Симфония чёрной воды

1994 год, зима Рождество в этом году они отправились праздновать в загородный дом с родителями Йонаса. Юра нервничал и до последнего не верил, что будет представлен им как партнер. Но Йонас прямо с порога объявил: — Мама, это Юра, мой любимый человек. В прихожей их встречала невысокая темноволосая женщина — она тут же расплылась в улыбке и развела руки для объятий: — Сын так много о тебе рассказывал. Очень приятно познакомиться! — А где папа? — Жарит барбекю на улице. Когда Йонас открыл дверь, ведущую на задний двор, Юра напрягся. Одно дело принимающая мама — как он слышал, женщины более снисходительно относятся к особенностям своих детей, но вот отец… Высокий статный мужчина щипцами переворачивал стейки на гриле. Он обернулся, и Юра увидел словно слегка постаревшую версию Йонаса: те же тонкие губы и ровный нос, серые глаза и серьезный взгляд. Сын отличался от него лишь отсутствием седины и морщин. Юра инстинктивно втянул голову в плечи, но мужчина вдруг добродушно воскликнул: — Ну наконец-то доехали! Это тот самый Юра, про которого я столько слышал? — и он крепко пожал ему руку. — Рад, очень рад! Йонас, принеси-ка из дома три пива. Выезжая сегодня из Берлина, Юра был уверен, что весь вечер будет нервничать, ведь придется терпеть осуждающие взгляды. Но то, как легко родители принимали ориентацию Йонаса — словно это вообще не стоит обсуждений, — не только изумляло, но и вызывало зависть. Юра сидел за праздничным столом, не чувствуя себя здесь неуместным. Его расспрашивали о жизни, детстве, учебе, с ним обсуждали новости, шутили, делились историями. И никого ни на секунду не смущал факт, что он — лицо мужского пола — партнер их сына, и живет с ним вместе, как семья. А, рассказывая о том, каким отвратительным на вкус получился приготовленный Юрой салат Оливье, Йонас внезапно приобнял его за плечи и чмокнул в обиженно надутую щеку, но даже это не вызвало ни у кого негативной реакции. Они остались на ночь и спали в старой комнате Йонаса. Тот, перебрав с вином, сразу вырубился, а Юра лежал, рассматривая в полумраке завешанные плакатами стены и вспоминал разговор, состоявшийся месяц назад. Тогда Йонас вдруг заглянул в спальню, где занимался Юра, и, выдернув из его уха наушник, заявил: — Рождество будем отмечать с моими родителями. Пришлось вынуть и второй наушник: — В смысле? Но тот уже ушел на кухню что-то готовить. Присоединившись к нему, Юра спросил: — Может, мне не стоит ехать? — Почему? — удивился Йонас, стуча ножом по доске, нарезая лук. — Надо же, наконец,  представить им тебя. Юра задумчиво молчал до самого ужина: представлял, каким будет этот вечер, сколько стыда и страха придется испытать. В итоге не выдержал и спросил: — Для тебя очень важно встречать Рождество с родителями? Может, лучше с друзьями? Закатить вечеринку? — Вообще-то это семейный праздник. — Жуя отбивную, Йонас внимательно смотрел на него около минуты и, наконец, сказал: — А, я понял. Ты переживаешь, что они плохо к тебе отнесутся? Расслабься. — Я верю, что твои родители — замечательные люди, я своих тоже плохими не считаю, но все же… Сомневаюсь, что нам будет удобно друг перед другом. Йонас упер руки в бока и вздохнул. — Вижу, между нами возникло недопонимание. Давай поговорим, — он усадил Юру на диван и примостился рядом. — Ты расстроен. В чем дело? — Ну ты же в курсе, как старшее поколение относится к однополым союзам. — Мама и папа с моих двенадцати лет знают, что я гей, — сказал им, как только понял это сам… Юра опешил: — Неужели вот так просто пришел и сказал? — Вроде того. Мы завтракали, меня в шутку спросили, не нашел ли я себе невесту в школе. А я возмутился: девочки не в моем вкусе, зато мне нравится одноклассник. — И как они отреагировали? — Папа промолчал, а мама сказала, что я еще маленький, и делать выводы о себе рановато. — Как они похожи на моих, — нахмурился Юра, вспомнив точно такую же реакцию родных на любые неприятные новости. — Значит, ты представляешь, как это задевает. Но я уже тогда все о себе понимал и решил доказать им, что быть геем — нормально. Я ругался, спорил. Брал в библиотеке книжки по биологии, психологии и истории, читал им выдержки оттуда. Задался целью: не просто заставить их терпеть правду, а объяснить так, чтобы они поняли и приняли. Сейчас, вспоминая этот разговор, Юра вертелся с бока на бок и думал о своих родителях. Мать много лет компостировала ему мозг, буквально требуя ответа на вопрос: когда же он женится и подарит ей внуков? И в самой бредовой фантазии Юра не мог представить, чтобы родители приняли их с Йонасом союз. Но после минувшего рождественского ужина так сильно захотелось провести такой же семейный вечер. Пожарить мясо, попивая пиво с отцом, разглядывать с мамой фотоальбом, то смущаясь, то хохоча. Вот только все это оставалось Юре недоступно: родные до сих пор не знали об огромной и важной части его жизни — о любви. Приходилось скрывать ее, отягощая душу ложью и виной. Он обнял Йонаса, прижавшись к его груди щекой. С каким же все-таки невероятным человеком Юру свела судьба. Сегодня он своими глазами увидел то, чему до последнего не верил — Йонасу действительно хватило упорства и смелости, чтобы добиться своей цели: понимания от родителей, а не вынужденной терпимости. Так может, и у Юры хватит?

