Симфония чёрной воды

2007 год, февраль О возвращении Володи с работы Юре каждый вечер докладывала Герда: радостно лаяла с первого этажа, а поприветствовав хозяина, неслась на второй и скреблась в дверь кабинета, требуя вылезать уже из своей берлоги. Юра спускался вниз, и Володя крепко обнимал его и целовал в щеку. Их дни походили один на другой, словно скопированные, но это вовсе не огорчало. Наоборот, хотелось, чтобы так оставалось всегда. Но каким бы уютным ни был Володин дом, он не мог заменить родных стен, и Юра все сильнее тосковал по Ораниенбургу. И сегодня, в очередной раз вместе приготовив ужин, они уселись за стол. — Встретился с одним инвестором насчет «Ласточки», — сообщил Володя, — но тоже мимо. Он специализируется на торговых центрах, и загородный комплекс не для него. Но нашу идею оценил, сказал, что знаком с человеком, который подыскивает подобный проект. Посмотрим, что из этого выйдет. А над чем трудился ты? — Над сериалом. Раздражает он меня. Запуск в эфир планируется нескоро, я уже сделал половину, а режиссер наседает и торопит. Не люблю с такими сотрудничать: много о себе и своем детище мнит, хотя сюжет там, мягко сказать, картон-картоном, типичная жвачка для домохозяек. И саундтрек такой же: печальное размазывание соплей. — Над сериалом должно быть интереснее работать, чем над рекламой? Юра скривился: — Примерно одинаково, все — мелочевка ни о чем. Только отвлекает от действительно важного. — Чего? Юра скрестил руки на груди и задумался. Еще в юности у него появилась мечта написать особенное произведение, которое имело бы шанс оставить след в истории музыки. Рассказывать об этом, демонстрируя весь масштаб своего честолюбия, он стеснялся. Но Володя смотрел с такой добротой, что Юра решился: — Я хочу написать что-то по-настоящему талантливое, способное стать великим.  Прямо сейчас меня мучают две стройные, красивые мелодии, — он вдохновленно улыбнулся. — Но я не могу ими заняться. — Почему? Бросай работу и спокойно пиши свое. Я поддержу, у меня есть накопления. — Не в деньгах дело, а в репутации и продвижении. Великому произведению нужно найти дорогу к слушателю. А как ее найти, если я пока никому не известный композитор? — В смысле не известный? — перебил его Володя. — У тебя же были и гастроли… — Да это такое… — Юра сделал неопределенный жест рукой. — Они состоялись только благодаря популярности Юргена. И его роль в создании музыки для того концерта куда больше моей. Кстати, мы сегодня с ним созванивались. Юрген знаком с режиссером, который ищет композитора для спектакля по «Мастеру и Маргарите» — какая-то современная интерпретация, будет большой тур по Германии. Предлагает мне отправить свое портфолио. — И ты отправишь? — Сомневаюсь, стоит ли. У меня нет опыта написания сопровождений к спектаклю. Тем более этот режиссер, по словам Юргена, просто помешан на Булгакове, очень капризный, да и сроки сжатые. Короче, не уверен, что вытяну. Володя посмотрел на него возмущенно: — Мне кажется, тебе нужно быть смелее. Ты же вертишься в замкнутом кругу заказчиков рекламы, а это значит, что до людей из других областей твое портфолио вряд ли дойдет. Если сам его не отправишь. Наверное, он прав. Юра столько лет не брезговал даже мелкими заказами, создавая себе имя и репутацию в музыкальных кругах, рассчитывал, что им кто-то заинтересуется и пригласит для работы над чем-то масштабным. И, наконец, шанс выпал. Глупо не воспользоваться им. Но в то же время так хотелось заняться своей мрачной гулкой мелодией, или той — летящей, с колокольчиками… Он же обещал себе, что, как только закончит с долгами, погрузится в них. Юра вздохнул: — В конце концов я рискую лишь тем, что меня туда не возьмут, верно? — А кто не рискует… — …тот пишет дурацкие сопровождения к дурацким сериалам до конца