Симфония чёрной воды

2007 год, март В пятницу вечером Володя, зайдя домой, взвалил на кухонный стол кучу каких-то папок, распечаток, документов и чертежей. — Это что? — удивился Юра. — Проект «Ласточки». Точнее, наработки для него. Решил взять с собой, чтобы на выходных не мотаться в офис. Как твои успехи сегодня? — Все так же кисло, — отмахнулся Юра, рассеянно вертя в руках какую-то схему. — Эстрада, театр, площадь… Подожди, это план лагеря? — Да. Точнее, всей территории, которой я владею. Скоро там останется лишь перекопанная пустошь. Вот только, что делать с недостроем, ума не приложу. Сносить его — дорого, восстанавливать — еще дороже. — Огради его высоким каменным забором и разрисуй граффити — получится подобие Берлинской стены. Любители фотосессий оценят. Володя усмехнулся: — Заказчик не настолько продвинутый человек. У нас с ним взгляды на проект очень отличаются, уже чувствую, что мою любовь к симметрии во всем придется засунуть куда подальше. Минималистичный стиль сразу отверг — ему нравится ретро: белые наличники, террасы, клумбы. — А есть фотки примеров? Покажи. Володя весь приосанился и достал из кучи сваленной на столе макулатуры несколько журналов, полистал, протянул Юре сперва один разворот, потом второй. — По-моему, мило и вполне современно, — сказал тот. — Напоминает старые лагерные домики, только модернизированные. Володя кивнул. — Но на согласование проекта мы тратим кучу времени. При этом заказчик ставит нам сжатые сроки и хочет, чтобы к лету уже были готовы первые коттеджи. Юра увлеченно просмотрел журнал до конца, а затем вновь вернулся к плану территории. — А что ты хочешь построить на месте кинозала? — Все старые здания пойдут под снос. На время «Ласточка» превратится в большой прямоугольник, и ее территорию мы распланируем по-другому. Вот здесь, у входа, — Володя ткнул пальцем в аллею пионеров-героев и прилегающий к ней лесок, — будет офис с ресепшеном. Ресторанный комплекс и гриль-беседки — в этой области, — палец переместился на площадь с флагштоком, затем к теннисным кортам, — а тут — курортная зона. — С бассейном? — Ага. — Круто! Будешь ремонтировать тот или строить заново? — Боюсь, там все коммуникации давно пришли в негодность, нет смысла пытаться восстанавливать. — А что с пляжем? Володя аккуратно поправил очки за дужку, прокашлялся, и, несмотря на домашнюю футболку и шорты, перевоплотился в типичного Владимира Львовича. — Этот вопрос оставляем на последние этапы. В целом, завести нового песка и очистить все от водорослей и камышей — полбеды, но что делать с пересыхающей рекой? Нужно искать причину, она может быть как легко решаемой, так и природного характера. — Володя взглянул на Юру и улыбнулся: — Кажется, ты заинтересован. Я уже с неделю не видел у тебя такого любопытства. — Ну, это же наша «Ласточка». Мне небезразлична ее судьба, и вообще я очень жду, когда на месте всей той старой рухляди появится что-то новое. Еще и под покровительством такого Владимира Львовича. — А давай вместе посидим над планировкой? Или лучше не мешать тебе заниматься «Мастером и Маргаритой»? — Наоборот, мне бы неплохо отвлечься, чтобы не думать о спектакле круглыми сутками. Заодно и время вместе проведем, ведь я улечу через несколько недель. Володя вздохнул. — Ты еще не определился с точной датой? — Не-а, даже билеты не смотрел. На самом деле, с головой уйдя в поиск главной темы спектакля, Юра и думать забыл о своем отъезде. Но теперь спохватился — и правда, уже начало марта, а он собирался в Германию в апреле. Но ведь необходимости возвращаться туда, в общем-то и нет? Ему вроде и здесь, рядом с Володей, хорошо… В итоге, за оба выходных дня Юра не притронулся к клавишам и даже кабинет не открывал. Вместе с Володей он часами торчал в гостиной: рассматривал фотографии домиков, изучал стили, делился мнением, спорил. Вспоминал события прошлого и все четче формировал в воображении образ будущего для их «Ласточки». Под конец воскресения была озвучена идея, которой загорелись они оба. — Если получится восстановить реку, не хочешь сделать там лодочную станцию? — спросил Юра. — Было бы классно организовать прокат. — Просто признайся, что хочешь снова уложить меня в лодку и поцеловать! Юра фыркнул: — Между прочим, ты сам попросил! И вообще, как я уже говорил: теперь я имею полное право целовать тебя где и когда захочу. — Он отодвинул в сторону очередные бумаги и приблизился к Володиному лицу.  — Даже прямо сейчас!  Часом позже нехотя выбравшись из все еще горячих объятий, Юра накинул Володин банный халат прямо на голое тело и отправился к себе в кабинет. Задумчиво осмотрев корешки непрочитанных книг, он вытянул из стопки потертый том «Москва с точки зрения» — 1991 года издания.  Юра купил ее на днях, бродя по блошиному книжному рынку в Классическом переулке. А теперь открыв содержание, зацепился взглядом за строчку «Эстрадная драматургия 1920-1960-х годов» и, хмыкнув, стал искать нужную страницу. Там оказался перечень популярных песен и исполнителей тех времен. Пришлось до самой ночи копаться в интернете, чтобы послушать их. В двенадцать в двери постучал Володя: — Ты спать собираешься, творец? На что Юра воскликнул: — Я его наконец-то нашел! Мотив города! — Так понимаю, что в постели тебя пока что не ждать? — спросил Володя, зевая. — Еще часик посижу и приду к тебе. Сладких снов! — Юра послал ему воздушный поцелуй и снова углубился в музыку. Спать он так и не лег. Напевая себе под нос заевшую строчку «Ночь надвигается, фонарь качается, и свет врывается в ночную мглу…» , прожигал взглядом клавиши, пытаясь превратить пойманное вдохновение в собственную мелодию. Играл кусочек за кусочком, записывал ноты, переигрывал и переписывал заново. Настроение, сперва взлетевшие до небес, к утру опустилось ниже некуда. У него были готовы кое-какие наработки, но дались они с таким трудом, будто Юра пробежал многокилометровый марафон по пересеченной местности. Спустившись в спальню, он упал лицом в подушку и заснул мертвым сном: не слышал даже, как Володя проснулся и собирался в офис. Очнувшись ближе к вечеру, помятый и всклоченный, Юра, первым делом вернулся в кабинет — проверить, что же он насочинял, и пришел в ужас: «Мотив города», который несколько часов назад казался ему вполне неплохим, требующим лишь незначительных правок, сейчас звучал отвратительно и фальшиво.  