***

Почти полгода эта мысль заевшей пластинкой вертелась в голове: отвлекала от занятий в консерватории, тенями пряталась в спальне и будила по ночам, не давала покоя даже во время долгих поцелуев с Йонасом. — Ну нет, мои родители — люди советской закалки, они точно не готовы к такому, — колебался Юра, делясь своими мыслями с Йонасом. — Люди меняются. Твои родные уже несколько лет живут в свободном обществе… — Думаешь, примут? — Рано или поздно — да. Но вряд ли это дастся им легко. В метаниях между желанием принятия и страхом отвержения, Юра то злился на себя, то впадал в уныние. И в конце концов, так извелся, что, стремясь освободиться от гнета недосказанности, он решился на разговор с родителями. В очередную субботу сойдя с поезда на станции Ораниенбурга, Юра решил прогуляться пешком, чтобы собраться с силами перед сложным разговором. Шагая домой и по пути разглядывая город, он будто видел его впервые в жизни. Маленький, тихий, и пусть не самый впечатляющий с точки зрения архитектуры, раньше он казался скучным и пустым. Но сейчас царившие повсюду покой и размеренность утешали измученную сомнениями душу. Лишь стела бывшего концлагеря Заксенхаузен, превращенного сейчас в музей, продолжала бросать мрачную тень и на Ораниенбург, и на Юрины чувства к нему. Пусть за высокими соснами ее и не было видно, ему всегда казалось, что, приближаясь к дому, он видит, как эта стела проявляется и вырастает на горизонте все выше и выше. Мама суетилась на крохотной кухне, постоянно натыкаясь на тесно расставленную мебель, а отец в кои-то веки отложив газету в сторону и взглянув сыну прямо в глаза, спросил: — Что нового? — Все старое, — сконфуженный его общительностью, ответил Юра. — А мне тут знакомая рассказала, что у нас недавно был потоп! — вклинилась мама, — в апреле река чуть не добралась до домов на берегу. — Не преувеличивай, — одернул ее отец. — Вот в Харькове был всем потопам потоп, когда Лопань разлилась. А тут так, чуть-чуть на участки зашла. Погруженный в свои размышления, Юра решил, что ослышался. —  Лопань? Она же мелководная, когда такое было? — Давно, еще в моем детстве. Мы с родителями жили возле самой плотины, и как-то раз на ней случилась авария. Весь двор затопило, пришлось даже помосты делать. — Ой, такая история страшная! — воскликнула мама, ставя на стол корзинку хлеба. — Не перебивай, — тихо, но твердо сказал отец. — Представьте, просыпаюсь я ночью, слышу — собака скулит, и чую, что-то не так. Мы всей семьей спали в одной комнате, и обычно в окна светили фонари, а тут — ни зги не видно. Я сел на кровати и опустил ноги вниз — в такой адский холод, что сам закричал и всех разбудил. Смотрю: пола нет, мгла вокруг — весь дом на полметра затоплен водой, черной, как нефть. — Не дай бог такому случиться! — наполнив тарелки супом, мама перекрестилась. — А с собакой-то что было? — вспомнил Юра. — Все нормально, просто испугалась она. Как и вся наша семья. — Насчет семьи. — Юра вздохнул, мигом приковав к себе взгляды родителей. Вспыхнувшая в них надежда остудила весь его пыл. — Что такое? — мама вся разулыбалась. — Неужели ты нам новости привез? Юра ощутил удушье, мучавшее его с Рождества. Опустил взгляд вниз и уперся им в тарелку наваристого рассольника. Соблазн промолчать и оставить все как есть схватил его цепкими пальцами. Но если промолчать сейчас, то когда признаться? Время не щадит ничего и никого, и его родителей оно не щадило: морщины на лице отца стали глубже, а отросшие после окрашивания корни маминых волос — полностью седые. А ведь родителям еще пятидесяти нет… Так неужели из-за Юриной трусости они ничего о нем не узнают до старости? Неужели придется всю жизнь скрываться? — Это не новости, мам, — наконец, подал он голос. — Это давно так… — Как? — тупо спросил отец. — У меня уже есть семья. Его зовут Йонас, — выдавил Юра и уставился маме в глаза. Она не донесла блюдце с конфетами до стола — выронила его, и мелкие осколки грязно-серой керамики разлетелись по полу, но мама словно не обратила на них внимания. Ошарашенно глядя перед собой, она сиплым голосом переспросила: — «Его»? Ты ничего не перепутал? — Нет, ничего. Йонас — это «он». В повисшей тишине оглушительно звякнула чашка — отец со злости ударил ею о стол и выругался: — Приплыли, блять. — Вы должны понять, — начал Юра заготовленную формулировку, но, кроме этих слов, не смог больше ничего выудить из памяти. — Да, вам трудно принять такую новость, но пап, ты, как человек науки, как врач… — Знаю, что это перверсия! — воскликнул отец и резко встал. — Но, ведь еще Платон писал… — При чем здесь Платон? — снова перебил он. — Древняя Греция — колыбель европейской цивилизации. И даже там... — жалко прохрипел Юра. — Приплыли, блять, — повторил отец и вышел из кухни. Проводив его взглядом, мама посмотрела на Юру. — Сыночек, ты шутишь? — Нет. — Забери свои слова назад! — теперь закричала и мама. — Это же неестественно, такого просто не бывает… — В мире бывает и не такое, знаешь… — Боже мой, отпустила сына в Берлин… Этот город тебя испортил! И горящая робким огоньком вера в родительское принятие вмиг сгорела дотла. Оставшееся от нее пепелище жгло легкие. С трудом дыша, Юра чувствовал, как жар вперемешку с горечью подступает к глазам. Мама продолжала проклинать на чем свет стоит его любимый город, а Юра вспоминал Йонаса, который годами терпеливо объяснял семье, что такое сексуальная ориентация. Пришлось взять себя в руки. — Берлин ни при чем. Я всегда был таким. Это моя суть, моя природа… — но вновь Юра не успел даже договорить, как его перебили: — Но ты же рос нормальным ребенком! Мы тебя совсем не таким воспитывали. — Мама, да пойми же ты, сексуальная ориентация — не та вещь, которую можно воспитать или перенять. Она заложена физиологией, от самого рождения… — Замолчи! — Ее скривило еще на слове «сексуальная», а теперь она и вовсе махнула рукой. — Не хочу больше говорить. Иди в свою комнату и ложись спать. Надеюсь, завтра ты осознаешь, что все это — баловство и выдумки! Но Юрино терпение лопнуло — он больше не мог смотреть на отца и слышать ругань матери. И их угрюмый, захламленный, тесный дом давил не меньше реакции родителей. Юра схватил рюкзак, оделся и вышел. Будто побитый, он поплелся на вокзал, по дороге пытаясь поверить, что еще ничего не потеряно, что нужно как Йонас — не сдаваться и объяснять. Но грудь продолжала нестерпимо жечь обидой. Сидя в электричке до Берлина, он запрокинул голову и, не моргая, смотрел на лампы, убеждая себя, что слезы в уголках глаз скапливаются от яркого света. Хотелось как можно скорее вернуться к своей настоящей семье — очутиться в объятиях Йонаса, зацепиться за него как за соломинку, ведь Юре казалось, будто его подхватил и несет неизвестно куда грязный, мутный поток из отцовского рассказа. Еще в подъезде он услышал музыку, льющуюся из-за двери. А зайдя в квартиру, понял, что Йонас устроил вечеринку. Людей было немного, но кто-то из ребят явно собрался заночевать — об этом свидетельствовали расстеленный диван и валяющийся на полу матрац. Йонас нашелся в кухне — с бокалом вина в руках и помятым лицом. — Ты уже вернулся? А говорил, приедешь завтра. Юра прижался к его плечу и получил поцелуй в лоб. Чувствуя, как к горлу снова подступает комок, прошептал: — Соскучился. Есть чего-нибудь выпить? — Держи. — Йонас отдал ему вино и повел Юру в гостиную. Усадил на диван и сам опустился рядом, притянув к себе поближе, спросил: — Рассказал родителям? — Да. — Чтобы произнести следующую фразу пришлось взять паузу и глубоко вдохнуть. — Зря я это сделал. Юра сполз вниз и уткнулся Йонасу в грудь. От желания разрыдаться гудела голова, от тяжести распирало ребра. Вот бы Йонас погладил его и сказал: «Все будет хорошо, кот, я — рядом. Если хочешь, можешь поплакать; если хочешь, я сейчас же выгоню отсюда всех, и мы будем вместе переживать твое горе». Но вместо этого он грубо взлохматил Юре волосы. — Хватит трепать меня как болонку, — раздраженно буркнул тот. — Пойду завтра и состригу все к черту. — Не вздумай, — Йонас улыбнулся. — А себя не грызи. Дай родителям время. Каминг-аут — лишь первый шаг, будут другие: и от тебя, и от них. — Вряд ли теперь они вообще захотят меня видеть. — Ты это переживешь и со всем справишься. «Да, — подумал Юра, подбадривая себя, — справлюсь и