кашей и ломтиком черствого, как камень, подгоревшего тоста. Они смотрели на эту пищу не с отвращением или голодом, а с таким видом, будто наблюдали за чем-то глубоко неинтересным, вроде трещины на стене.       Именно в этот момент в столовую вошла она.       Мадам Корделия Финч, настоятельница приюта, появилась в дверном проеме без предупреждения, как призрак, материализующийся из самой гущи тишины. Высокая, костлявая, она казалась выточенной из той же старой, потемневшей от времени древесины, что и интерьеры здания. Ее лицо, длинное и суровое, с тонкими, бескровными губами и пронзительными серыми глазами под густыми, седыми бровями, не выражало ничего, кроме привычной, леденящей дисциплины. Ни тени улыбки, ни проблеска усталости — лишь безупречный контроль. Волосы ее были затянуты в тугой, серебряный пучок, а строгое темно-синее шерстяное платье с высоким, закрывающим шею воротником и серебряной цепочкой для часов сидело на ней с такой выверенностью, что напоминало военную униформу перед парадом.       Ее появление моментально приглушило гул голосов. Дети замерли с ложками, застывшими на полпути ко рту, будто превратившись в часть мрачного натюрморта. Воспитательницы у стен выпрямились, втянули головы в плечи, приняв позу, максимально приближенную к стойке «смирно».       Холодный, сканирующий взгляд мадам Финч медленно скользнул по рядам столов, выискивая малейшее несовершенство — криво стоящую тарелку, разлитую воду, неприбранные волосы. Он задержался на дальнем углу, где сидели близнецы, всего на долю секунды — но этой доли хватило, чтобы мисс Бриггс почувствовала, как ледяная струя страха пробежала у нее по позвоночнику. Затем настоятельница отрывистым, резким жестом, похожим на взмах сабли, подозвала ее к себе.       Сердце Дот Бриггс упало куда-то в пятки, превратившись в холодный, тяжелый камень. Она украдкой, почти не двигая головой, переглянулась с миссис Пайк, стоявшей у противоположной стены, у двери на кухню. Та лишь едва заметно, но очень выразительно покачала головой, и ее взгляд был красноречивее любых слов: «Нет, она не заметила, что их не было. Дело не в этом.»       — Вы тоже, миссис Пайк, — прозвучал металлический, не терпящий возражений голос настоятельницы. — Миссис Боуэн, — она коротко кивнула в сторону пожилой, усталой поварихи, стоявшей на раздаче, — проследите за порядком, пока нас нет.       И, не дожидаясь ответа, резко развернувшись на каблуках своих безупречно начищенных туфель, мадам Финч вышла из столовой. Мисс Бриггс и миссис Пайк, обменявшись последними, полными животного страха взглядами, поплелись за ней, как два провинившихся солдата на расстрел.       Кабинет мадам Финч был обителью сдержанной, почти музейной строгости. Когда-то, в викторианскую эпоху, это могла быть утренняя комната или официальный кабинет хозяина дома. Стены были обшиты темными дубовыми панелями до уровня плеч, а выше — оклеены обоями насыщенного, почти черного зеленого цвета. Доминировал в помещении огромный, громоздкий письменный стол из темного дерева. Его полированная поверхность представляла собой картину идеального порядка: лишь латунная лампа с зеленым стеклянным абажуром, черный дисковый телефон, тяжелое хрустальное пресс-папье и одна-единственная, идеально выровненная ручка в черном держателе.       За столом, подобно трону, стояло кожаное кресло с высокой спинкой, его когда-то благородная обивка уже потрескалась. Напротив, для посетителей (или, чаще, провинившихся), стояли два неудобных деревянных стула с прямыми спинками, лишенные каких-либо подушек. Одну стену целиком занимал застекленный книжный шкаф от пола до потолка. Его полки были тесными рядами заполнены одинаковыми гроссбухами с вытисненными на корешках датами — архивы детских судеб за прошлые десятилетия. Рядом с ними, будто для вида, стояли нетронутые, пыльные тома Диккенса и Джордж Элиот.       Здесь не было ничего личного — ни фотографии, ни безделушки, ни увядающего растения. Единственными «украшениями» служили большой мрачный портрет маслом сурового, бородатого основателя приюта, висевший над пустым, холодным камином (в котором стояла лишь композиция из засушенных, мертвенно-синих гортензий), и тонкая, темная трость, висящая на медном крючке сбоку от шкафа, похожая на инструмент для наказания. Воздух был холодным, неподвижным и пах старым деревом, пылью, кожей и резким, лекарственным запахом полироли.       Мадам Финч не предложила воспитательницам сесть. Она сама опустилась в свое кресло, движения ее были резки, экономны и лишены всякой грации. Затем, в полной тишине, она выдвинула верхний ящик стола и, не глядя, бросила на идеально гладкую поверхность перед женщинами три конверта. Они упали с мягким, таинственным шуршанием.       Конверты были странные: не современные, белые и глянцевые, а желтоватые, плотные, будто выполненные из старого, добротного пергамента. На них не было ни марок, ни каких-либо других привычных почтовых отметок.       — Глядите! — скорее приказала, чем предложила, мадам Финч. Ее голос прозвучал сухо и резко.       Миссис Пайк, всегда более решительная, первой протянула руку и взяла верхний конверт. Сургучная печать на нем — сложный герб, на котором были изображены лев, змея, барсук, ворон и большая стилизованная буква «Х» — была аккуратно сломана. На лицевой стороне, выведенными изумрудно-зелеными, почти светящимися чернилами и каллиграфическим почерком, был написан полный адрес: «Мадам Корделии Финч, Настоятельнице Приюта имени Святого Иуды Фаддея, Стемфорд Хилл, Лондон».       Она вынула из конверта сложенный вдвое лист того же плотного пергамента и развернула его. Мисс Бриггс, затаив дыхание, придвинулась ближе, чтобы читать через ее плечо.       Текст был написан теми же зелеными чернилами, тем же безупречным, старомодным почерком.       «Уважаемая Мадам Корделия Финч,       Настоящим письмом довожу до Вашего сведения, что Генри Джеймс Поттер и Исидора Лили Поттер, находящиеся на Вашем попечении, были зачислены в школу-пансионат в Шотландии на момент их рождения их покойными родителями, Джеймсом и Лили Поттерами.       Наша школа предоставляет своим ученикам полный пансион на время учебного года, за исключением летних каникул. Все необходимые учебные материалы, включая книги, форму и прочее оснащение, будут предоставлены за счет специального фонда, учрежденного родителями учащихся. Никаких финансовых вложений со стороны Вашего приюта не предполагается.       Прилагаемые два запечатанных конверта предназначены для личного вручения мистеру Генри и мисс Исидоре Поттер. Вскрывать их до момента передачи воспрещается.       Сегодня, первого августа, ровно в восемь часов вечера, к Вам в приют явится один из профессоров нашей Школы, который лично побеседует с Вами, а позже и с господами Поттерами, и даст все необходимые разъяснения касательно их поступления и дальнейшего обучения.