Юра ссутулился и опустился щекой прямо на клавиши. Вечером Володя застал его в этом же положении и взволнованно спросил: — Что с тобой? — Все плохо, — загробным голосом протянул тот. — Все пропало. Володя подошел ближе и погладил его по волосам. — Уверен, ты преувеличиваешь. Вы, творческие люди, те еще идеалисты. — А я предупреждал тебя когда-то: жить с музыкантом — невыносимо. — Очень даже выносимо. Ну, расскажи, что не так? Что не получается? Ночью, когда спускался варить кофе, ты разговаривал сам с собой весьма вдохновленно. — Я спускался варить кофе? — удивился Юра. Он такого не помнил, но, осмотревшись, действительно заметил пару грязных чашек на столе. — Да. Собирался что-то с чем-то соединять, менять на ля-бемоль и, кажется, добавить какой-то аккорд. Но это не точно. — Ужас, и выспаться тебе не дал, и написал полную хрень. — Ну-ка сыграй. Вспомнилась недавняя мысль, что музыку нужно проверять на неподготовленных слушателях, коим Володя и являлся. — Ладно. Потом расскажи свои ассоциации. Следя за Юриными руками, он сел рядом на пуфик с крайне сосредоточенным видом, а когда стало тихо, еще несколько минут молчал. — Ну и?.. — Звучание как будто состаренное, что-то из романсов, которые родители включали мне в детстве на виниловом проигрывателе. Ощущается тревога, словно подступает неясная опасность. Юра просиял: — Правда? Ты действительно так почувствовал? — Да, сказал, как есть. — Класс! — Обрадованный, он бросился к стеллажу и схватил альбом живописи двадцатого века. Демонстрируя картины оттуда Володе, объяснил: — Понимаешь, я пытаюсь создать объемный образ всего романа. В нем город живой, он почти как отдельный персонаж. И музыка должна это подкрепить, показать, какой Москва была до прихода Воланда, и какой стала во время его нахождения там. — Что это за трубы? — спросил Володя, указывая на одну из картин . — Или женщина?.. — Не поверишь, но это… — Юра хитро усмехнулся: — Авангард! Следующий день Володя решил провести дома и уселся работать за кухонным столом. А Юра устроился с ноутбуком в гостиной — вносил в «Мотив города» правки, чтобы выслать его Штефану. Чувствуя себя гораздо увереннее, чем вчера, он справился быстрее, чем ожидал, и пошел в душ. А после снова набросил на голое тело Володин халат — уж очень уютным тот оказался, — и поспешил обратно — чтобы последний раз переслушать «Мотив» перед отправкой. Юра надел наушники и развалился в кресле у разожженного камина, закинув ноги на подлокотник и лениво болтая ими в такт музыке. Сложно было не заметить, как Володя то и дело бросал на него заинтересованные взгляды и пытался что-то сказать, но голос не пробивался сквозь амбушюры. Юра отмахивался: — Погоди, дай дослушать. Но вскоре Володя захлопнул крышку ноутбука, направился к нему и, сложив руки на груди, с наигранным укором взглянул сверху вниз. — Что? — спросил Юра, ставя на паузу. — Неужели ты уже все? Как-то рано, только четыре часа дня… Володя присел на корточки. — А попробуй быстро не закончи, когда прямо перед тобой сидят тут всякие и дразнятся, — он погладил Юру по обнаженной ноге. — Запахнись что ли. Но тот сделал вид, что не заметил никаких намеков и попросил: — Послушаешь? Мне надо отправить это сегодня. — Он надел наушники на Володю. Усевшись на пол, тот уперся локтями в Юрины колени и закрыл глаза. Юра, будто загипнотизированный, не мог оторвать от него взгляда: любовался тенями, которые отбрасывали Володины ресницы, ловил тихое дыхание и ждал, когда «Мотив» завершится. — Итак, — сказал Володя наконец. — Звучание старой пластинки осталось. Но теперь в ней появились какие-то пузырьки, как от шампанского. Они там действительно есть? Никаких пузырьков в мелодии не было. Но, как только он нежно погладил Юрино бедро, тот тоже ощутил их — в своей крови. Потянувшись к его лицу, Юра снял очки, водрузил их себе на нос и перед глазами все поплыло: волосы Володи слились в одно темное пятно, пришлось на ощупь водить по ним пальцами. Он подумал: «Насколько же плохое у тебя зрение, Шетцхен, раз ты…» и запнулся — колени опалило горячее дыхание, по ним разошлась волна мурашек. Стало щекотно. И грустно, ведь сейчас Володя грел их точно так же, как дождливой ночью в недостроенном корпусе «Ласточки». Воспоминания манили, но, когда он развязал пояс халата, реальность оказалась привлекательнее — Юра закрыл глаза и отдался ощущениям. — Поцелуй меня, — прошептал Володя несколько минут спустя. Его шепот, будто рокот землетрясения, встряхнул сердце. Юра сжал Володины пряди, и, аккуратно потянув его голову вверх, жадно впился в губы. А нехотя оторвавшись, попросил: — Ну-ка, помоги мне выбраться, — и обняв Володю за плечи, попытался подняться из кресла. Но тот толкнул его обратно. Юра едва устоял на ногах и деланно возмутился: — Минуточку. Чего это ты раскомандовался? У кого очки, тот и босс. — Может тебе еще галстук повязать? — усмехнулся Володя, — у меня есть крас… Какой именно у него галстук: красивый или красный — Юра так и не узнал. Он усадил Володю на диван, устроился сверху, и пылкие поцелуи лишили их всякого желания говорить. Очки Юра так и не снял: опустил на кончик носа и глядел на любимое, расслабленное лицо. От Володиной покладистости пузырьки в крови закипали и лопались. От его ласки сердце грохотало в висках. Юра совсем потерялся во времени, и лишь в полночь спохватился — кроме жарких объятий, в этом мире существуют и другие важные вещи. — Что ж, — протянул он, глядя на часы. — Надеюсь, Штефан простит меня за задержку. У меня была крайне уважительная причина.

