Симфония чёрной воды

1993 год, май С трудом подняв тяжеленные веки, Юра тут же увидел радугу. Ему потребовалась еще минута, чтобы сообразить: он не в небесах парит, а всего-то смотрит на растяжку ЛГБТ-флага, и мягко, словно на облаке, ему потому, что лежит Юра в очень уютной постели. Вот только явно не в своей. Стоило испуганно спросить самого себя: «Я вообще где?», и голова тут же отозвалась похмельной болью. Осторожно перевернувшись на другой бок, он уткнулся лицом в чей-то светловолосый затылок, а, опустив взгляд ниже, увидел обнаженную спину в россыпи родинок и едва прикрытые простыней бедра. Запах терпкого одеколона просочился в нос, и события вчерашнего вечера замелькали в памяти нестройным хором. Бар на Моцштрассе, куда Юра пришел с четким намерением напиться. Но два бокала пива не справились с задачей утихомирить клокочущую в груди обиду и злость, пришлось заказать еще шотов. На третьей текиле рядом вдруг материализовался Йонас — тот самый активист, с которым несколько месяцев назад Юра подавал заявление в ЗАГС — не всерьез, а чтобы побесить местных бюрократов. В первую встречу в Йонасе не обнаружилось ничего привлекательного, но теперь, подогретый алкоголем, Юра вглядывался в его точеный профиль и улавливал в нем нечто знакомое: вдумчивые серые глаза смотрели с интересом, а губы, напряженно сжатые в полоску, словно боялись сболтнуть лишнего.  Зато Юра перестал контролировать что несет, опрокинув в себя четвертую текилу. — Мне ведь казалось, что мы любили друг друга, понимаешь? Я до последнего надеялся, что получу от него хотя бы какую-то весточку… Мне сегодня сосед по двору сказал, что Володя действительно приезжал в Харьков, но лишь для того, чтобы забрать все свои письма. Он не оставил нового адреса, а значит, не хочет, чтобы я мог с ним связаться. Он отказался от меня, решил забыть все, что между нами было… Мало того, что спьяну Юра едва держался на ногах, так еще и говорил на ломанном немецком, вставляя то украинские, то русские слова. Вряд ли Йонас понял хотя бы часть его монолога, но сочувственно кивал, а в конце даже погладил по волосам и заказал еще пару шотов. Дальше, по мере того, как концентрация промилле в крови увеличивалась, хронология вечера начинала путаться. Вокруг замелькали неоновые вывески Моцштрассе, смазываясь в одну яркую линию, а Йонас, крепко сжимая Юрину руку, куда-то его вел. Вдруг взорвалась смехом шумная компания молодых людей, и Йонас сказал им: — Знакомьтесь, это Юра, мой несостоявшийся муж. А тот, прихлебывая пиво из бутылки — откуда оно у него только взялось? — поддержал шутку словами: — Медовый месяц мы проведем в Австралии, глядя на утконосов! В следующий момент Юра обнаружил себя у круглосуточного магазина, наблюдающим, как матерящийся Йонас пытается откупорить бутылку вина перочинным ножиком. Потом они снова куда-то брели, и неоновый свет перестал бить в глаза, но сменился пестротой граффити, которыми был расписан весь Берлин. Казалось, Йонас знает историю буквально каждого здания: он то и дело останавливался, чтобы рассказать какой-нибудь занимательный факт, но Юре удалось запомнить лишь название «Эльдорадо», что-то про двадцатые годы прошлого века и свободные нравы. А остальной вечер разбился на совсем уж разрозненные осколки воспоминаний: звездное небо, мелькающее в прорехах листвы в каком-то парке, плеск мутной воды о плиты набережной, теплое объятие, звон пустой винной бутылки, скатившийся вниз по асфальту, запах терпкого одеколона и мягкий робкий поцелуй, за которым Юра потянулся сам. А теперь он лежал в постели малознакомого полуголого парня. Голова шумела и внезапно возникшая в ней мысль прокатилась по позвоночнику стыдливым жаром: «Я предал Володю!» Но перед глазами тут же замелькали строки весточки от Шурика: «...