С совершенным почтением,

Минерва Макгонагалл,

заместитель директора»

      Минуту в кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь размеренным, гулким тиканьем маятниковых часов, стоявших в углу. Миссис Пайк и мисс Бриггс уставились на листок, потом перевели взгляд друг на друга, полный немого изумления, а затем на два оставшихся, запечатанных пергаментных конверта, лежащих на столе.       Наконец, мисс Бриггс, бледная как полотно, нарушила молчание. Ее голос прозвучал слабо, сдавленно и безнадежно недоуменно:       — Но… что все это значит, мадам Финч?

***

      В Уолтем-Кроссе, что в графстве Хартфордшир, с самого утра стояла духота, а к полудню небо начало сгущаться. Жара, тяжелая и влажная, смешивала запахи нагретого асфальта и пыли с полей, а на горизонте вырастали огромные, как горы, кучевые облака цвета свинца и грязной ваты. Они предвещали не просто ливни — была высока вероятность одной или двух яростных гроз, с ослепительными молниями и оглушительным, раскатистым громом, который будет сотрясать крыши домов. Дождь обещал быть интенсивным и капризным: одна часть города могла утонуть под водяной стеной, в то время как другая оставаться сухой, а в перерывах между потоками солнце бы снова выжигало все дотла, заставляя землю парить.       Это угнетало.       На тихой, тенистой улице, обсаженной старыми дубами и застроенной респектабельными эдвардианскими домами и виллами тридцатых годов, под названием «Паучий тупик», прятался дом-отшельник, настоящая архитектурная аномалия. Это была отдельно стоящая вилла в стиле поздневикторианской готики, построенная в 1880-х годах для какого-то разбогатевшего купца. Но теперь она держалась особняком не только архитектурно, но и магически — надежно скрытая от любопытных глаз как маглов, так и случайно забредших волшебников.       Здание было сложено из темного кирпича. Крутая крыша из серой черепицы была увенчана остроконечными фронтонами. Самой яркой, даже назойливой особенностью фасада был единственный узкий, наклонный эркер на первом этаже, увенчанный стрельчатой аркой, напоминавшей церковное окно. Другие окна, высокие и створчатые, с облупившейся черной краской на рамах, хоть и были безупречно чистыми снаружи, не пропускали внутрь ни единого лучика света. Они были скрыты мощными чарами и наглухо задернуты тяжелыми шторами.       Небольшой палисадник перед домом был этюдом в контролируемом, почти демонстративном запустении. Невысокая, но острая железная ограда с шипами огораживала участок, засаженный густой, колючей живой изгородью из бирючины и усыпанный серым, мертвым гравием, на котором не росло ни единой травинки. Посыпанная тем же гравием дорожка, ведущая к массивной дубовой входной двери цвета хвои, была всегда безупречно чистой, будто ее подметал невидимый слуга. На двери не было ни номера, ни таблички. Единственным «украшением» служил потускневший дверной молоток в форме свернувшейся кольцом змеи, чьи пустые глазницы, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться к порогу. Это был дом человека, купившего самую роскошную магловскую недвижимость, какую только мог себе позволить, в респектабельном, но абсолютно не магическом районе, а затем запечатавшего ее и отгородившегося от обоих миров.       Библиотека была сердцем этого дома. Она занимала помещение, которое когда-то служило парадной гостиной виллы, и в ней доминировало то самое большое эркерное окно. Теперь оно было наглухо занавешено тяжелыми, пыльными бархатными шторами бутылочно-зеленого цвета, полностью блокирующими любой намек на дневной свет. Воздух в комнате был прохладным, неподвижным и густым. Он был пропитан сложным, узнаваемым ароматом: пылью старых фолиантов, душистым кедром деревянных полок, горьковатыми нотами сушеных трав и чем-то еще — резким, как мирра или формалин.       Вдоль всех стен, от темного паркетного пола до кессонного потолка, выстроились в строгие шеренги книжные полки из черного дуба. Они были забиты до отказа, но в отличие от хаотичного, живого беспорядка библиотеки Хогвартса, здесь царила педантичная, почти милитаристская системность. Вращающаяся дубовая лестница на латунных колесах обеспечивала доступ к самым верхним полкам, а темно-серый ковер заглушал любой звук, превращая комнату в беззвучную гробницу знаний.       Один из отделов библиотеки, самый представительный, был посвящен безупречным, никогда не читанным наборам классических магических текстов в идентичных кожаных переплетах с золотым тиснением. «Волхование всех презлейшее» здесь мирно соседствовало с «Продвинутым зельеварением», представляя собой респектабельную, «правильную» библиотеку, достойную самого строгого чистокровного волшебника.       На других, самых переполненных и явно используемых полках царил иной порядок — практичный, почти лабораторный. Тут теснились потрепанные тома с загнутыми уголками и многочисленными пометками на полях: толстые журналы по экспериментальному зельеварению, специализированные трактаты по магической токсикологии с диаграммами отравленных органов, сборники лекарственных трав XVIII–XIX веков, между страницами которых до сих пор были зажаты хрупкие, иссушенные образцы растений.       