***

Штефан одобрил наброски «Мотива города», в том же письме, наконец, прислав сценарий спектакля. И поставил перед Юрой новую задачу — разработать сопровождение для любовной линии Маргариты и Мастера. «Ну, уж с таким-то я точно справлюсь», — решил он и за следующие четыре дня не написал ни строчки. Во время поисков темы города, Юра улавливал хотя бы отзвуки будущего мотива, а теперь не возникало даже намеков на возможные идеи для любовной линии. Снова часами просиживая то за чтением книг и прослушиванием романсов начала двадцатого века, то за пианино — в безрезультатных попытках сочинить хоть что-нибудь, Юра стремительно падал в яму отчаяния. Никак не удавалось взять в толк, в чем именно проблема. Юра прекрасно знал, что за определенные эмоции отвечают определенные комбинации звуков. Он компоновал их, менял  темп и тональность, а собранные словно из деталей конструктора мелодии усложнял. За свою карьеру он научился этому в совершенстве, но теперь старый метод не работал, что-то было не так. Может, дело в таланте? В пресловутой «божественной» искре или неуловимой музе, которая не нужна, если пишешь для рекламы и мыльных опер. Но необходима, когда посягаешь на что-то действительно великое? Уныния добавляло и то, что проработка «Мотива города» застопорилась. Штефан попросил поменять аранжировку, добавить глубины и объема — правки, с которыми Юра часто сталкивался и всегда справлялся. Но все шло наперекосяк: звучало попсово, фальшиво, совершенно не ново. В очередной раз сыграв какую-то чепуху, Юра со злостью захлопнул крышку пианино и, подперев щеку кулаком, буркнул: — Как же просто было раньше: сочинял глупости и радовался. А теперь — стал слишком умным, в этом-то вся и беда… Решив, что от просиживания штанов все равно нет никакой пользы, он оделся и вызвал такси, а по дороге набрал Володю: — Я поехал в Харьков прогуляться. Давай пообедаем вместе? — У меня вот-вот начнется совещание по «Новой Ласточке» — последнее перед презентацией проекта инвестору. — Значит, ее назвали «Новой Ласточкой»? Мне нравится! — Да. Не хочешь заскочить ко мне в офис? Было бы здорово узнать твое мнение. И чтобы ты одобрил. Ведь это наше место, Юр. — Договорились, буду минут через сорок. В приемной его встретила Лера и, пригласив присесть, сказала: — Владимир Львович задерживается, у него важный разговор, — а понизив голос, добавила почти шепотом: — с Брагинским. — Понял… — кивнул Юра, припоминая того самого проблемного заместителя, которым Володя частенько был недоволен. — И как настроение у начальника сегодня? Ругается? — Владимир Львович никогда не ругается, — гордо заявила Лера, расправляя воротник ярко-зеленой блузки. Ровно в это мгновение из кабинета разнесся грозный Володин рык: — Не смей орать на моего архитектора! Юра с усмешкой взглянул на Леру, а та невозмутимо заявила: — Точнее, почти никогда не ругается. Дверь кабинета распахнулась, и в приемную влетел полноватый лысеющий мужичок. Его раскрасневшееся лицо могло бы показаться добродушным, если бы не гримаса злости. Брагинский пронесся мимо, даже не взглянув на Юру, и скрылся в коридоре, хлопнув дверью. Тут же за спиной прозвучал знакомый, совершенно спокойный голос: — Ну что, идем в переговорку? Я готов. Володя привел Юру в большой зал со столом посередине, на котором лежали чертежи. Они представляли собой скорее карты, чем схемы, и казались зашифрованной китайской грамотой с неизвестными символами и аббревиатурами. — А что вы собрались строить здесь? — задумчиво спросил Юра указывая пальцем на пространство, где раньше стоял домик пятого отряда. В предыдущих планах это место пустовало, а теперь Юра заметил там какой-то квадрат. Володя замялся и, несмотря на то, что в комнате никого, кроме них, не было, склонился к Юриному уху и прошептал: — Особый, секретный уголок. Даже не думай смотреть туда, и тем более ходить. Это сюрприз. Все узнаешь, когда будет готово. — Какой же ты славный, Шетцхен. — Юра наградил его нежным взглядом и потянулся обнять, но тут же отшатнулся — дверь переговорной открылась, вошла Лера и положила на стол еще какие-то папки. Одернув свитер, Юра отвернулся и склонился над бумагами.  — Так, ладно, рассказывай, что от меня требуется. Садясь за стол, Володя привычным жестом расстегнул пуговицу на пиджаке, чтобы не смялся. Залюбовавшись этим изящным движением, Юра даже не сразу вник в смысл своей задачи. — Смотри, есть несколько вариантов отделки, но мы с дизайнерами не можем прийти к согласию, на каких остановиться в итоге. Выбери те, что понравились больше всего. — Володя пододвинул к нему каталог. — Мы спешим. Нужно составлять сметы и закупать стройматериалы, чтобы успеть привезти их до начала распутицы. Иначе машины будут увязать в почве. Справившись за полчаса, а после заказав еду из вьетнамского ресторана, они пообедали прямо в кабинете Володи. Покинув офис ближе к двум, Юра все-таки решил прогуляться — и спустился в метро. Вышел на случайной станции красной ветки где-то в спальном районе неподалеку от промзоны. Он и раньше так делал: чтобы сменить обстановку, уезжал в незнакомую часть Берлина и бродил там по несколько часов. Вот и теперь, шагая в наушниках, с любопытством разглядывал грязный асфальт и панельные пятиэтажки. Упорно старался думать о любви Маргариты, о ее тщетных попытках спасти Мастера от депрессии и творческого кризиса. Но мысли то и дело ускользали, переключались на какую-то ерунду. Спустя полчаса бесполезного шатания стало вдруг понятно, что прогулки по дворам на окраинах Харькова могут быть не столько вдохновляющими, сколько опасными. Заметив неодобрительные взгляды мужиков, пьющих пиво на лавочке у подъезда, Юра запоздало сообразил, что его модный образ — бежевое пальто, бирюзовый шарф и сережка в ухе — жители тракторозаводского района по достоинству не оценили. Юра свернул к метро, но обнаружил, что заблудился среди одинаковых домов, и теперь понятия не имел, где это метро находится. Стоило бы спросить у кого-нибудь дорогу. Навстречу как раз шла немолодая женщина в слегка плешивой шубе — выгуливала на поводке маленькую, похожую на крысу, псину, которая разразилась сатанинским лаем, едва завидев Юру. А женщина, окинув его с ног до головы презрительным взглядом, развернулась и направилась в другую сторону. «Ну просто