жизни. Сомнения не отпускали до самого утра. Открыв глаза на рассвете, он лежал в тишине спальни, мучимый десятком вопросов, главный из которых: отправлять портфолио или не отправлять? Он ожидал отказа. А если его все-таки утвердят? «Тогда отложу “Флейту” и “Гул” в долгий ящик», — решил Юра. Вот только предчувствие подсказывало, что это особенные вещи — зерна будущего великого произведения, которые следует беречь. Вдруг Юра лишится интереса и больше никогда к ним не вернется? Зато, если он сможет написать хорошее сопровождение к спектаклю, то прославится сам, а значит «великое произведение» получит больше шансов быть услышанным. «Но спектакль может и провалиться… В итоге ты и зерна потеряешь и известности не получишь». Устав колебаться, он обернулся к Володе и заглянул в его спокойное лицо. Голову заполнили другие мысли. Привычные, светлые, которые посещали Юру каждое утро — не мираж ли это? Любуясь, он пытался поверить, что рядом с ним в постели сейчас действительно спит Володя — взрослый, но все же тот самый юноша из «Ласточки». Да, пусть постаревший на двадцать лет, но любимый теперь еще сильнее. И, лелея это чувство теплоты в груди, Юра вдруг осознал: нужно сделать все, чтобы у Володи появились реальные причины восхищаться им. Поднявшись в свой кабинет и спустившись в кухню получасом позже, Юра объявил: — Я отправил портфолио! И, послушно подставив щеку под поцелуй, тут же вернул его — в губы. — Молодец! Если не возьмут, не расстраивайся. Они профукают прекрасного композитора, и это будет прежде всего их проблема, а не твоя.

***

Юра понимал, что не получит мгновенного ответа от режиссера спектакля, и стоило подождать хотя бы неделю. Но его все равно бил мандраж, а голос логики едва прорывался сквозь завесу панического настроения. Накручивая себя все больше, Юра был почти на сто процентов уверен, что место композитора в этом проекте ему не светит, и уже десять раз пожалел о решении отправить портфолио. А к вечеру следующего дня уверенность в отказе стала настолько непоколебимой, что он почти смирился. Володя, видя неладное, всеми силами пытался его подбодрить, а Юра лишь кивал и натянуто улыбался. Чтобы хоть как-то отвлечься и не впасть в уныние окончательно, в субботу он предложил съездить погулять в город. — Из-за нервотрепки саундтрек к сериалу у меня застопорился, так что… — Там пять градусов мороза, быстро замерзнем, — предупредил Володя. — На машине покатаемся, поедим где-нибудь, в торговый центр заглянем. Скоро весна, а я взял с собой только зимнюю одежду. Добравшись до Харькова, они пообедали в грузинском ресторанчике в саду Шевченко, а после несколько часов бесцельно катались по улицам. Видимо, чтобы отвлечь Юру от темы музыки, Володя стал рассказывать что-то об особенностях зданий, возле которых они останавливались на светофорах, и так поездка превратилась в обширную лекцию по архитектуре и строительству. Было жутко интересно: бросив короткий взгляд на любой из домов, Володя моментально понимал, по какой технологии его возводили, а зная технологию, описывал, что есть внутри. Проезжая по Сумской, Юра зацепился взглядом за величественное здание оперного театра и протянул: — ХАТОБ изменился со времен моей молодости… будто обветшал и стал меньше. Хотя в детстве все кажется больше и красивее, а на грязь не обращаешь внимания. — Зато как много зрителей. — Володя показал рукой под брутальный козырек. Здание театра выглядело необычно: на высоких тонких колоннах покоилась исполинских размеров крыша — в форме толстенной каменной плиты. И под ней, на лестницах среди граффити, расположилась группа подростков: одетые в черные куртки и плащи, в рваных джинсах, с длинными волосами и косыми челками — не разберешь где девушки, а где парни, — они пели под гитару, то и дело передавая между собой