переживу. Всегда ведь так: сначала невыносимо больно, а потом привыкаешь. Главное, перетерпеть, скоро полегчает». Минут через пять Йонаса кто-то позвал. Он ушел, и без его объятий стало невыносимо холодно. Юра налил себе еще вина — в надежде, что алкоголь поможет расслабиться. Но ни третий, ни четвертый стакан легче не сделали. Он чувствовал, как с каждым новым глотком вместо опьянения приходит лишь усталость, а вино заполняет не желудок, а легкие, оседая в них илистым осадком и мешая дышать. С трудом дойдя до спальни, Юра упал на кровать, не в силах даже переодеться. Закрыл глаза, попытался хотя бы немного вздремнуть. А когда открыл их снова, сморщился от чудовищной мигрени. Комнату заливал солнечный свет. Юра взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что уже полдень, то есть наступило завтра, а он проспал больше двенадцати часов. — Как ты, кот? — спросил Йонас, возникнув над ним. Юра даже не заметил, когда тот успел войти. — Вставай, пойдем к нам, похмелишься. На все тело бетонной плитой навалилось изнеможение и придавило к постели так, что не удавалось даже пошевелиться. — Хочу еще полежать. Оставшись в одиночестве, он просто застыл и, не меняя положения, смотрел в потолок. Слушал гул проносящихся за окном поездов метро, музыку электрогитары за дверью спальни и ропот голосов. Наблюдал, как мигрируют тени в комнате, подчиняясь движению солнца за окном. Как сменяют друг друга цифры на часах. Он словно стоял по пояс в реке, из последних сил сопротивляясь сильному течению. И вовсе не мутная вода, а его жизнь, проносилась мимо. Почти не вставая, Юра провел в кровати несколько дней. Он звонил родителям раз десять, но отец сначала поднимал трубку и сбрасывал, а вскоре вообще перестал отвечать. Но его голос так и звучал в голове, а перед глазами так и горел полный ненависти и отвращения взгляд. Йонас пропадал в городе сутками, а появляясь дома, встревоженно интересовался Юриным самочувствием, приносил еду в кровать, терпеливо выспрашивал, чем помочь. Но терпения хватило ненадолго. — Слушай, тебе самому не надоело валяться целую неделю тряпичной куклой? — раздраженно бросил он после очередного отказа выйти в кухню. — Надоело, — пробормотал Юра и отвернулся к стене. — Ну так встань уже и займись хоть каким-нибудь делом. Или запишись к врачу в конце концов. Но ничего у Юры не болело: температура в норме, кашля нет. С чем идти — с жалобами на лень? — У меня просто хандра, сама пройдет, — прошептал он. Йонас покачал головой и вышел из спальни. С подобным осуждением от него Юра никогда не сталкивался. Видимо, и правда, валяться в постели, притворяясь больным и дальше, было нельзя. Он встал, но вернулся под одеяло уже через час — на большее сил не хватило. Но самым худшим в его состоянии оказалось не раздражение Йонаса и не холод родителей, а музыка. Чудовищное нежелание даже думать о том, чтобы сесть за инструмент. Но не думать об этом Юра не мог — синтезатор стоял рядом с кроватью, и один его вид  вызывал приступы тошноты. Тишина угнетала не меньше. Она давила так же сильно, как и  сожаление о признании. — Принеси сюда магнитофон, — в конце концов попросил Юра. — И какую-нибудь кассету, первую попавшуюся. Йонас снова молча — в последние дни он все чаще молчал — принес и включил какую-то запись, а уходя, погасил свет. Комната наполнилась ночными тенями и мрачной, тягучей музыкой. Юра быстро узнал «Остров мертвых» Рахманинова и, прислушиваясь к скрипкам и виолончелям, которые мазками нот рисовали картину морского прибоя, он снова ощутил себя в мутном потоке, что подхватил его еще в Ораниенбурге и мчал куда-то вперед. Но вдруг течение остановилось так резко, будто ударилось о скалы того самого Острова мертвых. В полубреду Юра почувствовал, как воздух становится плотнее и холоднее. Словно теперь его окружает не теплая летняя ночь, а черная как нефть вода из рассказа отца. И постепенно, с каждым звуком, она проникает из его воображения в реальность. Чудовищным усилием Юра поднял веки и увидел, как вода появляется из теней и растекается повсюду. А спустя мгновение, черная и неподвижная, она уже поглотила пол их с Йонасом спальни.