замечательно, — подумал Юра. — И что теперь? Звонить Володе и просить забрать меня? Ну нет уж, Юрка, давай как-нибудь сам выруливай». Ко всему прочему начинало смеркаться, а он замерз. Но вот у небольшого ларька заметил высокого грузного мужчину в спортивной куртке и кепке, дымящего сигаретой. «Ну не может же каждый встречный быть ко мне агрессивно настроенным!» — решил Юра и подошел к нему. — Здравствуйте. Не подскажете, как дойти до метро? Мужчина сперва с ухмылкой посмотрел на его заляпанные грязью светлые кеды и брюки, а подняв взгляд к его лицу, нахмурился. «По-моему, меня сейчас будут бить», — мелькнула мысль. Но вдруг брови мужчины резко поползли вверх, и он воскликнул: — Юрец? Ты, что ли?! Юра оторопел и уставился на него: черты, и правда, смутно знакомые, но кто это такой — ноль вариантов. — Ну ты чего? Шурик же я! Вообще не узнал? Паззл сложился вмиг. В памяти всплыли подробности из старых писем — да, кажется, там как раз шла речь про женитьбу и переезд в другой район. — Ничего себе! Привет! — Юра крепко пожал протянутую руку, а Шурик еще и похлопал его по плечу так, что ноги едва не подогнулись. Сложно было поверить, что жилистый прыщавый подросток с кривыми зубами, живущий по соседству на Чеботарской, и этот лысеющий мужик с широченными плечами и пивным пузом — один и тот же человек.  — Ты какими судьбами здесь оказался? Вроде ж в Германию свинтил! — Долго рассказывать… — протянул Юра. — Я вообще никуда и не спешу, — заверил Шурик и завалил вопросами: — А ты? Занят? За такую встречу и выпить не грех, да? Может, ко мне? Жена с сыном у тещи торчит, как насчет бутылочки неплохого крымского коньяка? — Он, прямо как в детстве, щелкнул языком и залихватски подмигнул. Этот жест подкупил Юру. — Не вижу причин отказываться. Спустя пять минут Шурик привел его к себе в квартиру — вполне уютную, хоть и требующую ремонта. Старая советская мебель, сервизы в серванте, обои в цветочек. Заметив, как Юра оглядывается, Шурик, будто смущаясь, пожал плечами: — Ну, как говорится, чем богаты — тем и рады. У вас, в Европе, все, наверняка, красивее. Но я на заводе работаю, зарплата не ахти, сына в следующем году в институт отправлять… — Шурик, брось! Я, может, и выгляжу необычно, но в душе я все та же босота с Централки. Юра считал так искренне: да, композиторство, да, жизнь в Германии, но внутри он прост, как пять копеек. Впрочем, следующие два часа показали: различий между ним и другом детства гораздо больше, чем общего. Пока Шурик носился по квартире в поисках стаканов и тарелок, Юра написал Володе в ICQ, чтобы предупредить, где и с кем находится. «А не боишься, что этот Шурик может обидеть тебя? Много лет прошло все-таки, ты изменился…» — пришел ответ. «Обидеть? Володь, мы же друг друга с пеленок знаем!» «Знали. Дай мне его адрес, чтобы я не переживал». Юра закатил глаза: «Ладно, сейчас спрошу». Он не обратил внимания, когда Шурик успел наполнить две рюмки. Они чокнулись, выпили — коньяк и правда оказался недурным. — А скажи свой адрес.  — Тебе зачем? Понимая, что ответ: «Мой мужчина не доверяет тебе и боится за меня» как минимум Шурика озадачит, Юра соврал: — Я же заблудился, вот и интересно, где меня носит. —  Улица Мира тридцать шесть — тут до метро минут пятнадцать. Ты был недалек от цели, но потом споткнулся о меня, — хохотнул Шурик, наливая еще. — Ну, начинай: что произошло у тебя за все эти годы? Первый же вопрос поставил Юру в тупик. Не стоит, наверное, вот так сходу посвящать Шурика в подробности личной жизни? Ответ получился крайне обтекаемым: — Как-то так… Учеба в консерватории, потом — работа над саундтреками. — Значит, ты не бросил музыку? — Ну да, я композитор. — Композитор! — воскликнул Шурик своим басом так громко, что Юра вздрогнул. — И что ты сочинил? Чтобы перечислить собственные достижения много времени не потребовалось. — В основном реклама. И десяток саундтреков для мыльных опер на телеке. И еще для двух фильмов. — Ого! И как называются?  Юра вздохнул и перечислил, не уточняя, что эти ленты даже в Германии не снискали особой популярности, не говоря уже об остальном мире. Шурик хмыкнул. — Ну, ясно. — Слушай, но ведь не факт, что в неизвестном кино плохая и некачественная музыка… — попытался оправдаться Юра, но Шурик махнул рукой: — Юрец, я все понимаю! Не каждому же фильму «Гарри Поттером» быть. — Он  расплылся в хмельной нежной улыбке, которая на его полном красном лице выглядела комично: — У меня сын больно уж этого Поттера любит. — Я сейчас работаю над сопровождением для спектакля по «Мастеру и Маргарите», гастроли будут по всей Германии. — М-м-м… — протянул Шурик, разливая коньяк уже в четвертый или пятый раз. — У нас каждый второй театр ставит «Мастера», частенько вижу афиши. Никогда, правда, не ходил, я и книжку-то не читал. И правда, этот спектакль идет в сотнях городов, но ни одна конкретная постановка еще не прославилась на весь мир. Так с чего Юра взял, что та, над которой работает он, окажется лучше других? Может, не стоит возлагать на нее больших надежд? Ведь с провалом «Мастера» провалится и Юра. Из потока грустных мыслей его вырвало сообщение Володи: «Ты забыл про адрес?» Быстро напечатав ответ, Юра решил увильнуть от огорчающей темы: — Лучше расскажи что-нибудь о себе. — Да особо-то и нечего. Женился, ребенка завел, технарь закончил, на завод устроился. Так и батрачу там по сей день. Дом-работа-дом. — Хобби какое-нибудь есть? — Ну, в гараже с «Жигулем» своим ковыряюсь. Он не ездит уже лет пять, а я все этот конструктор разбираю, собираю, в надежде воскресить давно погибшее. — Это тоже дело хорошее… — Куда уж мне до тебя… — протянул Шурик и опять свернул к теме музыки: — Слушай, ведь настоящие композиторы сочиняют что-то свое? Есть, чем похвастать? «Настоящие композиторы, — про себя повторил Юра. — А если не сочиняют, значит, не настоящие?» Но вслух ответил: — Иногда. В прошлом году даже в турне ездил с соавтором: я дирижировал, а он — пел. — Дашь автограф? — ехидно спросил Шурик. — Да ну, зачем? — Юра смутился и лишь затем понял, что это была шутка. Стало