и адреса не оставил, а свои письма забрал». Нет, никто никого не предал, и не существовало больше уз, связывающих Юру с человеком, которого любил всем сердцем. А значит, он имел полное право быть здесь. Вдруг стены содрогнулись от чудовищного скрежета — будто взвыла искаженная дисторшном электрогитара, затем раздался грохот и стук. Юра чуть не подпрыгнул, ошарашенно глядя на улицу — прямо перед окном по высокому метромосту пролетел поезд. Парень же зашевелился и зевнул. Повернулся лицом к Юре и, встретив нахмуренный сосредоточенный взгляд, с улыбкой ткнул его пальцем в межбровную складку, словно пытаясь разгладить ее. — У тебя похмелье, кот? — спросил он, убирая с Юриных глаз челку и аккуратно заправляя прядь длинных, почти по плечи, волос за ухо. —  Как спалось? — Не помню, — буркнул Юра. И, краснея, решился спросить: — У нас ночью что-то было? Йонас хохотнул: — Мы по-честному пытались, но твой пыл иссяк, как только ты стянул с меня футболку. Никогда не видел, чтобы кто-то засыпал настолько резко. — Ясно, — сказал Юра ровно, но сам при этом облегченно выдохнул. Интерпретировав этот выдох как-то по-своему, Йонас придвинулся ближе и, чмокнув его в лоб, произнес: — Если ты захочешь продолжения, я готов. Давай встречаться? От удивления Юра чуть не подавился воздухом — вот так просто? А разве не нужно подбирать правильные слова и пытаться доказывать, что это нормально? А объяснять, что притяжение между ними — никакая не болезнь? Не нужно даже пять лет шифровать свои чувства под дружескую переписку и выпрашивать одну-единственную встречу? — А разве можно? — все еще не веря, спросил он. — Кто нам запретит? Так для Юры открылся Берлин. Он перебрался в Германию почти два года назад, но, живя с родителями в Ораниенбурге, ездил в столицу лишь на занятия. А теперь стал часто задерживаться после пар. Порой приходил на Моцштрассе — увидеться с Йонасом и познакомиться с его многочисленными товарищами, а порой Йонас сам встречал Юру у консерватории, чтобы увести гулять. В теплое время года они нашагивали километры пешком, а зимой — катались на метро, рассматривая город из окон. Йонас, игнорируя популярные туристические маршруты, показывал Юре другой Берлин: иногда тихий и комфортный, иногда — мрачный и пугающий. Они бродили меж хрущевок бывшего ГДР, терялись под многочисленными мостами, пили вино на каменистых набережных реки Шпрее и в темных маленьких скверах на окраинах. Йонас брал Юру за руку посреди многолюдных улиц, открыто целовал в губы, стоя под Бранденбургскими воротами или у здания Рейхстага, на площадях и возле музеев. Отстаивая свое право любить, он вступал в полемику с теми, кто осмеливался возмутиться их «неподобающему» поведению, а Юра, с каждым днем впитывая все больше и больше этой свободы, забывал о мире запретов, в котором еще недавно жил. И забывал о человеке, который в том мире остался. Юра часто приходил к Йонасу домой и часто ночевал у него, засыпая под грохот поездов, проносящихся так близко, что казалось, можно дотянуться рукой. Эта маленькая квартирка была заставлена стеллажами с разнообразными книгами: от классики до современной художественной литературы, от философских талмудов до научных журналов об исследовании полов. Стены пестрели активистскими плакатами, флагами, фотографиями городов Германии. Они часами валялись на несоразмерно большом для гостиной мягком диване и разговаривали: об истории и политике, гей-сообществе и акционизме, свободе и равноправии. Хотя, чаще обо всем этом, конечно, говорил Йонас, Юра лишь изредка вставлял свои пять копеек. Но в один из зимних вечеров, когда за окном выла вьюга, а Берлин замело сугробами, он набрался смелости покритиковать: — У меня создается впечатление, что единение между квирами возникает лишь пару раз в неделю — когда мы собираемся за пивом в баре. Да, по вечерам на Моцштрассе  нет места стыду за себя, но куда наша открытость девается утром? Мы расходимся по своим углам и теряемся в серой массе общества. Растворяемся за прилавками магазинов, в офисных кабинетах, на заводах и фабриках. Понимаешь о чем я? — Понимаю, но если ты чего-то не видишь, не значит, что этого нет. Большинство из нас состоит в разных организациях и делает свой вклад в борьбу с дискриминацией. — Но она продолжает существовать. Как и 175 параграф , кстати. — Реального равноправия можно добиться, только ведя политическую деятельность... — Так веди ее! — Я? Считаешь, мне такое под силу? — А кому, если не тебе? В следующем году получишь диплом юриста, и вперед. Йонас придвинулся ближе и уложил голову Юре на грудь. — И все-таки я не ошибся с выбором партнера. Ты внушаешь мне уверенность в себе. — А я думал, ты выбрал меня, потому что любишь… — Юра слегка театрально надул губы. — Конечно люблю, кот. Правда. — Йонас ткнулся носом ему в