В запертом застекленном шкафу, на дверце которого была искусно выгравирована изящно свернувшаяся змея, хранились самые ценные и мрачные приобретения. Там, среди прочего, на черепе Memento Mori, служившем мрачной подставкой, покоились несколько томов по темнейшим искусствам; их переплеты были сделаны из бледной, тонкой кожи, текстура которой вызывала неприятные догадки. Рядом стояли молчаливые свидетели мрачных увлечений хозяина: небольшой мраморный бюст сурового Сенеки — дань стоицизму — стеклянный купол, под которым замерла в вечном изгибе прекрасно сохранившаяся ядовитая гадюка, обвившая серебряный жезл, и несколько потускневших серебряных безделушек со змеиными мотивами.       Перед пустым, но готовым к работе камином (в его глубине тлели не угли, а вечное, бездымное зеленоватое магическое пламя) стояло главное кресло — с высокой спинкой, обитое черной кожей, подголовник и подлокотники которой были до блеска вытерты долгим использованием. Рядом, вместо привычного деревянного столика, стоял стол из черного, зеркального обсидиана. На нем в безупречном порядке располагались: хрустальный кубок (сегодня наполненный темно-рубиновым эльфийским вином), нож для вскрытия писем с серебряной ручкой в форме змеиного клыка и книга, которую хозяин в данный момент аннотировал. Она была окружена целым арсеналом острых гусиных перьев с черным оперением и чернильницами, заполненными чернилами изумрудного, серебряного и кроваво-красного оттенков.       Дверь в библиотеку беззвучно распахнулась. Хозяин вернулся.       В дверном проеме возникла долговязая фигура. Это был высокий, почти неестественно тощий мужчина лет тридцати. Его кожа была мертвенно-бледной, а под темно-карими, почти черными глазами лежали глубокие, синеватые тени, словно отпечаток постоянного недосыпа или хронического отравления. Длинные, прямые, жирные черные волосы спадали до плеч, обрамляя резко очерченное лицо с крючковатым, орлиным носом. Он был облачен в простые, но безупречно чистые черные мантии, которые шелестели, словно крылья нетопыря.       Не говоря ни слова, он прошел к камину и опустился в свое кресло. Движения его были плавными, но лишенными какой-либо грации — скорее, похожими на движения хищной птицы, устраивающейся на насесте. Он взял перо, потянулся к раскрытой книге — трактату о редких лунных алхимических корреляциях — и попытался продолжить прерванные аннотации. Но буквы плыли перед глазами. Взгляд скользил по строчкам, не в силах уцепиться за что-либо конкретное.       Мысли, назойливые и тягучие, как деготь, упрямо дрейфовали прочь от текста, уносясь в одно и то же русло.       «Ну вот почему? Почему именно мне старик поручил это дело?»       Днем ранее.       Он поднимался по лестнице, расположенной в самой отдаленной и высокой каменной башне замка. Путь к ней лежал через тихие, забытые коридоры, увешанные потемневшими гобеленами, которые становились все безлюднее и тише с каждым его шагом. Звук его собственных шагов, приглушенный коврами, а затем отдававшийся эхом по голому камню, был единственным, что нарушало гнетущее безмолвие.       Сама башня представляла собой гигантскую цилиндрическую шахту, вырубленную из древнего, светлого гранита, такого высокого, что при взгляде вверх с ее основания голова начинала кружиться. Единственная винтовая лестница, широкая и величественная, устремлялась ввысь, закручиваясь штопором во мрак. Ее ступени были высечены из белого мрамора с серебристыми прожилками, отполированного до зеркального блеска. Здесь не было центральной опоры — лестница, казалось, держалась в воздухе сама по себе, прикрепленная к стене невидимыми, но ощутимо мощными чарами. Между каждой монументальной ступенью зиял просвет, сквозь который можно было разглядеть головокружительный, уходящий вниз спиральный провал, заканчивающийся далеко-далеко внизу крошечными каменными плитами пола.       Единственный свет исходил от факелов, закрепленных в железных держателях на стенах. Их пламя горело неестественно ровным, холодным голубым светом, отбрасывая на камни длинные, пляшущие тени. Эти тени оживляли лица горгулий, высеченных в стенах, — казалось, их каменные гримасы шевелятся и следят за каждым шагом волшебника в черных мантиях, медленно поднимающегося вверх.       Наконец лестница закончилась небольшой круглой площадкой перед глухой, отполированной стеной из темного, почти черного дуба. Перед ней, как немой страж, замерла очередная, самая крупная и детализированная каменная горгулья. На стене не было ни щели, ни ручки, ни замочной скважины.       — Шоколадная лягушка, — сквозь зубы, с явным отвращением, произнес волшебник.       Горгулья на мгновение ожила, ее каменные зрачки будто скользнули по его лицу. Затем, с тихим скрежетом, она вместе со всем участком стены отъехала в сторону, открывая проход. Пароль, как ни абсурдно он звучал, был верным.       Кабинет директора Хогвартса, в который он вошел, был огромным, круглым помещением, удивительно, почти хаотично захламленным. Он представлял собой причудливую смесь музея забытых диковинок, обсерватории и уютного кабинета самого эксцентричного, но при этом гениального дедушки на свете. Стены представляли собой изогнутые полки из темного полированного дерева, уходившие ввысь, к самому конусообразному потолку, теряясь в тенях. Воздух был теплым, густым и наполненным сложной смесью успокаивающих ароматов: лимона, пчелиного воска и старого пергамента.       