неловко, и он опрокинул в себя стопку коньяка, подавился и закашлялся. — Ну так и с чем вы гастролировали? — С симфонией, — просипел Юра. — Точнее, не совсем. Когда-то задумывали ее, как симфонию, но в итоге получился объединенный общей темой альбом. — М-м-м… — снова протянул Шурик. — И о чем же там поется? — Скорее «о ком»… О Володе, конечно — именно трепетные воспоминания когда-то вдохновили Юру и дали первые ростки будущей мелодии. Правда, ее финальная версия, сотни раз переделанная и перешитая Юргеном, была явно не о той любви. Впрочем, посвящать во все это Шурика вряд ли стоило. Но он продолжал допытываться: — Ну так о ком? — О юности и моей первой любви. — Оу, да ты романтик. И кто же она? Юра стушевался и, вдруг ощутив прилив необъяснимого стыда, брякнул: — Да так... Кое-кто из пионерского лагеря. — Из «Ласточки»? А почему ты о ней никогда не рассказывал? — Ну это не особо важно… В груди всколыхнулась волна презрения: «Не особо важно? Да важнее него в твоей жизни нет ничего, придурок!» Что Юра сейчас сделал? Откуда взял этот стыд? Зачем соврал, да еще и так: заменив Володю абстрактным «кое-кем»? Единственный раз Юра использовал такие идиотские эвфемизмы — давно-давно, когда еще совсем не разбирался в себе и пытался признаться в чувствах Володе, прикрываясь несуществующей «девушкой со двора». Но с тех пор прошло много лет. Даже перед родителями Юра никогда не разыгрывал подобных спектаклей, а почему теперь начал? — Слушай, коньяк закончился, сгоняем в магазин за добавкой? — явно не замечая, что с Юрой творится неладное, спросил Шурик. В этот момент зазвонил телефон, на экране высветилось Володино имя. Юра сглотнул горькую слюну, чувствуя, как душу прожигает виной. — Знаешь, я, наверное, уже пойду. Стоило подняться, как опьянение резко ударило в голову. Пошатываясь, он дошел до двери, обулся и попрощался, из последних сил выдавливая улыбку. На улице, наконец ответив на звонок, Юра закурил сигарету. Пространство перед глазами тут же поплыло и закружилось. — Ты находишься по тому же адресу, который скидывал? — раздался в трубке взволнованный голос Володи. — За тобой приехать? — Шетцхен, все нормально, я возьму такси… — сказал Юра и упрямо зашагал по направлению к метро — по крайне мере он думал, что идет куда надо. — Мне от офиса до тебя полчаса пути, можешь подождать? — Не могу! Перестань уже меня контролировать, я что, сам не разберусь? — Он сбросил вызов. На самом деле Юра, конечно, злился не на Володю, но и видеть его сейчас не хотел. Сейчас Юра предпочел бы не видеть даже самого себя. «Не прощу тебе этого, придурок! Не прощу!» — думал он, бредя через какой-то заснеженный парк, по щиколотку утопая в грязном подтаявшем снегу. Чего конкретно Юра себе не простит, в пьяном сознании сформулировать не удавалось, но он упорно продолжал мысленно ругаться, а в какой-то момент даже начал бормотать вслух. Наконец, спустившись в подземку, он обессилено плюхнулся на жесткое сиденье в вагоне. Упираясь затылком в холодное стекло, окинул взором немногочисленных пассажиров. А те в свою очередь — пялились на него. Да, выглядел он нелицеприятно: кеды покрытые толстым слоем грязи, мятое, испачканное пальто, кое-как повязанный шарф, еще и ощутимый коньячный шлейф да пьянющие глаза. «Небось представляют, что я еду с какой-то дикой вечеринки, где бухал в компании каких-нибудь извращенцев… Да с каких пор меня интересует чужое мнение? Почему много лет не заботило, а теперь вдруг взволновало?» Следом пришла другая мысль: «Черт, я наорал на Володю и бросил трубку. Наверняка он сейчас в панике». В голове тут же всплыл образ из сна — обожженные руки, пар, кипяток. Юра полез за телефоном, но выяснилось, что в харьковском метро не ловит мобильная сеть. Он выскочил на следующей станции и понесся на улицу. Звонок раздался, стоило подняться в переход, — видимо, Володя получил сообщение, что абонент снова появился в зоне доступа. — Юра! Где тебя носит, черт подери? — У автовокзала Гагарина. — Какого лешего ты там забыл?! Я сейчас приеду! Вокруг толпился народ: гремели чемоданами пассажиры, галдели продавцы стихийного рынка, из ближайших кафе орал какой-то вшивый шансон, сигналили клаксонами машины. Юра стоял среди какофонии и хаоса, как истукан, а шум и движение словно текли мимо него. Он не понял, сколько прошло времени — минута или час, но вдруг его схватили за плечи и развернули на сто восемьдесят градусов. Сфокусировав взгляд и увидев Володино лицо, Юра невпопад сказал: — О, здорово… — так, будто вовсе не рассчитывал его здесь увидеть.  — Что с тобой? Ты почему не дождался меня? — Хотел уйти. Я принял правила несправедливой игры, понимаешь? Ни за что себя не прощу. — О чем ты? — Об этом. — Юра коснулся Володиного запястья и, скользнув пальцами ниже, сжал ладонь, уверенный, что тот сейчас же выдернет руку. Володя сглотнул и оглянулся через плечо — стоящая возле цветочного ларька девушка нагло пялилась на них. Юра сделал шаг назад, но вдруг, несмотря на косые взгляды, Володя наоборот притянул его к себе и крепко обнял. Окутанный пеленой любимого запаха, Юра ощутил, как уже в следующую секунду напряжение, сковывающее душу, ослабло. — Ты выглядишь так, будто не с другом встречался, а даже не знаю… Поехали домой? Юра кивнул и, поддерживаемый Володей под локоть, поплелся к машине. Весь путь они молчали. И лишь часом позже, когда Юра, так и не сменив грязной одежды на домашнюю, ковырялся вилкой в тарелке с пловом, Володя попросил: — Поделись со мной, пожалуйста. — Едой? — Юра, даже не подняв на него взгляда, качнул головой и отодвинул от себя тарелку. — Чувствами… Но ни объясняться, ни  придумывать отговорки не хотелось. Лучше бы вовсе забыть сегодняшний день, вычеркнуть, удалить из жизни. Очень вовремя у Володи зазвонил мобильник. В напряженной тишине звук показался каким-то слишком истерическим, будто рингтону можно настроить уровень истерики. «Маша, не иначе», — мелькнула в голове мысль, которую Володя тут же подтвердил. — Угадай, кто звонит?.. Взяв трубку, он секунд десять подержал ее у уха, прислушиваясь