пару жестяных серебристых банок с каким-то явно алкогольным напитком. — А я думал, что Берлин — это город свободы, — удивленно сказал Юра. — Но Харьков, смотрю, не отстает. Помню времена, когда рокеры кучковались по углам, боясь получить по роже от гопников, а теперь — сидят в самом центре, еще и у главного театра… — Их и сейчас донимают: то гопники, то футбольные фанаты. Но, если случаются серьезные заварушки, милиция разгоняет всех. Так что, видимо, неформалы чувствуют себя безопасно. — А ты откуда так разбираешься в теме? — На посиделках у Иры Маша частенько об этом рассказывала. У нее сын-подросток в этой длинноволосой тусовке. — Надо же, у наших с тобой ровесников уже выросли дети… Когда они проехали мимо обладминистрации и под колесами застучала брусчатка,  машину затрясло. — Маша родила рано, а у Иры с Женей дочке только десять должно исполниться.  — Это же твоя крестница, да? — уточнил Юра. — Скучаешь? — Скучаю… Я относился к ней почти как к родной. — Володя печально вздохнул. — Но теперь вряд ли еще увидимся. Наверняка Ира с Женей уже убедили ребенка в том, какой я ужасный человек, извращенец и маньяк. Юру кольнуло чувством вины, ведь это из-за него Володя совершил внезапный каминг-аут, поссорился с друзьями и лишился возможности видеться с крестницей. Подобрать правильные слова никак не удавалось, и Юра напряженно молчал. Они проезжали мимо парка Горького, и Володя, взглянув на арку главного входа, с грустью протянул: — Олька обожает аттракционы. Когда я водил ее сюда, не жалел денег и покупал столько билетов, сколько ей хотелось, лишь бы порадовать. В последнюю встречу обещал, что весной обязательно сходим снова… — Она вырастет, и Жене с Ирой придется рассказать, почему на самом деле из ее жизни исчез любимый крестный, — наконец нашел, чем поддержать, Юра. — Оля все поймет и найдет тебя. — Ты недооцениваешь влияние родительского мнения. — Я уверен, что молодое поколение куда умнее и прогрессивнее нас, они не хотят принимать старые дурацкие правила: кто каким должен быть, кто кого должен любить. — Думаешь? — Не думаю, а знаю. Мир меняется, Володь. Может, эти изменения незаметны сейчас, но в исторической перспективе — они явные. Кстати, об этом. В Харькове есть что-то вроде ЛГБТ-квартала, типа как Моцштрассе в Берлине? Володя ухмыльнулся: — Ну ты раскатал губу! Не настолько радикален тут прогресс. Есть пара гей-клубов и еще странный парк… — он явственно стушевался, а Юра, наоборот, оживился. — Поехали! Пройдемся немного, а то уже ноги затекли. — Может, лучше все же в торговый центр за шмотками? — В парке так плохо и страшно? — Нет, просто мой личный опыт был неудачным… Володя слишком завысил Юрины ожидания. Он уже было подумал, что увидит нечто настолько диковинное, чего не встретишь даже на закрытых вечеринках в клубах Берлина. Но обнаружил там лишь молодых мамочек, гуляющих с колясками по заснеженным аллеям, да угрюмого деда, который дымил папиросой, сидя на холодной лавочке. На то, что парк преображается по вечерам, намекнул лишь кружащий по ветру крохотный флайер с надписью “Шабаш в дровах” и рисунком туфли на высокой шпильке. Юра подобрал его и, с интересом разглядывая, спросил: — Что за «дрова» такие? — Местные так называют гей-клуб «Драйв». — А, так это анонс травести-шоу? М-да… Ни адреса, ни подробностей, только телефон. Если не знать, о чем речь, не заподозришь никакой связи с ЛГБТ-тусовкой. — На то и расчет, — пожал плечами Володя. — Все под завесой тайны. Открыто заявлять о подобном — слишком большой риск. — Поторопился я с выводами о свободных нравах… — Юра сунул флайер в карман и спросил: — Что за негативный опыт был у тебя в этом парке? Володя смущенно прокашлялся. — Приходил пару раз в надежде встретить кого-то особенного и найти серьезные отношения, но быстро понял, что