Внутри царил мягкий, таинственный полумрак. Свет струился из нескольких источников: весело потрескивающего огня в большом каменном камине; десятков свечей, парящих в воздухе сами по себе; крошечных, жужжащих и мигающих серебряных приборов, расставленных на столиках с тонкими ножками; и лунно-голубого, завораживающего мерцания Омута Памяти. Сквозь высокие арочные окна, встроенные между полками, открывались лучшие виды Хогвартса: Черное озеро, лежащее внизу, как лист кованого олова; Запретный лес, напоминавший бурное, темное море; или же, если было ночное время, бескрайнее усыпанное звездами небо.       Альбус Дамблдор, облаченный в темно-бордовую мантию с причудливыми узорами из золотых нитей, сидел за большим, массивным дубовым столом, который был буквально погребен под лавиной пергаментных свитков, рассыпавшихся чернильных перьев, пустых блюдец из-под лимонных долек и нескольких таинственно тикающих серебряных приборов. Рядом со столом, на высокой полированной жердочке из золотистого дерева, сидел его феникс Фоукс. Птица, сверкая алым и золотым оперением, внимательно, с почти человеческим пониманием разглядывала вошедшего гостя.       — Надо же, Северус, ты все-таки пришел, — начал Дамблдор, с мягкой, чуть лукавой улыбкой поднимая голову от разбираемых свитков. — И так быстро! Присаживайся, мой мальчик, не стой на пороге.       Для посетителей в кабинете стояли два удобных, пухлых кресла, обитых малиновым бархатом. Северус Снейп, в очередной раз скривив тонкие губы, как от вкуса самой горькой микстуры, молча занял одно из них, устроившись на самом краю.       — Не правда ли, сегодня была чудесная погода? — продолжил Дамблдор непринужденно, легким взмахом волшебной палочки пополняя одно из блюдец на столе свежей порцией засахаренных лимонных долек. — Солнечно, но не жарко. Идеально для прогулки у озера. Не хочешь чаю? Он только что заварен.       — Если это все, о чем Вы хотели со мной поговорить, господин Директор, — отрезал Снейп, его голос прозвучал плоским, лишенным всякой интонации, — я, пожалуй, вернусь домой к приготовлению зелья. Которое, к слову, по Вашей милости мне пришлось оставить на попечение тупоголового домового эльфа… Хотя, надо признать, даже он будет поумнее некоторых наших будущих первокурсников.       — Честно говоря, об учениках я и хотел поговорить с тобой, Северус, — совершенно спокойно заметил Дамблдор, не придав значения колкости. — Ты помнишь, какой сейчас год?       Северусу потребовалось собрать всю свою выдержку в кулак, чтобы не издать раздраженного рычания и не выругаться.       «Старик, похоже, окончательно впадает в старческий маразм и начинает забывать даты».       — Девяносто первый, — процедил он сквозь зубы.       — Верно, — улыбнулся Дамблдор, и в его голубых глазах за очками-половинками вспыхнул огонек. — Тридцать первое июля тысяча девятьсот девяносто первого года. Ровно одиннадцать лет назад в наш мир пришли близнецы Поттеры. А значит, в этом году им предстоит отправиться в Школу Чародейства и Волшебства «Хогвартс».       Северус Снейп замер. Его длинные, бледные пальцы сцепились в крепкий, белый от напряжения замок на коленях. Лицо превратилось в непроницаемую, высеченную из льда маску. Внутри же все сжалось в тугой, болезненный узел.       «Так вот о чем он хотел со мной поговорить… Ну конечно. Стоило догадаться».       — Вы позвали меня, чтобы напомнить об этом очевидном факте, или за чем-то еще, господин Директор? — его голос стал еще тише.       — Выпей сначала чаю, Северус, — невозмутимо предложил Дамблдор. Легким взмахом палочки он заставил небольшой, но изысканный фарфоровый сервиз с нежным цветочным рисунком подлететь и бесшумно опуститься на край стола рядом со Снейпом. Из носика тонкого чайника шел легкий пар.       — Спасибо, воздержусь, — отрезал Северус, даже не взглянув на чашку.       Но взгляд Дамблдора, теплый, настойчивый и не терпящий отказа, заставил его сдаться. С неохотным, едва заметным вздохом он протянул руку и притянул к себе изящную чашку с блюдцем.       Едва он поднес ее ко рту, чтобы сделать хоть глоток — чисто символический, — в нос ударил неожиданный, сложный аромат. Не привычная горечь черного чая, а тонкая, освежающая смесь мяты, мелиссы и чего-то еще — легкой, медовой нотки ромашки. Запах был успокаивающим, почти снотворным.       «Умиротворяющий бальзам? Серьезно?» — мысль Снейпа была полна ядовитого сарказма. Он поднял взгляд на Дамблдора, и в его темных глазах мелькнул немой вопрос.       Директор встретил этот взгляд своей фирменной полуулыбкой.       — Выпей, — повторил он мягко, но так, что это прозвучало не как просьба, а как приказ.       Северус подчинился, сделав глоток. Зелье оказалось добротным, возможно, даже слишком. Хотя, скорей, дело было в том, что сам зельевар почти никогда его не употреблял, и оттого его организм не выработал к нему ни малейшей толерантности. Эффект наступил почти мгновенно. По телу разлился легкий, приятный холодок, сковывающее напряжение в плечах и челюстях ослабло, острая грань ярости и раздражения слегка притупилась. Он все еще чувствовал все то же самое, но теперь эти эмоции казались отдаленными, словно приглушенными толстым слоем ваты.       — Теперь мы можем продолжить, — произнес Дамблдор, и его голос прозвучал чуть громче в новой, более спокойной тишине сознания Снейпа. — Я принял решение. Именно ты должен вручить Поттерам их письма завтра и сопроводить их на Косую Аллею послезавтра.       