и явно не понимая, что ему говорят. Затем положил телефон на стол и включил громкую связь. Из динамика послышались всхлипы, среди которых удалось разобрать лишь: — Что с ним происходит?.. Почему он мне сразу не признался? — С сыном? — нахмурившись, протянул Юра, но Маша продолжала скулить. Володя осторожно попросил ее успокоиться и объяснить хотя бы парой слов, что случилось. Но когда это не возымело эффекта, Юра прикрикнул: — Выпей стакан воды и расскажи нормально! Спустя несколько секунд копошения Маша судорожно вздохнула и, хлюпая носом, начала: — Этого мальчика, в которого Дима якобы влюбился, зовут Толей. И только что ко мне приходил его отец… Огромный суровый мужичище! Стоит у меня на пороге и орет: «Держи своего извращенца подальше от Толика, иначе я твоему пидору не только рожу разукрашу, но и ноги сломаю!» Обменявшись с Володей напряженными взглядами, Юра спросил: — Тебя-то он не обидел? — Обидел конечно! — воскликнула Маша. — Меня прямо на месте чуть инфаркт не хватил! У него такое лицо было — вот-вот на меня накинется… Но он ушел. И я у Димочки выяснила, что в феврале этот козел застукал их, когда они целовались. И избил моего сына! А своего запер в квартире и не выпускает даже в школу. — С Димой сейчас все хорошо? — вклинился Володя. — Наверное. Он в комнате закрылся. Оказывается, все это время Димочка ходил, словно в воду опущенный, потому что скучал! И попытался сегодня утром… прямо туда… думал, что Толин отец на работе, ан нет… Хорошо, хоть не убил Димочку, а только наорал и вышвырнул… И вот теперь приперся со мной разбираться… — Маша снова сорвалась на рыдания и простонала: — Я не понимаю, как мне жить. — Сидеть на месте и не дергаться, — приказал Юра, вскакивая со стула. — Мы скоро приедем. Когда в трубке раздались короткие гудки, Володя посмотрел недоверчиво. — Ты разве в состоянии разбираться с чужими проблемами? Только что из тебя слова вытащить невозможно было, а тут… — Не до моей грусти сейчас. Дело не терпит отлагательств! — заявил Юра бодро. И вправду, новости от Маши пронеслись в голове ураганом и прогнали все мысли о Шурике. Казалось, даже в глазах просветлело и алкоголь выветрился. Снимая машину с сигнализации, Володя поинтересовался: — Есть идеи, чем мы  сможем помочь? — Не знаю. Выясним. — Юр. — Он нежно сжал его руку. — С тобой все в порядке? А тот в ответ лишь улыбнулся. Спустя час они припарковались у ветхой девятиэтажки где-то во дворах Салтовки. Дверь им открыла невысокая женщина в пестром платье, которую Юра сразу узнал. Встряхнув светлыми волосами, Маша повисла на шее у Володи: — Я так рада, что ты здесь! А когда вслед за ним в прихожую шагнул Юра, она, счастливо пискнув, бросилась обнимать и его: — Конев! Сколько лет, сколько зим! Неужели, правда ты? Похлопывая ее по спине, Юра поймал ироничный взгляд Володи. И, проходя за суетящейся Машей в квартиру, шепотом спросил: — Что? — Леру за пять минут покорил, а Машу — за одну. Умеешь же. В кухне их окружил божественный аромат, аж желудок свело от голода, — на плите, побулькивая в огромной кастрюле, варился борщ. На обеденном столе между тарелкой с фруктовой нарезкой и открытой коробкой шоколадных конфет стояла бутылка клюквенной настойки. А на диванчике, с чашкой чая в одной руке и стопкой в другой, расселась яркая кудрявая шатенка в леопардовом свитере. Володя неприветливо буркнул ей: — И ты тоже здесь? У вас тут случайно Иры с Женей нигде не завалялось? — Здрасьте, — бросила шатенка. — Это Полина, — пояснил Володя. — Не узнал? — Клубкова? Серьезно? — воскликнул Юра. — Серьезно, — ответила та, ловким движением опрокинув в себя рюмку настойки. Он рассмотрел ее повнимательнее: покатые плечи, высокий рост, большие зеленые глаза, под которыми сквозь слои тонального крема проступали темные круги. Шатенка хитро прищурилась, и Юра без лишних слов понял — это действительно она, Полина из «Ласточки», одна из троицы ПУК, подруга Ульяны и Ксюши. — За это надо выпить! — Юра плюхнулся рядом с ней на диван. Маша достала еще две стопки и подмигнула Полине, чтобы наполнила, но Володя отказался: — Я за рулем. — Окинув Юру строгим взглядом, он мягко попросил: — И ты сильно не налегай… На сегодня уже достаточно. Юра сделал вид, что не расслышал. Забота — заботой, но он не ребенок, чтобы его воспитывать. Натянуто улыбнувшись, Маша спросила: — Кому борща? Не отказался никто. В воздухе висело напряжение. Володя подозрительно косился на Полину до тех пор, пока та, фыркнув, не попросила: — Ну хватит уже, ради бога! В отличие от Жени и Иры, я с тобой не ссорилась. Но, да, и не заступилась, признаю. Володь, честное слово, мне совершенно плевать, как ты живешь и, тем более, с кем спишь. Нравится — пожалуйста. — Спасибо, что разрешаешь, — язвительно ответил тот. — Обращайся! — А ну-ка прекратите! — воскликнула Маша. — Мы здесь собрались не отношения выяснять. — Действительно, — вяло протянула Полина. — Уже два часа торчу тут неведомо зачем, а я, вообще-то, девушка занятая, у меня бизнес. — Что за бизнес? — с искренним любопытством поинтересовался Юра. — Магазины нижнего белья, — пояснила Полина, гордо вздернув подбородок. — То есть салоны. Бутики. — Ой да ладно тебе, подруга, — бросила Маша. — Не такая уж ты и занятая: назначила заместителя и гуляешь. — В этом и весь смысл работы на себя. Я настроила процессы так, что они рулятся автоматически. — Ладно, давайте уже по делу, — вклинился Юра. — Где, собственно, виновник торжества? — Димочка? Сидит в своей комнате и выходить отказывается. — Ну, как говорится, если гора не идет к Магомеду… — Юра поднялся с диванчика, а Маша, явно уверенная, что ее сын не присоединится к ним ни за какие коврижки, равнодушно пожала плечами: — Прямо по коридору, вторая дверь слева. За ней рычала музыка: под вой электрогитары и грохот барабанов мужской голос истошно орал про сломанные крылья, затихающее биение сердца и крадущуюся за спиной смерть. Юра постучал. Реакции не последовало. Он осторожно подергал ручку — не заперто, — и заглянул внутрь. Дима лежал на кровати, приложив руку ко