попал не по адресу. — Ты и не мог встретить тут «кого-то особенного», потому что особенный для тебя — только я. — Юра хотел коснуться его руки, но отчетливо ощутил на себе чей-то взгляд. Сидящий на лавке дед, что курил уже вторую или третью папиросу подряд, смотрел на них с неподдельным отвращением. — Ладно, пошли, я замерз. И мне не нравится, как на нас пялятся. — Может, с тобой познакомиться хотят? — пошутил Володя. Они направились к машине, обсуждая, чего бы такого необычного приготовить сегодня на ужин. Володя предложил запечь в духовке красную рыбу и батат. Глотая слюни, Юра охотно согласился и сказал: —  Ради такой экзотики надо ехать в большой торговый центр? Вот заодно и шмотками закупимся! Свернув на Университетскую улицу, Володя как бы невзначай притормозил у филармонии, где прошлой осенью дирижировал Юра. — Так интересно, как выглядит закулисье. Пообещай, что когда-нибудь проведешь мне экскурсию. — Сомневаюсь, что у меня еще будут гастроли… — Очень надеюсь, что будут! Я хочу по-нормальному послушать твое выступление и подарить прямо на сцене огромный букет цветов. Какие, кстати, ты любишь? Юра пожал плечами и растерянно ответил: — Не знаю даже… Гладиолусы? Или пионы? Да в общем-то все равно. Тот концерт ассоциировался у него теперь отнюдь не с музыкой, а с безобразным синяком на Володином плече, который Юра увидел в ночь их встречи после двадцатилетней разлуки. Каждый раз, когда он думал об этом, сердце наполнялось состраданием и виной. Как же одинок и потерян был Володя все эти годы, как мучился, пытаясь избавиться от боли моральной, причиняя себе физическую. Но теперь рядом с ним есть Юра, и все закончилось. Ведь закончилось же, правда? Отвернувшись к окну, он смотрел на пролетающие мимо улицы Харькова и вдруг оживился: — О, моя школа! Володя припарковался возле театра Муссури — точнее того, что от него уцелело. Юра уставился на ограждение, расписанное матерными словами и обклеенное объявлениями. За ним виднелось полуразрушенное строение, еще хранящее следы былой роскоши. Но оно больше пугало, чем восхищало: отколотая желтая плитка, торчащие из окон деревяшки, осколки лепнины, провалившийся внутрь купол. — Как жаль его… — грустно протянул Юра. — Я вечно разглядывал этот театр, когда скучал на уроках сольфеджио. Мечтал стать путешественником во времени, чтобы послушать, как читает стихи Маяковский или хрипит под гитару Высоцкий. Воображал, каково там было раньше: цирковые представления и оперы, огромный зал, тысячи зрителей... Володя вздохнул: — Ну, теперь это пристанище бомжей и мрачных подростков. То и дело вижу в новостях, как то милиция кого-то отсюда гоняет, то здесь пожары тушат, потому что прямо на сцене какие-то умники костры жгут. Юра покачал головой и посмотрел на здание, стоящее через дорогу. Оно оказалось целехонько: его отреставрировали, покрасили, и даже оконные рамы того самого кабинета сольфеджио заменили с деревянных на пластиковые. Может, какой-нибудь юный парнишка сидит там сейчас и пишет музыкальный диктант. Может, его тоже зовут Юрой. — Вот она — моя альма-матер. Знаковое место. — И для меня. Именно здесь я познакомился со Светой, —  сказал Володя. — Частенько ждал ее во внутреннем дворе перед тем, как пойти на свидание. И это чуть не привело к совершению самой большой ошибки в моей жизни. — К свадьбе? — Юра усмехнулся. — Случись такое, меня бы в ту же секунду ударило молнией, и, материализовавшись у алтаря, я орал бы, что против. Володя засмеялся и, кивнув на окна школы, спросил: — Хочешь зайти внутрь? — Ну уж нет. Мне с головой хватило десяти лет мучений по пять дней в неделю. — Помню, ты говорил, что на пианино учился играть из-под палки, теперь, оказывается, и в школу ходить было мучением. Как ты вообще стал композитором? В голосе Володи слышалась