Теперь Северус окончательно понял, зачем старик решил напоить его этим седативным настоем. Будь он в своем обычном состоянии, он, пожалуй, запустил бы этой изящной фарфоровой чашкой прямо в дедовскую, увенчанную неким подобием маленькой фески, голову.       Альбус Дамблдор лишь мягко улыбнулся, точно считав приглушенные, но все еще яростные эмоции, мелькавшие в глубине темных глаз зельевара.       — Почему я? — выдохнул Северус, и его голос, лишенный привычной язвительности, прозвучал почти глухо. — Почему не Макгонагалл? Почему не этот вечно ноющий идиот Квирелл, в конце концов?! Вы же прекрасно знаете, господин Директор, как я отношусь к, — он сделал паузу, и следующее слово вырвалось с усилием. — Поттерам.       Произношение этой фамилии, которая не срывалась с его губ уже как минимум десятилетие, вызвало физическое отвращение. Ему захотелось сплюнуть, словно рот внезапно наполнился чем-то грязным, горьким, ядовитым.       Но Дамблдор лишь слегка наклонил голову, и его взгляд стал непроницаемым, как поверхность Черного озера в безветренный день.       — Мои решения, принятые в рамках моих обязанностей Директора этой школы, не обсуждаются, Северус, — произнес он, и в его тихом голосе впервые за весь разговор прозвучала не терпящая возражений сталь.       Сегодняшний день.       Северус Снейп с глухим стуком захлопнул книгу и отшвырнул ее на черный обсидиановый столик. Он откинул голову на высокую спинку кресла, закрыл глаза и провел длинными, бледными пальцами по переносице, пытаясь раздавить нарастающую, тупую головную боль.       Затем его взгляд, тяжело и неохотно, пополз к напольным часам в углу комнаты — массивному викторианскому монстру из темного дуба и латуни. Бронзовый маятник мерно качался, отсчитывая секунды с бездушной, механической точностью.       Стрелки, холодные и неумолимые, безжалостно указывали на без пяти минут восемь.       Он тихо, но с той самой, знакомой ему самому ядовитой интонацией, выругался.       Время истекло. Пора было собираться.       Пора было отправляться в Лондон.       За Поттерами.

***

      Туалет в крыле для девочек приюта был местом, где царила особая, унизительная безысходность. В одной из раковин постоянно капала вода — медленно, но неотвратимо, превращая уборку здесь в разновидность изощренной, средневековой пытки. Комната находилась в самом конце этажа и была выкрашена в давно выцветший, болезненно-розовый цвет, напоминавший цвет десны. Это было длинное помещение с низким, давящим потолком, частично разделенное невысокой кирпичной перегородкой. С одной ее стороны тянулся ряд туалетных кабинок из потрескавшегося, желтоватого фарфора. Дверей у них не было — возможно, их сняли, а может, и никогда не ставили. С другой стороны перегородки располагалась открытая душевая кабина: шесть потускневших, покрытых известковым налетом латунных насадок торчали из стены над наклонным, вечно скользким и покрытым темным налетом полом.       Перегородки между унитазами были настолько низкими, что не обеспечивали даже призрачного уединения. На самих унитазах не было сидений — только холодные, ободранные фарфоровые ободки. В душевой висели тонкие, покрытые черной и розовой плесенью пластиковые занавески на ржавых перекладинах, но большинство из них были порваны в клочья или отсутствовали вовсе. Воздух был густым от конденсата, пропитанным едким запахом дешевого карболового мыла, сырости, плесени и зловония канализационных труб. Под потолком, в железной решетке, мигала и жужжала одинокая люминесцентная лампа, отбрасывая нервные, пульсирующие тени.       Гарри скреб щеткой по скользким плиткам в душевой части, а Дора, по другую сторону перегородки, с не меньшим отвращением драила раковины и низкие фарфоровые бортики.       — Знаешь, — раздался голос Гарри, заглушая монотонное падение капель. — А я даже рад, что эта толстуха оставила нас здесь. Не то чтобы мне нравилось драить туалеты, но всяко лучше, чем с этими остолопами смотреть на обезьянок в клетках…       — И все равно прости, — отозвалась Дора, и в ее голосе слышалась виноватая усталость. — Я правда думала, что нам подвернется хоть какая-нибудь змейка… Надеялась, что хоть в день рожденья-то у меня получится науськать ее, так как делаешь ты…       — Да успокойся уже. Я же сказал — все нормально, мне так даже больше нравится.       — И мне пришлось отдать этой идиотке Синтии последние сигареты, а то она грозилась такой ор поднять, что я из комнаты ночью убегаю… — голос Доры стал тише, злее. — Еще и назвала меня малолетней шлюхой. Думает, по ночам я хожу продавать себя в переулок возле ближайших баров… Ну я и ответила ей, что по себе людей не судят. Видел бы ты ее рожу!       — А она что?       — Без понятия. Я убежала сразу же, к дереву.       Послышался глухой стук отброшенной швабры. Исидора выпрямилась, устало разминая поясницу, и обогнула перегородку. Гарри, стоя на коленях с тряпкой в руках, поднял на нее взгляд. Она облокотилась на шершавую стенку, ее тонкие пальцы впились в поверхность.       — А у тебя остались?       — Что?       — Ну, сигареты. Давай перекурим, пока надзиратели не вернулись с прогулки.       Через пару минут они сидели на широком, холодном подоконнике, рядом с большим, запотевшим окном. Гарри, осторожно озираясь, откинул тяжелую створку. В комнату тут же ворвался порыв влажного, ледяного ветра, несущего на себе мелкие, колючие брызги дождя. Они уселись напротив друг друга, облокотившись спинами о боковые стены оконного проема. Исидора свесила одну ногу наружу, покачивая ею в такт качающимся во тьме ветвям деревьев за стеной.       