нос. — Кстати, как смотришь на то, чтобы переехать ко мне? Так хорошо с тобой. Хочется, чтобы наши вечера случались чаще, чем два раза в неделю… Юра вздохнул: — Я бы с радостью, но мне нужно музыкой заниматься, а пианино в твою квартиру просто не поместится. Хотя, даже если предположить, что мы его сюда впихнем, моя мама ни за что не даст его увезти из Ораниенбурга. Я стараюсь копить на синтезатор, но он дорогой… — Значит, переезжай, как только сможешь. Пожалуйста… Юра погладил Йонаса по голове: — Договорились. На самом деле накопить на покупку синтезатора было не так сложно, как он говорил. Родители ежемесячно перечисляли Юре деньги, и отложить получилось уже больше половины суммы. Но он все равно тянул с переездом. Кажется, Йонас действительно его любил, по-настоящему. Но Юра совсем не испытывал уверенности, что его собственные чувства сильны в той же степени. Все чаще он ловил себя на мысли, что, плывя по течению, нечаянно зацепился за Йонаса — и поплыл дальше, уже вместе. Да, с ним было тепло и уютно. Да, с ним было весело и страстно. Но после совместных ночей, Юра возвращался домой и, запершись в своей комнатушке на втором этаже, садился за пианино и погружался совсем в другую любовь. В ту, о которой запрещал себе вспоминать, но все равно раз за разом нарушал эти запреты. Еще в Харькове, сделав первые робкие шаги в сочинительстве, Юра продолжал писать музыку. Пусть пока получались одни только неровные и разрозненные кусочки, он все равно аккуратно записывал их на нотные листы, которые прятал подальше в ящик стола — чтобы мама ненароком не нашла. Пару раз попытавшись поделиться тем, что написал, Юра наткнулся на глухую стену непонимания. Маме не нравилась его тяга к композиторству, она считала ее пустой тратой времени, которое следовало использовать для того, чтобы стать профессиональным исполнителем: штудировать конспекты из консерватории и заниматься по пять часов в день. На Юрин замысел накопить денег на синтезатор она отреагировала насмешкой. — Да это же позор для музыканта — подменять настоящее звучание электроникой! На синтах играют неучи! А когда Юра заявил, что хочет перевестись на композиторский, мама восприняла эту новость как удар в спину. Они сильно поссорились. Звучали фразы: «Ты не имеешь права, ведь обещал бабушке!» и «Твой талант — это дедушкино наследие, ты обязан быть пианистом». Но с каждым днем учеба все больше его утомляла. Какой смысл в том, чтобы бесконечно зубрить ноты известных произведений, повторять их, оттачивая исполнение до идеала? Для того, чтобы потом сыграть со сцены? Чтобы другие проникались бессмертной классикой? Нет, ее величия Юра не отрицал и сам ею заслушивался. Но он мечтал быть не ретранслятором, а создателем. Возможно, в скандалах проявлялось мамино нежелание смириться с тем, что сын вырос, ведь Юре уже исполнилось двадцать четыре. В итоге они нашли компромисс — параллельное изучение дирижерского мастерства. А композиторство Юра сделал тайной: с мамой он больше об этом не говорил, ноты своих сочинений прятал, но упрямо пытался разобраться в том, как все это работает. Впрочем, получалось у него не очень хорошо. Вычитанная в специализированной литературе формулировка «Цель композиторства — это способность музыкой передавать чувства и погружать в них слушателя» звучала просто и понятно, но на практике все оказалось куда сложнее. Ведь чтобы переложить свои чувства на музыку, для начала нужно научиться в них разбираться. А с этим у Юры были явные проблемы — единственными эмоциями, вызывающими в нем прилив вдохновения, являлись те, о которых он пытался не вспоминать. Но стоило лишь закрыть глаза и вернуться в июнь 86-го, как пальцы начинали жать на клавиши. Он будто впервые видел Володю, впервые осознавал, что хочет с ним отнюдь не дружить. Целовал его, вдыхая аромат яблок и отцветающей сирени, обнимал, слушая плеск реки и шелест ивовых веток. Писал ему письма и, лелея надежду, ждал встречи, до последнего берег в душе нежность, которая, в конце концов, перевоплощалась в обиду и злость. Казалось, музыка льется не из инструмента, а из самого сердца — не только звуками пианино, но и золотистой трелью колокольчиков, и летящими переливами флейты. Юра даже не всегда успевал записывать ноты этих мелодий, но переигрывая то, что смог