добрая ирония, но Юра вполне серьезно ответил: — Иногда я и сам задаюсь этим вопросом. Музыку люблю неподдельно, всем сердцем. Но методы, которыми меня обучали… Что бабка со своими записками, что Анатолий Владимирович. — Какими еще записками? — Та, — отмахнулся Юра. — В детстве я не мог подолгу усидеть за пианино, разучивая этюды. Бабка ругалась, наказывала меня: давала ручку с тетрадкой и заставляла бесконечно писать одну и ту же фразу: «Я никогда не стану таким же великим музыкантом, как дедушка, если буду непослушным». — Великим? — переспросил Володя. — Ага. Она была человеком крайностей: либо ты великий, либо никто. И эмпатией особо не отличалась, а под конец жизни и вовсе перестала дружить с головой. Володя нахмурился, и Юра поспешил его успокоить: — Не переживай. Это все дела давно минувших дней. — М-да… А что за Анатолий Владимирович? — Мой репетитор. Сперва бабка наняла его, чтобы занимался со мной дома, а потом пристроила именно в эту школу, потому что он работал здесь учителем. Довольно неприятный мужик, если честно. — Юра вздохнул: — Ладно, хватит о грустном. Лучше закрой глаза и представь: ты в очередной раз ждешь Свету на свидание, но из школы выхожу я! Как думаешь, что было бы дальше? — В смысле, выходишь? Ты же в Германии живешь и не можешь здесь появиться… — Да какая разница, как? Приехал документы забрать, Анатолия Владимировича придушить. — А надолго приехал? — Володя… — протянул Юра, закатывая глаза. — Не ищи логику там, где она не нужна! Вот стою я такой красивый перед тобой… — А я стою перед ужасным выбором, потому что следом из школы выходит Света. Я в тот момент пытаюсь начать новую жизнь, а ты, небось, прилетел на один день… — То есть, ты игнорируешь меня, берешь Свету за руку и уходишь? — В том-то и дело, что нет. Конечно я иду к тебе. Видимо, мне предстоит очень сложный и долгий день, в конце которого я стану изменником. — И я, кстати, тоже. У меня же Йонас. — Опять он! — возмутился Володя. — Даже в фантазии лезет. Юра рассмеялся. — Да не было бы с того момента никаких больше Йонасов и Свет. Случись эта встреча на самом деле, я бы тебя ни за что не отпустил — один раз уже повелся на твои байки про «исправиться, стать нормальным и когда-нибудь завести семью», и мы потерялись на двадцать лет, — он положил руку Володе на колено. А тот грустно улыбнулся, посмотрел Юре в глаза и завел мотор. — Ладно, поехали в торговый центр… — Я что-то устал, давай лучше домой. Юра еще раз взглянул в знакомые окна школы. Как бы он ни старался оттолкнуть тяжелые воспоминания светлыми фантазиями, образ Анатолия Владимировича продолжал стоять перед глазами. Вот перед внутренним взором появилось вытянутое помещение класса сольфеджио — четыре пианино в ряд у стены. Вот и учитель в буром свитере, склонивший седую, прилизанную голову, строго приказывает: «Не вертись, как егоза, играй!» Юра устремляет взгляд на клавиатуру, но ежится, чувствуя колебания сухого воздуха — в кабинете пахнет лаком и старым деревом. Анатолий Владимирович подходит к нему сзади, тыкает пальцем в позвоночник и прикрикивает: «Спину держать ровно, не горбиться! Кисти плашмя на клавиатуру не опускать, следить за пальцами, представляя, что держишь яблоко». Но Юре семь лет, и руки его не слушаются, ладони все равно устремляются вниз, запястья болят от напряжения. «Я не понимаю! У меня ничего не выходит», — злится он, и получает подзатыльник. Слабый, едва ощутимый, но обидный до того, что на глаза наворачиваются слезы. «Как ты собираешься идти по стопам своего деда, если не справляешься с самым элементарным? Великими музыкантами становятся только те, кто не пасует перед трудностями!» Хлопнула дверь машины, и лишь тогда Юра очнулся и заметил, что они уже подъехали к дому. Взглянув на Володю, он улыбнулся — вот оно, его