Одежда на них висела мешками, подчеркивая болезненную, ребристую худобу. Гарри был в серой, бесформенной футболке с длинным рукавом и нечитаемым логотипом и в грубых, слишком широких штанах на веревке вместо ремня. На Исидоре болталось темно-синее платье с вытертыми до дыр локтями и коротким, потрепанным рукавом, из-под которого торчали тонкие, бледные, как прутики, руки. В этих обносках, купленных на распродаже или доставшихся от давно выросших кого-то, они казались еще более хрупкими и несуразными — как больные муравьи.       — Как думаешь, что будет дальше? — внезапно спросила Исидора. Она не смотрела на брата, ее зеленые глаза были прикованы к клубящемуся за окном туману, к силуэтам деревьев, гнувшихся под порывами ветра. В ее голосе прозвучала редкая, почти детская неуверенность, тщательно скрываемая обычно за стеной равнодушия.       — Думаю, можно будет попробовать снова улизнуть после отбоя, поискать змей для тебя, — пожал плечами Гарри, стараясь говорить легко. Он затянулся, выпуская струйку дыма в сырой воздух.       — Да нет же… — она покачала головой, и в движении была усталая безнадежность. — Что будет, когда мы выберемся из этой дыры… Куда мы пойдем? Где будем жить? Что делать?       Гарри молчал. Он затянулся снова, чтобы выиграть время, но дым, едкий и горький, не принес ответа. Он и сам задавался этим вопросом каждую ночь, глядя в потолок над своей жесткой койкой, слушая храп и всхлипывания других детей. Их отвращение к приюту было глубоким, животным, но за его высокими стенами с битым стеклом простирался лишь серый, незнакомый и равнодушный Лондон. Сказки воспитателей о любящих семьях, уютных домах и приемных родителях были для них пустым, слащавым звуком, раздражающим своей фальшью. Усыновляли малышей, милых, румяных, с ясными глазами. Те, кому перевалило за десять, были обречены на эту казенную жизнь до самого совершеннолетия. На них просто ставили крест.       Гарри возлагал смутные, полуосознанные надежды лишь на свои «странности». Умение тихо стянуть кошелек из кармана рассеянного прохожего, ловко соврать, заставить взрослого на секунду замешкаться, забыть о вопросе или о самом факте их присутствия, если очень сильно сконцентрироваться. Это получалось не всегда, но он чувствовал, что с каждым годом — лучше. Возможно, это станет их билетом на улицу. Возможно… Он представлял себе комнату где-нибудь на чердаке, вонючую, но свою. Еду, которую не приходилось бы выпрашивать. Свободу приходить и уходить, когда захочется…       БАМ!       Дверь в туалет распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и отскочила с оглушительным треском.       — Поттеры! — взвизгнул голос мисс Бриггс.       Она замерла на пороге, и ее обычно розовое, добродушное лицо исказила новая гримаса — чистейшего, обжигающего изумления, смешанного с яростью. Ее взгляд упал на подоконник, на двух детей, на тонкие струйки дыма, уносимые ветром в вечер.       — Ах вы! — закричала она, и крик ее был хриплым, задыхающимся от бешенства. — Маленькие мерзавцы! Курите! В туалете!       Близнецы действовали синхронно, как единый организм, отточенный годами подобных ситуаций. Сигареты, еще тлеющие, полетели в темный прямоугольник окна. Они спрыгнули на скользкий кафель, тела их напряглись, готовые рвануть к выходу, их мышцы сгруппировались, ожидая града привычных ударов, щипков, тасканий за уши.       Но мисс Бриггс, побагровев, сделала над собой видимое, почти судорожное усилие. Ее сжатые в кулаки пальцы разжались. Она резко выдохнула.       — Стоять! — отчеканила она, и каждое слово давалось ей с трудом, сквозь стиснутые зубы. Глаза ее бешено сверкали. — К вам пришли.       — Что? — вырвалось у Гарри. Он шокировано перевел взгляд с воспитательницы на сестру. Исидора стояла неподвижно, ее лицо было пустой маской, но в глубине зеленых глаз мелькнула та же искра немого, полного недоумения.       — Что слышал, паршивец, — прошипела мисс Бриггс, сделав шаг вперед. Ее тень легла на них длинной, угрожающей полосой. — Один господин ждет вас обоих внизу, в кабинете мадам Финч. Так что немедленно вымойте свои вонючие рты с мылом и вниз! — она ткнула пальцем в сторону двери. — И никаких фокусов. Если через две минуты вас не будет внизу, будете до конца месяца эти туалеты драить! И не только!       Она повернулась и вышла, оставив дверь открытой. Холодный сквозняк гулял по пустой, зловонной комнате.       Близнецы стояли, не двигаясь, слушая, как ее быстрые, яростные шаги затихают в коридоре. Потом их взгляды встретились. Ни страха, ни радости — лишь настороженное, острое любопытство, смешанное с глубоким, привычным недоверием.       К вам пришли.       Эти слова висели в промозглом, пахнущем хлоркой воздухе, странные и чужие.       Близнецы несколько секунд стояли в гулкой тишине ванной, нарушаемой лишь капаньем из неисправного крана.       — К нам? — прошептала Исидора. В ее глазах было то же немое непонимание, что и у брата. — Но кто? Зачем?       Гарри пожал плечами, но напряжение в его тонкой фигуре не спадало. Ложь? Слишком сложно и бессмысленно для миссис Бриггс. У нее были простые, прямые методы наказания — шлепок, лишение ужина, дополнительная работа. Эта ложь была для нее слишком изощренной. А если это не ложь?..       — Не знаю, — тихо ответил он. — Но, если она врет — нам хуже не будет. А если нет… — он не закончил, лишь кивком показал на дверь.       