лбу, устремив горестный взгляд в потолок. Черные штаны, черная футболка с пентаграммой и кровавыми разводами, черные крашенные волосы разбросанные по подушке — весь его вид словно кричал «бойтесь меня, не приближайтесь ко мне». Но Юра так умилился, глядя на эту картину, что не смог сдержать улыбки. Наконец, заметив гостя, Дима уставился исподлобья. — А вы еще кто такой? — Я — Юра, — представился тот, жестом попросив сделать музыку потише. Дима закатил глаза, но все же встал с кровати и, подойдя к столу, щелкнул мышкой, чтобы поставить проигрыватель на компьютере на паузу. — Спасибо. Пойдем, посидишь с нами. Поговорим. — Блин, да чего вы все от меня хотите?! — Дим, мы не собираемся тебя переубеждать или заставлять что-либо делать. Но твоя мама сильно переживает, а успокоить ее можешь только ты. Тот сложил руки на груди, демонстративно отвернулся и стоял так пару минут. Юра продолжал прятать улыбку, но получалось плохо — мимикой и жестами суровый неформал уж очень напоминал свою чувствительную мать. Видимо, ждал, пока Юра сдастся, но сдался сам — тяжело вздохнул и потопал в кухню. А молча сев за стол, нахохлился, будто воробей. — Как тебе это удалось? — удивилась Маша, на что Юра лишь загадочно подергал бровями. — Димочка, борщ кушать будешь? — Не буду. — А клюквенную настойку? — подколол Юра. — Буду! — отозвался Дима мгновенно, наконец подняв взгляд на окружающих. — А я смотрю, Юрец с возрастом не утратил талантов, — подметила Полина. — Все так же умеет найти подход к молодежи. На слове «молодежь» Дима поморщился, и Юра воскликнул: — Дискриминаторша! Он уже взрослый, серьезный мужчина. — Так еще хуже, — пробурчал «серьезный мужчина». Полина пихнула Володю локтем в бок и заговорщицки подмигнула: — Будет хорошим папой. Юра не смог сдержать смеха, Дима стукнул себя ладонью по лбу, а Володя прошептал что-то похожее на: «какой стыд». Атмосфера за столом немного разрядилась. Маша расправила плечи, Володя смотрел на Полину не столь сурово. А Юра, расслабленный, будто на дне рождения, наполнил еще одну стопку до краев и, осушив ее, произнес: — Так, ладно. Давайте обмозгуем сложившуюся ситуацию. Мне очень не нравится, что какой-то гомофобный тип знает, где живет Маша, и может в любой момент… — Слушай, — перебив, сказал ему на ухо Володя, — притормози с алкоголем, ты с середины дня на рогах. — Я способен себя контролировать, Шетцхен! — Зло зыркнув на него, Юра ощутил, как внутри поднимается волна давно забытого раздражения. Подавив ее, он как ни в чем ни бывало продолжил, чувствуя, что говорит интонациями Йонаса. — С этой чертовой гомофобией нужно бороться! Нельзя допускать повторения подобного в будущем, поэтому предлагаю разработать план. — И как ты с ней бороться собрался? — вклинилась Полина. — Юрец, тут у нас не Европа и не твой Бремен с петухами и трубадурами, зато ослов хоть отбавляй. Толин батя пришлепнет тебя одной левой, и даже милиция встанет на его сторону. Нашему Димочке просто следует выкинуть из головы всякую дурь и не соваться больше куда не зовут. — Клубкова, в тебе сдох романтик. — Во мне вообще все мертво, — мрачно подтвердила она. — Такова реальность. — Но они учатся в одной школе… — напомнил Володя. — В одном классе, — уточнила Маша. — Эй! А мое мнение кого-то интересует? — возмутился Дима, но быстро скис. — Толика, видимо, переведут в другую школу… От того, сколько грусти было в его словах, Юрино сердце сжалось. Маша сочувственно улыбнулась: — Может, оно и к лучшему, сынок? Поверь, стоит Толе исчезнуть, ты уже через неделю о нем забудешь. — Она погладила Диму по плечу, но тот одернул руку. — Сейчас кажется, что твои чувства навсегда… но и не заметишь, как эти дурь и баловство выветрятся из головы. Поймав красноречивый взгляд Володи, Юра протянул: — Баловство… Маша, не надо недооценивать силу первой влюбленности. Та цокнула языком. — Не судите остальных по себе! Дима окинул компанию непонимающим взглядом, но ответом ему послужила тишина — все собравшиеся за столом усиленно думали, что еще можно сделать, но решения, очевидно, не находили. — Похоже, мы в тупике, — заключил Володя. — Остается только ждать, что произойдет дальше. Но Дима, — он строго посмотрел на него, — мы настоятельно просим вас с Толей не делать резких движений. Не надо никого провоцировать. Да, ты у нас человек с характером, но это по-настоящему опасно: и для тебя, и для твоей мамы, а больше всего — для Толи. Дима фыркнул и, резко вскочив, воскликнул: — Разве вы вообще способны понять?! — Он пулей вылетел из кухни и громко хлопнул дверью комнаты. Маша печально вздохнула. — В какой же момент я упустила своего сына? Он рос хорошим мальчиком… Юра стиснул ее теплые тонкие пальцы. — Дима и не стал плохим. Не вини себя, просто возраст трудный, а такие обстоятельства, — Юра кивнул в прихожую, — не каждый взрослый выдержит. Кухня погрузилась в молчание, пока, спустя несколько минут, его не нарушил Володя. — Нам пора домой. А вам желательно выспаться. Может быть, завтра ситуация прояснится. Юре хотелось бы возразить, предложить другие варианты, но думать больше не получалось — последний час будто высосал из него все силы. — Поехали, — кивнул он. — Поль, защитишь Машу, если что? — Спрашиваешь! — хищно усмехнулась Полина. — И не таких мужиков на лопатки укладывала. По большей части фигурально, но я и буквально могу. По дороге домой Юра начал проваливаться в дрему, но Володя вырвал из нее, спросив: — Ты заметил шрамы у Димы на запястье? — Нет. Что за шрамы? — Пара тонких зарубцованных порезов поперек вен. Скорее всего Маша их уже видела, но все равно стоит ей сообщить. — Думаешь, попытка суицида? — встревожился Юра. Володя ответил спокойно: — Маловероятно. Когда-то читал, что подобные вещи подростки часто делают для привлечения внимания. Или чтобы подавить сложные чувства — как было у меня. Только мой способ не оставлял следов. От его ровного тона повеяло холодом — у Юры по коже поползли мурашки. — Кошмар… — вздрогнув, сказал он. — А вдруг ты ошибаешься? Вдруг Дима так сильно страдает, что может всерьез… Но Володя