настоящее: правильное, счастливое. А старые раны прошлого бередить ни к чему. Какое кому дело, что происходило почти тридцать лет назад? Но как бы Юра ни увиливал, детские воспоминания разбередили душу. Весь вечер их удавалось подавлять, но ночью они просочились в сны. То и дело выныривая из мутных видений, содержание которых тут же забывалось, — там мелькали то седой учитель, то призрачный образ деда, то бабушкино фиолетовое платье, — Юра замечал, что Володя тоже ворочается. В очередной раз проснувшись и заметив устремленный на себя взгляд, Юра спросил: — Я не даю тебе уснуть? — Нет. Все в порядке, не обращай внимания, — хрипло прошептал Володя. — Я бросил пить снотворные и теперь плохо сплю. — В последние недели я не замечал, чтобы ты вертелся так, как сегодня, — пробормотал Юра, отвернувшись. Ближе к утру ему привиделись не бабка или Анатолий Владимирович, а Оля. Девочка, внешности которой Юра не помнил, ведь видел лишь единожды сквозь помехи в скайпе. Но во сне он четко знал — эта девятилетка в джинсовом комбинезоне — точно Ирина дочка. Она бежала по центральной аллее парка Горького, за ее спиной высилось огромное колесо обозрения, а навстречу шел Володя. Пара секунд, и он подхватил крестницу на руки, закружил, а та счастливо завизжала. «Карусели или сладкая вата?» «И то, и другое!» Кадр сменился, и Юра увидел Володю, стоящего у ограды аттракциона. Сжимая в пальцах палочку с недоеденной розовой ватой, он выглядывал в толпе выходящих из вагончика детей Олю. Но вот работник парка выпустил последнего ребенка, повесил цепочку, преграждающую путь, а ее нигде не было. Володя в панике оглянулся по сторонам, но в этот момент раздался звонкий голос: «Крестный, я здесь!» Лысеющий мужчина в спортивной мастерке — им определенно был Женя — взяв Ольку за руку, уводил ее вдаль по аллее, зло рыча: «Пошли я сказал! Я запрещаю тебе приближаться к этому человеку!» Что-то толкнуло Юру в спину, и его выкинуло в реальность. — Может, выпьешь хоть половинку? — сказал он, решив, что это Володя, ворочаясь, его задел. — Так нельзя, ты же всю ночь не спишь… Но в ответ — тишина. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину пятого. Юра оглянулся и понял, что Володи в постели нет. Следом удалось расслышать шум воды. Сонные мысли перетекали одна в другую: «Олька, сладкая вата, паника, обида, синяк на плече, вода, кипяток…» Юра резко вскочил с кровати и бросился в ванную. Запнулся на пороге, влетел внутрь и едва не врезался в неспешно умывающегося Володю. — Что случилось? — прервавшись, он удивленно уставился на Юру. — Ничего. Я думал, ты… тебе надо таблетку. — Уже выпил. — Володя прищурился, глядя с подозрением: — Испугался, что у меня снова приступ? Юра кивнул. Как хорошо, что ему самому не пришлось произносить эти ужасные слова или подбирать эвфемизмы. — Мне приснились Оля и Женя. И ты… Какая-то тревожная сегодня у нас ночь. Володя обнял его за плечи и поцеловал в лоб. — Предложил бы и тебе снотворного, но не стоит ими увлекаться. Пойдем в кровать. Они улеглись, Юра прижался к Володиному боку и спросил: — А если у тебя действительно случится приступ, что мне делать? — Не случится. Ты — рядом, у меня нет никаких причин… — Но все же «если»? — Я не знаю. Юра вздохнул: — По-хорошему, конечно, все эти вещи нужно проработать с психологом… Володя оборвал его на полуслове: — Мы уже обсуждали врачей. И не один раз. — Знаю-знаю. Но пообещай, что как только у тебя снова появятся мысли причинить себе вред, ты скажешь мне о них. Пожалуйста, будь честным со мной всегда. Чтобы я не пугался шума воды по ночам. — Хорошо. Обещаю. Но и ты ничего от меня тогда не скрывай. — А разве я что-то?.. Володя зевнул. — На всякий случай говорю. Давай спать. Юра нежно чмокнул его в нос и на этот раз все-таки смог уснуть более-менее крепко.