Они промыли рты ледяной, плохо пахнущей водой из-под крана, грубо вытерли лица рукавами, оставив на ткани мокрые пятна. Затем, в полной, напряженной тишине, вышли в коридор.       Путь по темным, знакомым до тошноты коридорам, вниз по широкой лестнице с скрипучей балюстрадой, казался нереальным. Они шли плечом к плечу, их шаги отдавались в тишине пустых холлов. На них смотрели — из приоткрытых дверей спален, из-за углов. Недобрые, любопытные, злорадные взгляды. Шепотки, шипение, сдавленный смешок. «Опять на ковер к Финч», «Где это вы так вымокли, Поттеры?», «Смотри-ка, на расстрел идут». Они не реагировали. Их лица были привычными каменными масками, выработанными за долгие годы.       Возле тяжелой дубовой двери кабинета их поджидала мисс Бриггс. Она метнула на них ледяной, торжествующий взгляд.       — Ну что, помыли? — она шагнула ближе и намеренно втянула воздух носом. Ее лицо исказилось от брезгливости и злости. — Я же сказала вам, вымыть рты! Так, ладно, сейчас найдем вам, уродам, какую-нибудь жвачку…       Она уже обернулась, намереваясь подозвать кого-то из старших мальчиков, проходивших мимо, но в этот момент дверь кабинета резко распахнулась изнутри.       На пороге стояла мадам Финч. Ее суровое, обычно бесстрастное лицо сейчас пылало едва сдерживаемой яростью. Она бросила на воспитательницу и детей взгляд, полный молний.       — Ну где вас черти носят? — прошипела она тихо, но с такой силой, что мисс Бриггс попятилась. Настоятельница тут же осеклась, ее тонкий, хищный нос дрогнул. Она принюхалась. Гнев в ее глазах вспыхнул с новой, ослепительной силой. — Паршивцы! — выдохнула она, и слово прозвучало как приговор. — Молитесь, чтобы этот джентльмен в моем кабинете не ушел, как только поймет, кто вы такие.       Она грубо, почти с размаху, схватила Гарри и Исидору за запястья — ее захват был железным, пальцы впились в кость — и втолкнула их внутрь кабинета. Следом она вошла сама и захлопнула дверь так, что задрожали полки.       В кабинете, в одном из жестких стульев для посетителей, сидел мужчина.       «Странный», — моментально отметил про себя Гарри.       Странный и… опасный. Высокий, до неприличия худой, с длинными, нескладными конечностями и слегка сгорбленной спиной. Длинные, жирные черные волосы до плеч обрамляли бледное, резко очерченное лицо с крючковатым носом. В своем длинном черном пальто и таком же черном, строгом костюме, он напоминал Генри большого, зловещего ворона, залетевшего не в свое гнездо. Но больше всего приковывали взгляд глаза — карие, почти черные, глубоко посаженные, как два темных тоннеля. Их цепкий, колючий взгляд будто прожигал близнецов насквозь, снимая слой за слоем, добираясь до самого нутра.       И когда их взгляды встретились, Гарри вздрогнул. Виски его сдавило невидимыми тисками, в ушах зашумела кровь, а старый, уродливый шрам на лбу вспыхнул короткой, острой болью, будто его обожгли раскаленной иглой. Все это длилось не больше секунды, но ощущение было таким ярким и болезненным, что у Гарри перехватило дыхание.       Мужчина очень быстро, почти пренебрежительно, перевел взгляд за спину детей, на мадам Финч.       — Вот они, профессор Снейп, — произнесла настоятельница непривычным, слащаво-приторным голосом, в котором дрожала подобострастная нотка. — Исидора и Генри Поттеры собственной персоной!       — Благодарю, мадам, — мужчина вежливо, едва заметно склонил голову. Его голос был низким, бархатистым и на удивление тихим, но каждое слово звучало с леденящей четкостью. — А теперь, если позволите, я хотел бы переговорить с ними наедине.       — Разумеется, — отозвалась настоятельница, и в ее тоне сквозь услужливость пробилась едва уловимая неохота. Она бросила на близнецов последний, предупреждающий взгляд и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.       Гарри почти не сомневался, что через секунду ее ухо будет прижато к дереву.       Мужчина, которого назвали профессором Снейпом, тем временем медленно, почти лениво поднялся со стула. Он неспешно обошел массивный письменный стол, его длинные пальцы скользнули по полированной поверхности, и затем, к ужасу и скрытому восхищению Гарри, вальяжно опустился в высокое кожаное кресло самой мадам Финч, как будто это было его законное место.       Уголок губ мальчика дрогнул, натягиваясь в едва уловимую, дерзкую улыбку. Внутри что-то екнуло от смелой, почти кощунственной выходки незнакомца.       — Господин профессор, не стоит так делать, — протянул он, стараясь вложить в голос максимальную, преувеличенную почтительность, под которой явно проскальзывала издевка. — Достопочтенная мадам настоятельница не одобрила бы этого.       Он отлично представлял, как сейчас от такого обращения и от осознания, что случайный гость, не сняв уличного пальто, уселся в ее драгоценный трон, перекашивается лицо подслушивающей за дверью старухи. И он прекрасно понимал, что она ничего не сможет ему предъявить — он же не назвал ее «сморщенной каргой», а проявил почтительную заботу о ее репутации и имуществе.       Губы Северуса Снейпа скривились в ядовитой полуухмылке.       — Она не слышит нас, Поттер, — грубо отрезал мужчина. Фамилию он произнес с особой, подчеркнутой горечью, словно сплевывая ядовитую косточку. — Этот кабинет теперь… Звуконепроницаем. Так что можете отбросить этот жалкий спектакль.       