зафиксировать, оставался доволен. Вроде бы получалось неплохо, хоть этим композициям и не хватало мастерства. Жаль только, все они были о Володе. Сколько бы Юра ни пытался найти вдохновение в Йонасе, получалась какая-то какофония. Ну неужели те чувства к Володе навсегда останутся единственными, которые Юра способен превратить в музыку? Злясь на себя, он очень хотел выкорчевать из головы воспоминания и научиться любить Йонаса такой же яркой любовью, какой когда-то горел к Володе. К тому же, с каждым днем Юра все больше уставал от маминых упреков. Поэтому спустя еще пару месяцев он наконец согласился переехать в Берлин, а для родителей придумал легенду, что арендует квартиру на двоих с однокурсником. Негодуя, мама бросила обидное: — Ты не приспособлен к самостоятельной жизни! Ну ничего, через пару месяцев будешь стоять на пороге с побитым видом и проситься назад. — Она попыталась обратиться к отцу Юры: — Илья, ну хоть ты ему скажи! Но тот, не удосужившись даже отложить газету, пожал плечами и равнодушно протянул: — Отстань от него, пусть делает что хочет. Сказал он это явно не поддержки ради, ему уже не первый год было совершенно плевать на дела и сына, и семьи в целом. В честь Юриного переезда Йонас устроил романтический ужин: приготовил вкуснейшую пасту с морепродуктами, зажег свечи и даже купил новые парные бокалы. Налив в них дорогое белое вино, он торжественно произнес: — Пусть сегодняшний вечер станет первым в череде таких же счастливых семейных вечеров. Они чокнулись, а потом, рассматривая светлые, словно свадебные, узоры на стекле бокала, Юра пошутил: — Чувствую себя невестой. Фату надеть забыл. Но Йонас отреагировал неожиданно серьезно: — Законы либерализуются: недавно вот отменили 175 параграф, ребята из прайда начали активно заниматься общественной деятельностью. Я хочу присоединиться к ним и добиваться того, чтобы когда-нибудь мы с тобой смогли стать настоящими мужьями. А пока знай, Юр: эта квартира не только моя, теперь она — наша. Несмотря на мамины предостережения, Юра вошел во вкус самостоятельной жизни. Ему нравилось составлять списки покупок, вместе ходить в магазин, планировать дела на следующую неделю, организовывать общий быт. Йонас обожал готовить, но порой Юра, устав от сытной немецкой еды, сам брался хлопотать у плиты. Варил борщ, лепил вареники, как-то раз даже решил накрутить голубцов, но эксперимент вышел из-под контроля и уборка кухни заняла больше времени, чем сам ужин. Особенными днями для них стали воскресенья, когда, за долгим, перетекающим в обед завтраком они, поедая бутерброды, закуски и сладости, болтали обо всем на свете. А после выходили прогуляться или встретиться с друзьями в каком-то клубе. Еще Юра оценил наличие в их квартире собственного мини-бара. По вечерам достав оттуда что-нибудь и улегшись на уютном диване, он обожал смотреть с Йонасом фильмы. Их ночи были наполнены страстью — Йонас многому его учил, а Юра, засыпая в теплых объятиях, все чаще ловил себя на мысли, что привязывается к нему и, кажется, начинает любить по-настоящему. В этой идиллии удручало лишь одно: в маленькой тесной квартирке занятия музыкой превращались в пытку. Синтезатор, на который, наконец, удалось накопить денег, Юра пристроил в углу спальни, перекрыв им проход к окну. К тому же домой они возвращались почти одновременно: Йонас — из университета, Юра — из консерватории. И в одиночестве поиграть не удавалось: Йонас то и дело заходил, что-то спрашивал, а порой вообще ложился на кровать и наблюдал, постоянно отвлекая и выбивая из головы всякую сосредоточенность. Юра успокаивал себя: «Надо просто привыкнуть. Но если не получится, то потерплю пару лет, а там…» После завершения обучения он планировал найти работу и арендовать какое-нибудь помещение под кабинет. А пока приходилось задерживаться в аудиториях после пар, чтобы практиковаться там, и по субботам ездить к родителям в Ораниенбург — заниматься за пианино в своей комнате, где его никто не тревожил. Такая динамика утомляла: разрываться между музыкой и Йонасом было непросто. Но Юра понимал: в отношениях не может не возникать препятствий, и они — преодолимы. Ради того, чтобы ощущать себя любимым и любить в ответ, он готов был идти на компромиссы. Ведь верил: чувства, зародившиеся между ними — навсегда.