внезапно воскликнул: — Самоубийство — это жуткий эгоизм и слабость! Юра не ожидал настолько эмоциональной реакции. — Кому как не тебе знать о состояниях, — осторожно заметил он, — когда до того плохо, что человек физически не может себя контролировать и не задумывается, эгоистичен его поступок или нет. Разве ты совсем не испытываешь жалости к тем, кто… — Нет, Юр, если человек находится в нормальных повседневных обстоятельствах, а не в плену, под пытками или еще черт знает где, то подобные вещи вызывают во мне только раздражение и презрение. И уж никак не жалость. Если кому-то наплевать на свою жизнь и он готов убить себя, ему следовало бы вспомнить об окружающих людях, которые его любят, и выжить ради них. — Он хотел сказать что-то еще, но за поворотом уже замаячил дом. Они молча зашли, молча умылись и отправились в постель. Казалось, будто Володя злится на него — давно Юра не засыпал с таким гадким ощущением. А открыв глаза, обнаружил, что уже почти полдень, а мягкое и теплое рядом — это Гердин пушистый бок, а не Володя. Тот уже давно ушел на работу. Странно, что Юра не проснулся от поцелуя, которым Володя обычно будил его по утрам. Видимо сегодня похмельное забытье оказалось сильнее нежности любимых губ. Под надзором собаки Юра умылся и прошелся по кухне. Найдя оставленный Володей завтрак, съел его полностью, так и не утолив голода. Но странное чувство тревоги не давало приготовить добавки. Юра проверил телефон. Володя писал в девять утра: «Как ты? Уже работаешь?» Следом шло еще несколько сообщений: «Ответь мне как можно скорее, пожалуйста. Не могу выкинуть из головы вчерашний вечер. Твои перепады настроения я заметил уже давно, но последний совсем уж странный, будто ты пытался спрятаться в Машиных проблемах от какой-то своей». «Мне показалось?» И финальное — в полдвенадцатого: «Юр?» А тот и не знал, что ответить — ведь всегда был таким, вчерашнее состояние отличалось от обычного, пожалуй, только дозой выпитого алкоголя. Но Володя явно переживал. «Проспал до обеда, представь. Со мной все в порядке». «Не хочешь поговорить об этом?» — Не хочу, — сказал Юра вслух, и только задумался, как избежать прямого отказа, Володя написал: «Я в “Ласточке”. Жду тебя». Если ему приспичило, все равно добьется своего. Оттягивая разговор, можно лишь выиграть время. Но зачем? Сказать Юре нечего, но и скрывать — тоже. Тем более сейчас, с легким недомоганием от похмелья и чувством нехватки утреннего поцелуя, увидеть Володю хотелось очень сильно. «Иду». «Я у эстрады. Только надень, что не жалко выбросить и сапоги обуй. Тут такая грязища». Приближаясь к лагерю Юра услышал скрежет и лязг, а оказавшись в лесу, полностью погрузился в какофонию звуков: громыхал трактор, жужжали бензопилы, трещали падающие деревья, переругивались снующие туда-сюда рабочие, даже жижа под Юриными ногами весело чавкала. Володя сидел прямо в пальто на поваленном постаменте памятника Портновой, пытаясь вытереть о клочки высохшей травы офисные туфли. Вокруг больше не было ни домов, ни флагштока, ни площади — старые плиты где-то вздыбились, где-то валялись крошевом вперемешку с грунтом и щепками. Даже любимая яблоня лежала сломанной на развороченной шинами земле. — Знаешь, Шетцхен, — сказал Юра, устраиваясь рядом с Володей. — Если ты продолжишь портить одежду в том же духе, мы разоримся на химчистке. Помнишь, сколько заплатили за нее после предыдущей прогулки по лагерю? Володя вяло улыбнулся. Он быстро взглянул Юре в лицо и кивнул на то, что еще недавно считалось кинозалом, а теперь высилось грудой досок и кирпичей. — Как тебе? — Грязно. Грустно. — Не жалеешь? Юра повернулся к Володе, и сердце сжалось: ссутуленный, задумчивый, он обхватил свои плечи руками — явно мерз. — Жалею, — кивнул Юра, — тебя. — А я — тебя. Что случилось, Юр? — Ничего нового не скажу. Ты давно все заметил и понял — я очень устал от музыки, и настроение у меня действительно нестабильное. Но не пугайся, это просто творческий кризис. Нужно лишь отдохнуть и развеяться. Володя улыбнулся снова, но на этот раз искренне, будто с облегчением. — Поэтому ты так переживаешь за Машу? — Ну да… Знаешь, Володь, однажды ты уже помог мне справиться с тяжелым кризисом… — Когда? — нахмурился он. — В восемьдесят шестом. Я приехал в «Ласточку» и на этой самой площади влюбился в тебя. — Юра коснулся складки между бровей Володи. Из-за бегающих повсюду рабочих пришлось сделать вид, будто убирает грязь с его лица. — Ты и теперь рядом, значит, мы со всем справимся. Хочешь, чтобы я остался до конца строительства «Новой Ласточки»? — А ты сможешь?  Учти, хоть мы и спешим, оно займет много времени. — Смогу. По крайней мере, пока меня не потребуют на репетиции. Эти слова теплым ветром прогнали тревогу: Володя в миг преобразился и посмотрел на Юру ласковым, полным надежды взглядом, а тот поверил и себе, и в себя. А вечером сел писать лейтмотив линии Маргариты и Мастера. Цепляясь за воспоминания о любви к Володе, Юра надеялся, что они, как и много лет назад, согреют сердце, вдохновят, пробудят десятки эмоций, которые удастся превратить в новую мелодию. Но почему-то теперь это не работало. Третьи сутки слушая тишину комнаты и тишину внутри, Юра испугался, что не заработает больше никогда. Казалось, его окутало серой плотной вуалью: он смотрит сквозь нее — и краски мира блекнут, он ощущает сквозь нее — и каждое чувство притупляется. «Просто творческий кризис» — говорил Юра. Похоже, не просто. Но откуда кризису взяться? Ведь Юра жил идеальной жизнью: каждый день засыпал рядом с любимым, работал в покое и комфорте, гулял по местам детства и юности. Почему между ним и музыкой выросла настолько высокая стена? В полном смятении он открыл ноутбук, нашел в ICQ контакт Юргена и напечатал: «Привет. Я пришел к тебе за советом. Сопровождение к “Мастеру” застопорилось, да и вообще у меня ничего не пишется. В голове пустота, интуиция молчит, ноты друг к другу не цепляются. Во времена нашей совместной работы ты направлял меня, подсказывал, с какой точки начать рисовать произведения. Подскажи и сейчас».