Гарри осекся, слегка огорошенный такой прямотой и неожиданным заявлением. Он хотел было возразить, но не успел. Мужчина резким жестом, похожим на удар кнута, указал на два стула по другую сторону стола.       — Прежде чем вы зададите мне какие-то вопросы, — продолжил профессор, и его бархатный голос стал еще тише и от этого опаснее. — Внимательно изучите это.       Он бросил на стол два желтоватых конверта из плотного, похожего на старую кожу пергамента. Конверты скользнули по гладкой поверхности и остановились прямо перед детьми.       — Ах да… Кажется, я совсем забыл представиться, — добавил он с едва уловимой, язвительной вежливостью. — Меня зовут профессор Северус Снейп.       — А что вы преподаете, профессор? — не удержался Гарри. Его любопытство пересилило осторожность.       Темные глаза Снейпа сузились. В кабинете, и без того прохладном, стало заметно холоднее.       — Во-первых, Поттер, я, кажется, сказал, что все вопросы вы будете задавать после изучения содержимого этих конвертов, — произнес он, отчеканивая каждое слово. — А во-вторых, никогда больше не смейте перебивать меня. Никогда.       Профессор внезапно осекся. Его тонкие, бледные ноздри дрогнули. Он медленно, с преувеличенным, брезгливым отвращением, втянул воздух. Его лицо, и без того напоминавшее восковую маску, стало абсолютно бесцветным.       — Только не говорите мне, Поттер, — прошипел он. — Что вы еще и курите.       Взгляд Генри встретился со взглядом Снейпа. Внутри что-то екнуло — не страх, а знакомое, колючее сопротивление, желание укусить в ответ. Он наклонился к столу, его рука легла на конверт с его именем.       — На все Ваши вопросы я отвечу после прочтения писем, профессор, — отрезал он, в точности повторяя тон и формулировку Снейпа.       В лице Северуса, казалось, не осталось ни капли крови. В его черных, глубоко запавших глазах полыхнула немая, сконцентрированная ярость, настолько интенсивная, что Исидора невольно отодвинулась на своем стуле. Но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, оба близнеца почти синхронно схватили свои конверты.       Но прежде чем сломать печать, Гарри замер, повертев конверт в руках. Материал был непривычно плотным и шершавым, теплого желтоватого оттенка. Сам конверт был запечатан пурпурным сургучом с гербом. Гарри присмотрелся: лев, змея, барсук и ворон окружали большую, витую готическую букву «Х». Он провел пальцем по выпуклому рисунку — он был идеально четким.       Его взгляд скользнул по надписи, выведенной изумрудно-зелеными чернилами:       «Мистеру Генри Джеймсу Поттеру       Лондон, Стемфорд Хилл, Фэрроу-роуд, 14       Приют имени Святого Иуды Фаддея       Комната № 8 (крыло для мальчиков)»       Сердце Гарри забилось где-то в основании горла, учащенно и гулко.       Он украдкой взглянул на Исидору. Она тоже разглядывала свой конверт с тем же сосредоточенным, настороженным выражением, что и он. Их взгляды встретились на долю секунды — в них читался немой вопрос, смешанный с зарождающейся, дикой и невероятно странной надеждой.       Генри глубоко вдохнул, почувствовав, как дрожат его пальцы. Он приложил ноготь к краю пурпурной печати. Хрупкий сургуч поддался с тихим, сухим щелчком. Звук показался ему невероятно громким в гробовой тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием профессора Снейпа напротив.       Из конверта он вынул аккуратно сложенный лист того же пергамента. Развернув его, он увидел там два отдельных вложения. Один лист был исписан столбцами какого-то списка. Гарри, едва взглянув на него, тут же, с поспешностью, отложил его в сторону. Сердце колотилось так, что мешало дышать, в ушах стоял звон.       Он взял второй лист. Буквы, выведенные тем же элегантным, но четким почерком, плясали перед глазами. Он заставил себя сфокусироваться, сглотнув ком в горле.       «ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»       Директор: Альбус Дамблдор       (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей,                   Президент Международной конфедерации магов)       Дорогой мистер Поттер!       Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и Волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов.       Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 1 августа.

Искренне Ваша,

Минерва Макгонагалл,

заместитель директора»

      Гарри прочитал текст один раз. Потом еще один. И еще.       Слова отскакивали от сознания, как горох от каменной стены.       «Чародейства. Волшебства. Хогвартс. Сова. Ожидаем сову.»       Он поднял голову и уставился на мужчину в черном, который сидел напротив, неподвижный и мрачный, как изваяние демона, и смотрел на него темным, нечитаемым взглядом. Потом перевел взгляд на сестру. Исидора тоже уже читала свое письмо, ее лицо было мертвенно-бледным, а глаза — огромными, полными того же ошеломленного, дикого неверия.       Генри ощутил, как что-то сжимается у него в груди — тугой, болезненный клубок из страха, головокружительного возбуждения и глухой, непонятной тревоги. Он посмотрел на сломанную печать, на герб со зверями и змеей, на свои грязные, в царапинах и мозолях пальцы, сжимающие драгоценный пергамент.       А потом его взгляд снова встретился со взглядом Северуса Снейпа. В темных глазах профессора не было ни одобрения, ни тепла, ни даже простого человеческого любопытства. Лишь холодное, выжидающее безразличие и ощутимая неприязнь.